• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Ркаил Зайдулла

    Хан и поэт


    1

    Массивная дверь медленно, словно сама собой, отворилась. Откуда-то из глубины прозвучал надтреснутый, хрипловатый голос:
    — Именем Аллаха, хозяина нашего и господина, судьи всем судьям, казий Бадретдин-ас-Суари!
    Через порог, тяжело волоча ноги, переступил казий города Сарая.
    Он еще пытается держаться с подобающей сану величавостью, но величавость эта ничего, кроме усмешки, вызвать не может. Стар казий, спина его согбенна, лицо напоминает сморщенное яблоко. «Сколько же ему лет? — подумал Бирдебек. — Он ведь был казием еще во времена незабвенного Узбека».
    Казий отвесил поклон, при этом едва не опрокинувшись навзничь. Затем тяжело опустился на низкую кушетку, молитвенно сложил ладони перед лицом.
    Бирдебек в ответ быстро провел ладонями по лицу и недобро усмехнулся:
    — Ну, довольно, довольно, хромец. Что-то ты больно благочестив стал. Уж не умирать ли собрался?
    Казий, уже привыкший к грубым выходкам нового хана, промолчал, скрыв за седой бородой обиженно поджатые губы. В кого он такой? Не в отца, не в мать. Жители Сарая уже боятся его и не любят. По городу давно ходит слух, будто смерть Джанибек хана случилась не без его, Бирдебека, участия.
    Разумеется, хана и должно бояться, но страх этот должен непременно быть обернут покрывалом любви и восхищения.
    Присутствие казия начало раздражать хана.
    — Ну, — нетерпеливо молвил хан.
    — Мой повелитель, — казий вновь смиренно склонил голову, — в городе объявился некий нищий поэт...
    — Велика новость. Все эти дервиши, нищие поэты, богомольцы давно уже заполнили город доверху. Плюнь — на поэта попадешь. Дармоеды!
    Казий украдкой усмехнулся. Он знал, что некогда в молодости Бирдебек баловался стишками; когда был наместником в Ширване, он, бывало, любил окружить себя компанией стихотворцев. Слыхивал и про то, что над его бледными байтами порой открыто посмеивались.
    Видимо, именно потому Бирдебек, взойдя на трон, невзлюбил поэтическую братию, как давних своих обидчиков. Иным людям, увы, свойственно возненавидеть то, что самому не по зубам.
    — Среди них разные есть, — казий шумно вздохнул. — Тот, о ком я говорю, некий Ахмед Булгари, мутит народ на базаре, болтает невесть что. Поучает, как надобно страной править.
    Бирдебек побелел от внезапного гнева.
    — В Салкын таш его! (Салкын таш — тюрьма в городе Сарае.)
    — Он уже взят под стражу. Но тут есть одна загвоздка... Я, собственно, затем и пришел.
    — Какая загвоздка?
    — Очень уж он на тебя похож, хан. Просто — две капли воды.
    По пальцам хана, сжимавшим подлокотники трона, пробежала нервная судорога.
    — На хана никто похож быть не может!
    — Это разумеется, — поспешно молвил Бадретдин, не отрывая глаз от ковра, вышитого персидскими искусницами. — На небе — Аллах, на земле — хан. Однако велика сила Аллаха, он волен и оборванцу придать облик венценосного хана. Я, конечно, могу сгноить его в зиндане, могу голову с плеч снести. Однако без твоего ведома, великий хан, я на это решиться не в силах. Еще раз говорю: невиданное сходство, просто как близнец.
    Некоторое время Бирдебек молча размышлял. Может ли один человек как две капли воды походить на другого? Не знак ли это Всевышнего? Или это кровь наших дальних предков сыграла с нами шутку? Ведь донесло ветром времени семя великого Чингиза с берега одного моря до берега другого. Разумеется, Бирдебеку достаточно рукой махнуть, и голова этого несчастного покатится, как перекати-поле. Впрочем, это успеется.
    — Приведите-ка его сюда, сам погляжу, — сказал он. Бадретдин тяжело поднялся и, прихрамывая, направился к выходу.
    Массивная дверь закрылась за ним сама собой.
    Хан покинул трон и принялся неторопливо прохаживаться взад и вперед. Стан его выпрямился, паутина, опутывавшая сознание, спала. О похожем на него как две капли воды поэте он уже успел позабыть, мысли его были заняты другим.
    Сам не зная для чего, подошел к стоявшему у стены столику. На столике золотая ваза, доверху заполненная самоцветами. Бирдебек вдруг вспомнил, как он, будучи в ту пору в Ширване, узнал, что отец его тяжело болен. Тогда он бросил все и немедля вернулся в Сарай.
    Здешним сановникам доверия нет и не было. Нету тебя — нету пригляда. Было, похоже, у них намерение после смерти Джанибека возвести на престол послушного им царевича. Ширван в итоге уплыл прямо из рук. Укрепившись на престоле, Бирдебек тотчас разослал во все края гонцов — собирать войско. Все эмиры поддержали тогда Бирдебека. Еще бы, Иран грезился им золотом, драгоценностями, наложницами. И лишь из Булгара не было известий. Похоже, придется как-нибудь послать туда войско и смешать не в меру зарвавшегося эмира с пылью.
    И вот воинство хана бесконечной, извивающейся змеей движется за тридевять земель. Попробуй встань на его пути! Хан усмехнулся.
    И в этот момент кого-то внезапно втолкнули в отворившуюся дверь. Потеряв равновесие, тот упал ничком прямо у ног хана. Видение ощетинившегося копьями войска уступило место скучной повседневной суете.
    — Встать! — приказал хан, толкнув носком сапога непокрытую голову распростертого у его ног человека.
    Тот с трудом приподнялся. «Похоже, ему сегодня крепко досталось», — подумал хан.
    — Ассалям алейкум!
    Хан не ответил на приветствие. Ибо был поражен увиденным. Перед ним был... он сам, Бирдебек: тот же рост, та же рыжеватая бородка, те же зеленые насмешливые глаза.
    Поэт рассмеялся.
    — Да ты, оказывается, на меня похож, Бирдебек!
    — Запомни, несчастный, хан может быть похож только на себя самого, — Бирдебек знаком велел удалиться стражникам.
    — Так о чем ты там болтал, на площадях? — Хан хотел было добавить «оборванец», но, глянув мимоходом в прищуренные зеленые глаза собеседника, отчего-то не сказал.
    — Я говорил и говорю об одном — о справедливости.
    — О справедливости? — Бирдебек рассмеялся и неторопливо направился к трону. — Что ты можешь понимать в справедливости? Любая несправедливость завтра может стать справедливостью, и наоборот.
    — Ханская власть обязана быть справедливой, — с неожиданным упрямством сказал поэт. — Подати должны быть разумными, нечистые на руку чиновники судимы, войн неправедных быть не должно.
    — Вот ты болтаешь о какой-то справедливости, баламутишь народ. Народ, наслушавшись твоих бредней, затеет, чего доброго, бунт. Мне же ничего не останется, как призвать войско и передавить бунтовщиков, как мух. Прольется кровь. Вот и вся справедливость, ты сам же сеешь зерна несправедливости. Потому-то, чтобы не полетело много голов, я вынужден буду снести с плеч твою. По отношению к тебе это, разумеется, несправедливо, ибо ты есть человек, тебя сотворил Всевышний, но по отношению к тем многим, кто мог бы по твоей милости лишиться головы, это вполне справедливо. Казнив тебя, я спасу многие десятки жизней.
    — Если хан правит справедливо, никакого мятежа не будет.
    Затянувшийся спор начал надоедать.
    — Кстати, ты ведь из Булгара, — переменил разговор хан. — Зазнались вы что-то. Податей не платите.
    — Так ведь Джучиев улус — что лоскутное одеяло.
    Каждый лоскут — страна. А у всякой страны — свой интерес. С чего бы это нам, булгарам, посылать своих джигитов за тридевять земель?
    Услышав это, Бирдебек переменился в лице.
    — И где ты наслушался такого? — спросил он.
    — У слова ведь господина нет, оно само ходит.
    Хан вновь оставил трон и принялся мерять шагами комнату.
    Увидев, что Бирдебек вышел из себя, Ахмед Булгари окончательно потерял надежду выйти отсюда живым. Впрочем, угодивший в Салкын таш редко выбирается оттуда невредимым. Возможно, если б он и впрямь рассчитывал сохранить свою жизнь, он говорил бы иначе...
    — Так ответь, что мы забыли в Иране? Не разумней ли было бы сперва навести порядок у себя в доме?
    — Разумней?! Вот оно как! — хан вдруг перешел на крик. — Ах как легко стихотворцам поучать других! А вот эмирам нужна война, а не нравоучения. Для того, чтобы прирастала их слава и достаток, хан должен посылать войско в чужие земли. Степным мурзам не надобен хан, который носа не высовывает из столицы! — Бирдебек выкрикивал то, что давно накопилось на душе, ибо считал своего собеседника почти мертвецом. — Легко прикидываться умным перед базарными зеваками. А ты попробуй сам посиди на этом троне!
    — А что, я согласен, — беспечно усмехнулся поэт. — Давай поменяемся. Тем более что подмены никто не заметит.
    — Поменяться?.. — Хан снял руки с подлокотников трона.
    А если... Нет, в самом деле, всего лишь неделю побыть жалким, безвестным узником в темнице, поразмышлять о вечном, о судьбах мира, отдохнуть наконец от постоянной подозрительности, наушничества, от не оставляющего ни на миг страха за престол. Да, конечно, власть — это великое счастье, возможно, величайшее на свете счастье. На небе — Аллах, на земле — хан. Однако всего лишь на неделю... Сбросить это опостылевшее бремя власти и, подобно вольному дервишу... Ведь говорят же, что великий Гарун аль Рашид, переодевшись в рубище, бродил по багдадским улицам, слушал, что говорят люди о нем. Интересно, что о нем, Бирдебеке, толкует чернь? Для этого нужно одну-единственную неделю побыть неким Ахмедом Булгари. Воротить трон назад будет несложно. На пальце у него серебряный перстень хана Батыя. Этот перстень может быть только у хана...
    — Хорошо. Посиди за меня неделю на этом троне. Посмотрим, что ты запоешь.
    — Ты за меня не беспокойся. Поэт может быть властителем. Властитель поэтом — никогда.
    — То, что поэты народ пустой, я давно знаю, — сказал хан, снимая украшенный самоцветами, отороченный собольим мехом чапан, расшитую индийскими изумрудами чалму, и принялся за булгарские сафьяновые сапоги.
    Затем он быстро переоблачился в ветхое одеяние поэта и шагнул к двери.
    — Только запомни: всего лишь на неделю, — сказал он, поворотившись к столь же быстро переодевавшемуся и взбиравшемуся на трон поэту.
    Массивные двери отворились сами собой. И тут поэт, воссевший на монарший трон, вдруг пронзительно вскрикнул, нервно сцепив ладони:
    — Вор! Этот мерзавец украл мой перстень! Стража! — Он властно махнул рукой. — Быстро вернуть мне мой перстень! А вору отсечь голову. Да не медлите!
    Стражники спешно повиновались. Вскоре за дверью послышалась лихорадочная возня, что-то тяжелое с шумом упало на пол...
    А затем один из стражников ползком приблизился к подножию трона, в его руках вздрагивал серебряный перстень Батыя и Берке.

    2

    Когда хан вошел, Ханике вместе с подругами очищала жемчуг.
    Завидев его, девицы вспугнутой стайкой упорхнули прочь. Подле Ханике осталась лишь миловидная девушка с большими темными глазами и длинными косами до самых колен.
    Ахмед опустился на атласные подушки. Решил пока помолчать, ибо не знал, что именно надлежит говорить. Зато долго и сосредоточенно читал молитву.
    — Здоров ли ты, мой султан? — ласково поинтересовалась Ханике, не сводя с мужа влюбленного взгляда.
    — Устал. Суета замучила, — ответил он.
    Тем временем темноглазая красотка нацедила в чашу кумыс.
    Когда Ханике подавала чашу мужу, ему вдруг бросились в глаза ее обнаженные белые руки.
    Он пил кумыс жадно, судорожными глотками, словно истомившийся под солнцем пустыни путник. Он ощутил нестерпимый, шедший изнутри жар и дрожь. Жадный и нетерпеливый взгляд его соскользнул с обнаженных рук на явственно угадывающуюся под легким шелком грудь, и, замирая от сладострастного предвкушения, он вытянул ноги.
    Миловидная девица куда-то вдруг пропала.
    Ханике, пригнувшись, стала снимать с него сапоги. Однако сапоги Бирдебека, похоже, тесноваты. На лбу ее сквозь слой пудры выступили капли пота. Женщина подняла на него виноватый взгляд.
    Потеряв терпение, хан обнял жену.
    — После, после, — сказал он ей.
    Ханике, порывисто вздохнув, выскользнула, подобно змее, из шелкового платья...
    — Ты... не Бирдебек, — сказала она ему потом, когда ее дыхание улеглось.
    — Ты в своем уме?
    — Бирдебек не такой.
    — Какой не такой?
    Женщина отвела глаза и некоторое время лежала молча, словно решая, говорить или не говорить.
    — Не такой... жадный.
    «М-да, кажется, я переусердствовал», — подумал Ахмед. Невесть сколько времени не было у него женщин, вот и накинулся на нее, как оголодавший хищник на жертву, позабыв, что и как...
    — Истосковался, — сказал он, не найдя ничего другого.
    — Так ведь не далее как вчера был у меня, — возразила она, не сводя с него недоверчивого взгляда.
    — Что с того? Я всякий день готов быть только с тобой. Для меня иных женщин просто не существует.
    Однако Ханике вскочила, в ужасе отпрянула от него и прикрыла тонким покрывалом обнаженную грудь.
    — Нет! — пронзительно вскрикнула она. — Ты не Бирдебек! Ты — другой!
    — Не кричи, дура! — Ахмед с силой встряхнул ее за плечо. — Подумай сама: ежели я не хан, то ты, стало быть, переспала с чужаком? Да тебе ж первой голову и снесут. Не снесут, так все равно царицей тебе точно не бывать.
    Ханике, упав вниз лицом, забилась в рыданиях. Наплакавшись, она села, подняла на него перепачканные растекшейся сурьмою глаза.
    — Кто ты? — спросила она дрожащим голосом.
    — Я — Бирдебек. — Он глянул на нее с недоброй усмешкой. — Ты меня хорошо поняла?
    Ханике взглянула на его плотно сжавшиеся губы, холодные глаза, напоминающие битое зеленое стекло, и вздохнула:
    — Поняла.
    ...С утра его уже поджидали есаул и нукеры. Он легко вскочил на оседланного скакуна и направился в Алтын таш. (Алтын таш — ханский дворец в городе Сарае.)
    Во дворце было прохладно. Он взял из хрустальной вазы апельсин, однако, очистив наполовину, рассеянно положил обратно.
    Стояла щемящая тишина. У двери безмолвно застыли двое стражников.
    На душе у него неспокойно, а предчувствие никогда не обманывало его. Что сулит ему этот престол? Укрыться бы сейчас своим залатанным халатом да и бежать прочь от этого проклятого дворца! Там, на улице, вся эта тщета, тряпичная мишура, властолюбие, стремление любой ценой подчинить себе подобного кажутся смешной бессмыслицей. Однако назад пути нет. Коли уж Всевышний даровал чудесную возможность побыть властителем, так надо доиграть эту роль до конца. И ежели уж суждено оставить эту подлую игру под названием жизнь, то уж под трубный вой да барабанный бой! У всякой дороги — свой конец, каждому путнику — своя придорожная канава. Со скорбным ликом и радостью в сердце былые попутчики уйдут дальше, вперед. Однако напрасна радость. И им далеко не уйти.
    И потом, в бытность поэтом он ведь поучал властителей справедливости. Вот ты и сам властитель. Так твори же ее, справедливость, ничто тебе не помешает!..
    Тем временем ему доложили о приходе муэдзина ханской мечети.
    — Что ему нужно? — гневно спросил он. По утрам он не склонен был к общению с ближними, предпочитал одиночество.
    Слуга глянул на него с удивлением и тотчас отвел глаза.
    — То, что обычно, повелитель, — растерянно пробормотал он.
    Ахмед понял свою ошибку. Решив поправить ее, тут же допустил еще одну:
    — Я... нездоров.
    Хан не должен жаловаться!
    Он побагровел от раздражения на самого себя. Да, нелегко расстаться с привычками дервиша. А ведь по происхождению он — из древних булгарских беков.
    Когда Батый овладел Великим городом, он повелел полностью истребить его род за оказанное сопротивление. Лишь его ветвь чудом уцелела. И вот утратившие власть и имущество родовитые беи стали бродячими дервишами. Так что к детям и внукам Батыя у Ахмеда Булгари свой кровный счет.
    — Впустить! — процедил он сквозь зубы, резко махнув рукой.
    Муэдзин, узкоглазый, жидкобородый человек в застиранной чалме, шаркая коленями, ползком приблизился к трону.
    — Встать! — резкий голос ошарашил молитвенно сложившего ладони муэдзина, словно плеть.
    Ахмед сразу понял, что за тип этот муэдзин. Бирдебеков наушник. Видимо, в его обязанность входит ежедневно по утрам доносить великому хану все, что он успел пронюхать за прошедший день.
    — Ну!
    — По Сараю ходят скверные слухи, великий хан... — осторожно начал муэдзин.
    Ахмед молча ждал, когда доносчик закончит. А тот не знал, что сказать, он словно сам боялся своей вести.
    — Говорят, что ты — не хан, а... стихотворец, хитростью овладевший престолом. Вот такой нелепый слух ходит.
    — Хитростью?!
    — Да, говорят, воспользовался тем, что похож на тебя, как брат-близнец.
    Ахмед в возбуждении соскочил с трона, задев нечаянно стоявшее рядом золотое деревце, крона которого, словно плодами, была усыпана драгоценными камнями.
    Камни посыпались, словно от порыва ветра, один из них, рубин, упал на ковер, сверкнув каплей свежепролитой крови.
    Ахмеду вдруг захотелось тут же, на месте зарубить доносчика саблей. Однако не глупо ли выдавить собственный глаз за то лишь, что он крив, или отсечь ухо за то, что оно обвисло? У хана всюду должны быть глаза и уши, и об этом всем надлежит помнить. Все и помнят, однако болтают за его спиной. Стало быть, не боятся.
    — И кто же именно такое говорит?
    — Твоя родня. И более других — Танышбек. Говорит, хан сам на себя не похож.
    Хан повелел доносчику уйти. Нет ничего удивительного, что многие из родни зарятся на престол, считая, что именно он, и никто другой, его достоин. Они хоть сейчас готовы его низвергнуть, лишь дай знак. Ахмед осознавал, какую великую опасность представляет для него бесчисленная родня Танибека и Джанибека. Твердая рука хана — залог безопасности державы. Страх — вот фундамент государства. С этим собачьим лаем, зачатками бунта надобно кончать. В этом — справедливость для народа. Кроме того, родство ему связывать руки не будет.
    Мысли его прервал странный шорох в углу. Мышь... Ахмед снял башмак и поворотился на звук.
    Мышь, затихнув на миг, снова принялась за свое мышиное дело. Мыши-то все равно — что хижина, что ханский дворец.
    Ахмед хлопнул в ладони.
    — Завтра созвать во дворец всю мужскую родню, — сказал он вошедшему слуге, — разговор будет. И стол собери побогаче.

    3

    До прихода гостей он велел позвать Саруджу, бея племени Табын. Его род властвовал на левобережье Камы. Храбр и хладнокровен Саруджа, ликом темен, раскос и кривоног. Дворцовую суету и лицемерие не терпел и потому в городе появлялся редко, лишь по прямой надобности. Чуждо ему было вероломство, с врагом, считал он, надобно говорить лицом к лицу и побеждать его лишь в честном бою.
    Однако что делать, — когда нужно победить любой ценой, иногда можно воспользоваться и оружием врага.
    — Скоро соберется моя родня, — сказал Ахмед. — А они, сам, поди, знаешь, из тех, что всегда одеяло тянут на себя. А Джучиев улус должен быть в едином кулаке. Иначе врагов не одолеть. Пришла пора вернуть себе Ширван и Арран. А вся эта межродственная грызня доведет державу до беды. В роду Хул агу неспокойно. Внуки Узбека тоже готовы схватиться за мечи. Если это случится, падет знамя Чингизово в прах. Так вот, во имя спасения державы необходимо отправить родню мою в поднебесье. Такова справедливость! — Он некоторое время молчал. Пальцы, стиснувшие рукоять сабли, побелели.
    Саруджа слушал его молча, не поднимая головы.
    — Перед боем всем надо собираться в единый кулак, — вновь повторил Ахмед. — Как только я встану из-за стола, твои люди должны отправить моих родственников к праотцам.
    — Я понял, великий хан...
    — От булгарского эмира последнее время никаких известий нет. Похоже, не хочет он давать войско для общего дела. Будешь эмиром Булгарии. Если кто воспротивится, передави, как клопов.
    — Клянусь, я весь твой, хан...
    — А когда начнется сражение, отдам под твое подчинение правый фланг. Я сказал.
    Саруджа, пятясь, направился к двери. Ахмед, откинувшийся на троне, криво усмехнулся. Итак, коли уж Всевышний даровал ему трон, то он, Ахмед, сумеет показать миру величие этого трона. Слава Орды, как золотая монета, в умных руках явит свой блеск и силу.
    Лишь победоносные сражения поднимают властителей на недосягаемую высь. Он еще напишет имя свое на страницах истории, и напишет мечом! Стихотворец Ахмед умер, его уже нет, зато есть хан по имени Бирдебек. Что делать, люди помнят лишь беспощадно жестоких. Имена Чингиза и Батыя не потускнеют в истории, а кто помнит ныне хана Берке, принесшего в страну ислам и превыше всего ставившего мир и благополучие?
    Когда покончу с родней, дойдет черед и до эмиров. Потому что эмир думает лишь о своей вотчине, а не о государстве. Им нужно устроить встряску, как когда-то сделал Чингиз, надо перетасовать их, перемешать. Одна страна — один род!
    ...Ему доложили, что пожаловала его матушка, вдова покойного Джанибека. В дверь прошла седовласая старушка. Ступает не спеша, с достоинством, десяток невольниц, идущих следом, придерживают длинный подол.
    Хан сошел с трона, взял ее за руки и бережно усадил рядом с собой по правую руку.
    Старуха пронизала его насквозь изучающим взглядом, затем придала лицу безучастное выражение, лишь едва слышно прошептала молитву.
    Между тем гости постепенно заполняли зал. Ахмед радушно приветствовал Ханике, усадив ее по левую руку. Каждый из гостей знал свое место, быстро, без шума расселись, вместе прочли молитву. Неподалеку от трона, с правой стороны, вольно откинувшись на подушки, расположился Танышбек. Ахмед краем глаза уловил его злобную усмешку.
    В больших кожаных мешках принесли конское мясо, кумыс. Стол был завален фруктами. В серебряных блюдах хищно посверкивали ножи. Мать налила ему кумыса. Отпив половину, он подал оставшееся Танышбеку. При этом рука пораженного Танышбека едва заметно вздрогнула.
    Перед каждым гостем поставили блюдо с мясом. Выпитый кумыс понемногу развязал языки, зал вскоре заполнил шелест разговоров, негромкого смеха. В стеклянных кувшинах тускло, как отсвет скупого северного солнца, засветилось вино.
    По древнему обычаю человек, взявший в руки кубок с вином, должен был приветствовать хозяина пением.

    По степи ветра гуляют, потемнели небеса,
    Рыщет в поле за добычей красношерстная лиса... —


    пропел, глядя на хана в упор, Танышбек.
    «Уж не себя ли ты возомнил красношерстным лисом, Танышбек? — усмехнулся про себя Ахмед. — Похоже, кумыс крепко ударил тебе в голову».
    Он поднял руку, потребовав внимания.
    — Недавно узнал, что по городу обо мне болтают всякие нелепицы, — начал он внезапно охрипшим голосом. — Говорят, будто я не я. Будто на троне не Бирдебек, а некий оборванец-стихоплет. Не стал бы и внимания обращать на подобный бред, если бы этим слухам дружно не вторили мои дорогие родственники.
    За столом установилась гробовая тишина. Танышбек, вытянувший было затекшие ноги, замер, откинувшись на подушки.
    — Итак, кто именно из вас полагает, что я не Бирдебек? Зал безмолвствовал.
    — Вот справа от меня сидит моя мать. Я плоть от ее плоти. Может ли мать перепутать свое кровное дитя с чужим человеком? — Ахмед повернулся к старухе. — Матушка, ответь моей заблудшей родне, кто я?
    Старуха подняла на него свои маленькие, темные, глубоко запавшие глаза, буквально пронизав его насквозь. От этих глаз ничего не утаить.
    — Ты — сын мой, Бирдебек, — едва слышно произнесла она.
    — Слева от меня — моя жена Ханике. Немало ночей я провел с нею на одном ложе. Может ли она спутать супруга с чужаком? — Ахмед поворотился к жене. — Ответь, женщина, этим маловерам, кто я?
    Ханике с усилием подняла голову, оглядела гостей,
    затем прерывисто пролепетала:
    — Ты — супруг мой, Бирдебек.
    — Принести Коран! — выкрикнул Ахмед. — Пусть поклянутся.
    Увидев книгу в зеленом переплете с золотыми буквами, Ханике непроизвольно отпрянула назад и незаметно спрятала руки за спину. Вдова Джанибека быстро провела ладонью по книге и едва слышно произнесла: «Клянусь».
    Ханике, завороженная, как кролик удавом, ледяными зелеными глазами Ахмеда, тоже положила тонкие, дрожащие пальцы на книгу...
    Вскоре обе женщины удалились к себе. «Когда на уме лишь одно — спасти шкуру да сохранить место у трона, и об Аллахе забудут, и о том, что смертны, и о том, что ответ держать на том свете», — подумал Ахмед, презрительно глянув им вслед.
    Между тем вино изрядно разгорячило кровь собравшихся в зале, затуманило их разум. Они словно позабыли, что перед ними — хан, сидящий на троне.
    — Пора крымских генуэзцев поучить уму-разуму, — в полный голос крикнул крепко захмелевший Танышбек. — Дорого это им обойдется!
    Кто-то из гостей ткнул не в меру разгорячившегося Танышбека локтем в бок: о подобных вещах можно было говорить лишь с высочайшего дозволения.
    «Экие мы важные да гордые! Если из Чингизова рода, так не иначе как баловни Аллаха! Каждый — пуп земли, каждый зрит себя в мыслях на троне, и ради того, чтобы вскарабкаться на этот проклятый трон, и отцу, и сыну, и брату горло порвет. Ничего, очень скоро во всем доме Батыевом ни одного претендента на престол не останется...»
    Когда диван-бек хлопнул в ладоши, в зале появился Асан из племени мангутов, известный в ту пору певец. Нарастающий рокот домбры заглушил нестройный гул застольных бесед. Песня певца — о величии хана, о его справедливости и мудрости, о чем же еще!
    Однако Ахмед-то знает цену слову. Еще бы не знать, ведь совсем недавно был он бродячим поэтом в драном халате. Для поэта цена слову — грош. Для того, чтоб скрыть то, что у него на уме, он никаких слов не пожалеет.
    Осыпаются цветы на лоно текучих вод — любо-дорого смотреть. А там, в глубине, увязнув в иле, лежит черный камень, вокруг него — мелкие рыбешки резвятся, улитки ползают. Засмотрится на плывущие лепестки человек, свалится в воду и унесет его течение в темный омут.
    Этот вот Асан считает небось себя за умнейшего из присутствующих здесь. Мол, ханы приходят и уходят, а поэзия живет в веках. Вот и ищет еженощно в темных водах жемчужины. Трон для него — ничто, ищет счастья в голых словах.
    А ему, Ахмеду, на что теперь стихи? Ежели связал жизнь с троном, так вся жизнь твоя — сплошное творчество, только мера его не слова, а целый мир.
    Много он повидал придворных поэтов... Ночами они решают мировые проблемы, а при свете дня ловят благосклонный взгляд властителя.
    Отчего это все так стремятся быть на виду перед стадом, стать властителями умов?
    Когда-то Ахмед, презрев земные блага, мирскую суету, решил стать бродягой-дервишем. Но ведь и это, если вдуматься, — поиск своего особого места. Ведь если бы его строки не вызывали восторг и почитание таких же, как и он, дервишей, он был бы уязвлен. Так, значит, двигало им не стремление стать ближе к божьей благодати, а суетное желание возвыситься над себе подобными.
    Забвение мирских благ, полуголодное бродяжничество не способ ли возвысить себя над прочими людьми?
    Солнце тонуло в темном закатном омуте. Последние его лучи осветили зал. Жирные жующие лица, заполнившие его, стали видны отчетливей.
    «Мир этот не стоит кончика ногтя, — подумал он. — Посему надо вкусить от этой жизни все, что только возможно. А чего нет, то выдумать. В этом — особый вкус».
    Он оглядел присутствующих налитыми кровью глазами и сделал знак недвижно сидевшему у двери Сарудже.
    В следующее мгновение зал заполнился внезапно ворвавшимися нукерами. Тень смерти накрыла сидящих в зале, взметнулись клинки, безошибочно находя свои жертвы.
    Счастливый жених на кровавой свадьбе, хан в возбуждении вскочил на ноги и, завидев отсеченную голову Танышбека, не утерпев, пнул ее в сторону двери.
    Р-раз!
    Вот он, самый сладкий вкус! Вот оно — истинное вдохновение.

    4

    — Хан отправился осматривать место для охоты. Пока не воротился, поговорить бы надо, — сказал диван-бек.
    — А вот как вернется, тут же и зарезать его, вот и весь разговор, — сумрачно молвил бей мангутов, — сил уже больше нет терпеть.
    — Да сколько же можно трястись перед каким-то жалким дервишем! — добавил Котлыбуга. — Или мы совсем уже забыли, кто мы есть? Он меня вчера принял, сидя... на ночном горшке!
    Несколько мурз, не удержавшись, коротко рассмеялись, прикрывшись ладонями.
    — Вы еще смеетесь! — выкрикнул он, уязвленный. — Вы видели, он всех городских дервишей, поэтов выгнал в степь пасти скот. Скоро дойдет черед до эмиров. Может ли истинный татарин снести такое!
    Все низко опустили головы.
    — Татарин многое может снести, — осторожно начал Махмуд-визирь. — В этом деле торопиться не следует. Ты, Котлыбуга, должен был переговорить с Ханике и со старухой-ханшей. Что скажешь?
    — Ханике утверждает, что он — Бирдебек. А старуха отвечает так: сможете повязать самозванца, скажу, что он — не Бирдебек...
    — Вот сукина дочь, — выругался мангут. — Баба как под мужиком окажется, так последний разум теряет.
    — Не в том дело, — вмешался в разговор Махмуд-визирь. — Она ведь неглупая женщина. Помнит: на Коране клялась. Теперь пойти на попятную нельзя. Во-вторых, допустим, признается: да, мол, я, супруга хана, сплю с нищим дервишем. И что тогда? Да ей не то что во дворце, на всем белом свете места не будет. В-третьих, если убьют Бирдебека, ей ханшей в любом случае не быть. Так что отступать ей некуда. А что до старухи, так все мы знаем, что это за лицемерная тварь.
    — Да нам-то что до того! — не утерпев, закричал мангут. — Нож в живот — и дело с концом. Хватит воду в ступе толочь!
    — И потом, — не слушая его, продолжил визирь,— ни в коем случае нельзя объявлять, что он — простой дервиш. Иначе станем посмешищем перед всем миром. Скажут: потомки Чингиза гнули спины перед нищим бродягой. И прикончим мы нынче не дервиша, а именно Бирдебека, Джанибекова сына, — кровавого Бирдебека, угнетателя и тирана.
    — Лично мне все равно, кто сядет на трон. Лишь бы он моих стад не касался. А этот жеребячий выблядок взял и выгнал в Крым тридцать моих деревень.
    — Коли сам без роду-племени, так он и другие роды решил извести.
    — А кого на трон посадим? — спросил диван-бек. — Ведь род Батыев он до последнего уничтожил.
    — Да уж, ни единого не оставил, — усмехнулся мангут, — тверда у него рука, ничего не скажешь.
    — Теперь — за нами очередь, — визирь исподлобья глянул на мангута. — Вчера двух мурз привязал к лошадиным хвостам и...
    — Что будет завтра — никто не ведает, — молвил Котлыбуга.
    — Дело надо завершить, пока Саруджа не воротился из Булгара. Он ведь булгарского эмира повесил и теперь идет с войском.
    — Так кого все же на трон посадим? — повторил вопрос диван-бек.
    — Шкуру неубитого медведя делить не стоит, — ответил визирь, — не бойся, трон пустым не останется.
    —Так-то так. Как бы междоусобицы не случилось... — Есть такой Кильдебей, он кочует на Азовье. Про него говорят, будто он внук Узбек хана...
    — Любого вшивого пастуха можно на трон посадить, достаточно объявить, что он — рода Чингизова, — рассмеялся мангут. — Опыт уже есть.
    — Хана застрелим на охоте, — подвел черту визирь. — Причем выстрелит каждый из нас. Нельзя, чтобы убил его один человек. Аминь.
    Быстро помолились и двинулись с места. В этот момент явственно послышался удаляющийся стук копыт.
    — Кто-то подслушал! — произнес диван-бек. Лицо его смертельно побледнело.
    Беки обменялись быстрыми взглядами. Мангут выскочил первым. «Догнать его!» — послышался снаружи его голос.
    — Все. Теперь назад пути нет, — тихо сказал визирь не то собеседникам, не то себе самому.
    ...Суета кипела возле дворца с раннего утра. Конюхи осматривали сбрую, телеги, егеря проверяли оружие.
    Хан уже собирался выйти из дворца, когда ему доложили, что некто хочет с ним встретиться. ^ .,
    — Пусть войдет, — махнул он рукой.
    — Что за дело столь спешное? — спросил хан, неприязненно глядя на вошедшего бея.
    — Бунт, великий хан! — выкрикнул в волнении Котлыбуга. — Визирь Махмуд, диван-бек и мангут-бек замыслили застрелить тебя из луков во время охоты.
    — И всего-то? — Ахмед зло усмехнулся. — Из-за такого пустяка ты решился меня побеспокоить?
    — Что?! — пораженный Котлыбуга не знал, что сказать.
    — Так ведь и ты был с ними, Котлыбуга. Как подошло время, штаны обмочил от страха?
    — Я за тебя жизнь отдам, великий хан, — мужественно возразил Котлыбуга.
    — Не болтай пустого. Жизнь — игра азартная, таким, как ты, очень уж не хочется с нею расставаться. А мне... Мне, может, сегодня пришла пора свое предсмертное стихотворение написать...
    Некоторое время он молчал, отдавшись своим мыслям.
    — Сколько ты душ загубил, Котлыбуга? От крови, поди, опьянел. А самому тебе не хочется ощутить на вкус, что такое смерть?
    Котлыбуга молчал, не зная, что ответить... Нукеры плотным кольцом оцепили место охоты. Хан снял колпак, покрывавший голову охотничьего ястреба, и бросил птицу в небо. Вскоре примеру хана последовали бей и мурзы. Рванули вперед охотничьи псы. Через такое плотное кольцо не проскочит ни один зверь, кроме разве что кабана.
    — Охота будет удачной, даст бог, — сказал Махмуд-визирь.
    — Крупную дичь ты присмотрел, — засмеялся хан. Руки визиря, сжимавшие поводья, побелели, но лицо
    осталось спокойным.
    — Смотри, чтобы руки не задрожали, — сказал хан.
    — В жизни не был таким спокойным, как нынче.
    — Тогда — подними лук! — крикнул хан и пустил коня вскачь.
    Тотчас вслед ему полетели три стрелы. Через мгновение и четвертая.
    Хан дернулся, точно подпрыгнул в седле, однако не упал с коня, а лишь опрокинулся, ломая торчащие из спины стрелы, навзничь.
    Умная лошадь, почувствовав разом потяжелевшее тело седока, остановилась.
    Подскочивший мангут с ходу, выругавшись, отсек голову уже мертвому хану. Подхватил ее и вздел за окровавленную рыжую бороду вверх.
    Зеленые глаза Ахмеда широко распахнуты, словно успели увидеть в небе что-то удивительное, поразившее его.
    Подъехавший визирь двумя пальцами опустил ему веки.
    Охота закончена.
    Сделав дело, вернулись на свои места ловчие птицы.
    И только белого ястреба хана не было среди них. Знать, унесся он в небо, вслед за душой несчастного хана, злополучного поэта.

    Перевод Рустема Сабирова
  • Ркаил Зәйдулла:
  • Ак эт
  • Хан и поэт
  • Дитя






  • ← назад   ↑ наверх