• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Заки Зайнуллин

    Сражения внутри Советской Армии


    Документальная военная повесть

    «При несправедливом к нему отношении доходит до крайности!!»

    Из выпускной характеристики на техник лейтенанта З. Л. Зайнуллина написанная его командиром роты майором Бакаловым Дмитрий Константино­ви­чем в Иркутском военном училище в марте 1955 года.

    Хранится в архиве Татарстанского областного военкомата.



    О налоге на крестьян

    Поступил я в 1952 году в Иркутское военное авиационно-техническое училище — ИВАТУ. Очень хорошее училище — кормят до отвала. За год под­рос я на четыре сантиметра и поправился на ... одиннадцать килограмма. Стал креп­­ким, выносливым курсантом, умеющим работать на всех спортивных сна­рядах. Сыт, одет хорошо в воинское обмундирование. Единственно, что я обя­зан: быть дисциплинированным и учиться на хорошо и отлично. Что я и делал.

    За хорошую учебу и дисциплину выбрали меня комсоргом учебного отделения. Год учебы пролетел быстро. Съездил я домой в отпуск и приехал духовно очень потрясенным: отец и мать почти голодали. Отцу 67 лет, матери — 58. И они уже не могли выполнять тяжелую работу. А пенсию не получают — колхозники.

    В новом учебном году (второй курс!) начали нам преподавать новый предмет: партийно-политическая работа (ППР) в Советской Армии. Преподаватель — капитан Исаченко. Худое, желтоватое лицо, лысина до макушки и елейный, подбирающийся в душу голос. Сам читает лекцию, и все время этим голосом будто бы что-то ищет в наших думах. Читает лекцию о том, как хорошо налаживается жизнь в СССР и как успешно мы строим социализм и крупными, уверенными шагами идем к коммунизму. Мы сидим тихо и в наши головы лезут пустые слова, слова, слова... О самом справедливом в мире государстве:

    —... наша мудрая, всегда думающая рабоче-крестьянская коммунисти­чес­кая партия крепко сплотив народы СССР в большой дружбе, строит не­со­крушимый социализм и коммунизм...

    — ... только колхозный строй дал крестьянину обеспеченную, веселую, спокойную жизнь...

    — ... отсутствие эксплуатации...

    Смотрит на нас своими как у змеи зелеными глазами, прерывая лекцию дает нам ценнейшую информацию:

    — Братцы! Слово «эксплу-у-уатация» пишите после «л» через «у». Так писал наш великий вождь Владимир Ильич Ленин. До него все писали через «о» и писали неправильно. Повторяю, через «у!»

    — ... отсутствие эксплу-уатации со стороны капиталистов и помещиков и со стороны деревенского кулака-мироеда, позволило жить народам свободной, уверенной жизнью...

    И так в неделю три раза. Большинство курсантов нашего учебного класс­ного отделения собрались в училище из голодных колхозных деревень. Из Башкорстана, Красноярского края, из Читинской области, ил Дальнего Востока, из Белоруссии, из-под Воронежа. Короче говоря, со всего Союза и всюду колхозы за работу не платят. Ребята меня теребят:

    — Ты комсорг класса! Задай Исаченко вопрос, почему в колхозах не платят за работу и нет пенсии...

    Наивная душа моя! Мне бы ответить сами и задавайте! Ань, нет, полез искать справедливости. На очередном занятии, когда урок уже кончался, поднял руку и встал на ноги.

    — Товарищ капитан! Курсант Зайнуллин! Разрешите вопрос!

    — Вопрос?! Хорошо, хорошо! Задавайте!

    — Вот Вы говорите, что только колхозная жизнь дала крестьянину­ обес­печенную, веселую, спокойную жизнь. Я сам из Башкирии. В нашем колхозе, ­ после войны, за трудодень ничего не платят. Отец и мать мои старые и им пенсию не дают. Как жить-то?

    Капитан смотрит на меня, молчит, думает. Потом, своим елейным голосом заговаривает:

    — Вы, товарищ курсант, кино «Кубанские казаки» смотрел?

    — Так точно! Смотрел.

    — Смотрели такое прекрасное кино и говорите, что за трудодень не пла­тят. Неправду Вы говорите. В кино показаны Кубанские колхозы. Там живут обеспеченно. Потому что работают хорошо. А Вы в Башкирии работаете плохо.

    — У нас в роте есть ребята из Кубани. Они говорят, что и на Кубани не платят в колхозах.

    — Неправду говорят. У вас комсорг класса Калинин Борис?

    — Нет.

    — Как, нет? Тогда кто же?

    — Я комсорг. Курсант Зайнуллин.

    — Вы-ы... комсорг?! И такой несознательный вопрос задаете!?

    Ребята с мест начинают шуметь:

    — Деревня голодает...

    — У колхоза все отбирают...

    — Зайнуллин правильный вопрос задал...

    На другой день капитан Исаченко приходит к нам на самоподготовку с секретарем комсомольской организации нашего батальона лейтенантом Королевым. И держит речь:

    — Так называемый комсорг вашей классной организации курсант Зайнуллин вчера показал себя не созревшим и мелкобуржуазным элементом. Его провокационный вопрос, что в колхозе крестьяне работают бесплатно, не имеет никаких оснований. Такой элемент не может быть комсоргом, комсомольцем и курсантом советского военного училища. Я, коммунист Исаченко, предлагаю снять Зайнуллина с комсорга и предлагаю на этот пост кандидатуру курсанта Калинина Борис Петровича. Он ваш надежный товарищ и один из лучших курсантов роты.

    Я думаю, президиум собрания не будем избирать. Пусть собрание ведет

    секретарь комсомольской организации батальона лейтенант Королев. Никто не против?

    Все курсанты ошеломлены и молчат. Даже те, кто меня подталкивал задать вопрос.

    Передо мной, сидящий за первым столом сержант Кукарцев Владимир поднимает руку:

    — Можно мне сказать?

    Королев пока сидит около стенки и не вмешивается. Капитан Исаченко разрешает:

    — Да, да, товарищ сержант! Пожалуйста! Как Ваша фамилия?

    У Кукарцева очень мощная фигура. Он самый старший среди нас — с 1928 года. Он шахтер из города Черемхова, что в 30 километрах от Иркутска. В шахту спустился в 1941 году тринадцатилетним мальчиком.

    — Я скажу по шахтерски. Вы товарищ капитан вчера плохо не смогли ответить на вопрос Зайнуллина и сейчас устраиваете расправу с ним. Курсант Зайнуллин прав — страна полуголодная и колхозники ничего не получают за свой труд. Вы нам предлагаете комсоргом курсанта Калинина. Этот человек пустослов, болтун, лентяй и очень плохо учится. Тянет еле-еле на тройку. И то, благодаря только нашему комсоргу Зайнуллину. Он сажает его рядом с собой, и все уроки заставляет учить и проверяет потом. Наш комсорг лучший в нашей роте и я думаю, меня класс поддержит, мы его снимать не хотим и не будем.

    Поэтому я предлагаю сегодня комсомольского собрания не открывать. Тем более, как предлагает капитан Исаченко, без президиума проведение комсомольского собрания, это нарушение Устава ВЛКСМ.

    Кто за то, чтобы не открывать собрания, прошу голосовать.

    Кукарцев обводить взглядом сидящих перед ним курсантов:

    — Единогласно!

    Поворачивается к капитану Исаченко:

    — Я, как коммунист, о сегодняшнем происшествии с Вами, товарищ капитан, после прихода в казарму доложу замполиту батальона коммунисту, подполковнику Крылову. Пусть он решает, правильно поступил я или нет. Если я ошибся, отвечу согласно устава Коммунистической нашей партии.

    Капитан Исаченко встает и молчком уходит.

    Лейтенант Королев очень спокойно смотрит на нас и говорит Кукарцеву:

    — Сержант Кукарцев! Пойдемте сейчас со мной к подполковнику Крылову. Можем опоздать.

    Инцидент на этом кончился. Крылов выслушал Кукарцева, лейтенанта Королева и сказал:

    — Коммунист Кукарцев прав. А Вам лейтенант сделаю замечание. Как только кто-то из преподавателей обращается к Вам с какой-нибудь замечание, доложите командиру роты капитану Бакалову. Это на будущее. Понятно?

    — Так точно!

    — Все! Идите. Хороших комсоргов надо беречь. Спасибо, Кукарцев, Вам!

    * * *

    После этого встретился с Калинин Борисом в 1958 году в Риге. Ехал в трамвае на занятия в инженерное училище, куда я поступил в том году. Окликает кто-то в трамвае меня по имени. Оглядываюсь. Стоит Борис Калинин. Старший лейтенант. Лицо, как и раньше все в прыщах, и сам разговаривает со мной снисходительно:

    — На курсах я политработников. Пятимесячные. Ты, наверное, помнишь, я ведь попал в Оренбургское летное училище. Полгода только поработал и стал комсоргом полка. Техник самолета не моя профессия. Тянет меня на комсомольскую и партийную работу.

    Я замечаю:

    — У тебя Борис не было тяги к технике и учебе (сдержался и не сказал: «Ленивый ты на учебу и нет у тебя на это способностей!»). Может быть, ты сделал правильно, что ушел в политработники. Там же только болтать надо и не требуется работа какая-нибудь.

    Борис темнеет лицом и сквозь зубы цедит:

    — А ты не меняешься. Капитан Исаченко правильно оценил тебя, не наш ты человек!

    — А чей же я тогда?

    — Не знаю, не знаю! Но не наш знаю, это точно!

    У нас все делается под руководством коммунистической партии, и ты когда-нибудь все равно сломаешь свою татарскую шею...

    После этого мы еще несколько раз встречаемся, но друг друга уже не узнаем. Пройдя пятимесячные курсы политработников, он уехал по новой специальности.

    Прошли 23 года. Я в родном Рижском ракетном училище старший преподаватель, полковник, кандидат технических наук. И четвертый год активно пишу юмористические рассказы в Казанские журналы и газеты на татарском языке. И меня хорошо публикуют в Казани...

    Приехал поздно вечером домой из научной лаборатории. Я заканчиваю свою докторскую диссертацию, уже два раза исправляю, добавляю, учитывая замечания, которые мне делают в ракетной академии имени Дзержинского в Москве. Идет борьба, чтобы меня не выпустить...

    Звонит телефон. Поднимаю трубку:

    — Слушаю Вас!

    — Зайнуллин?

    — Да!

    — Заки Лутфуллович?

    — Уважаемый! Не надо меня допрашивать по телефону. Представьтесь сначала сами!

    — Полковник Калинин. Я с Вами учился в Иркутском училище.

    — Калинин?

    — Да!

    — Который Калинин? Василий или Борис?

    — Борис, конечно. Разве Василий мог стать полковником?! Борис Калинин собственный персоной.

    — Ты откуда звонишь?

    — Из Риги. Приехал проверять соседнее авиационное училище. И Ваш друг Шарипов дал Ваш телефон. Вот звоню.

    — Хорошо, что звонишь. Интересно бы встретиться.

    — Я тоже так думаю. Завтра в 10—11 часов можете подойти на КПП авиационного училища.

    — Завтра у меня нет лекций. Подойду.

    — Вас встретят и проводят ко мне.

    — Хорошо. Подойду.

    На завтра встретились. Действительно полковник в авиационной форме. Подобрел немного. Но почти остался таким, каким и был. Даже прыщи не кончились. Видимо какое-то кожное заболевание. Пожали друг другу руки и немного прошли по Иркутским годам. Кто где и куда разбрелись наши ребята из учебного отделения. Я начал с ним говорить на «ты» (ведь одноклассники почти три года!), а он мне:

    — Нам обоим будет лучше, если будем разговаривать на «Вы!» Понятно, Вам!

    Я удивлен:

    — Почему?

    — Так лучше. Мое положение полковника и должность, занимаемая в Москве, не позволяет мне разговаривать с каждым встречным на «ты!».

    Вот оно что! Ухмыляюсь и спрашиваю:

    — А что, мое положение хуже твоего! Я тоже полковник, старший преподаватель, кандидат технических наук. Права не Москве, но тоже в столице. Латвии. Когда я вошел в аудиторию, Калинин беседовал с подполковником из училища. Глядя на расстроенное лицо подполковника, я сразу подумал, что разговор для него неприятный...

    Калинин подполковнику говорит:

    — Сядьте около окна, когда я отпущу этого полковника, мы продолжим этот неприятный разговор для Вас.

    Я засмеялся:

    — Я ведь не подчинен тебе, чтобы «отсылать» меня куда-то.

    Он не реагирует и комментирует мое заявление, что я тоже чего-то стою. И все на «Вы!»

    — Вот Вы говорите о своих достижениях. Жаль, что за прошедшие годы так и не сделали себе выводы, кем является полковник инженерной службы и кто для него полковник-политработник...

    — Ну, Борис! Ты что-то загнул! Чиж он и в Африке, чиж! Полковник тоже полковник, кем бы он служил.

    — Нет уж! Так как КПСС является руководящей силой во всех областях нашей родины, то полковник-политработник является начальником любого полковника на другой службе...

    Я ошеломленной не нахожу слов такой наглости. А он продолжает:

    — Помните Иркутск? Я, будучи комсоргом учебного отделения, сколько сил потратил на Ваше воспитание. А Вы умудрились остаться таким же, каким пришли из своей татарской деревни. Очень жаль. Вы не должны были стать полковником и кандидатом технических наук. Ваши политорганы в ракетных войсках упустили Вас.

    Мне становится все интересней. Во мне просыпается писатель. Спрашиваю:

    — Если бы я попал к тебе, как политработнику, кем бы я стал:

    — Я бы Вас дальше капитана не пустил. И при демобилизации, может быть разрешил дать майорские звание. Если... лично попросили бы меня...

    Я встаю.

    — Ухожу я, Калинин. Комсоргом учебного отделения бы я, а не ты. И три года тащил тебя тупаря на себе. Вырос из тебя тупицы хороший хам и наглец. Ты меня сюда вызвал, что бы оскорбить. Не таких дураков я видел среди вашего брата — политработника. Говно ты, а не политработник.

    Двигаюсь к дверям и останавливаюсь:

    — Если вся власть в руках таких дураков как ты, то эта система развитого социализма обречена скорому развалу. Прощай и старайся мне больше не

    попадаться.

    На другой день после обеда стою «на ковре» у начальника училища генерала Михайлова.

    Генерал молча переложил несколько листов бумаги с места на места. А я уже догадался, для чего он меня вызвал. Спрашивает:

    — Где Вы вчера были после десяти часов утра и примерно до двадцать минут двенадцатого?

    — В соседнем училище, на встрече с однокурсником с училища.

    — Ну?

    — Что «ну», товарищ генерал?

    — Зачем я Вас вызвал к себе, догадываешься?

    — Никак нет! Не догадываюсь!

    — Я же Вам об этом уже сказал, спросив где Вы были от стольки и до стольки.

    — Я уже ответил, что встретился с однокашником из Иркутского училища.

    Генерал задумался ненадолго и задал вопрос:

    —И о чем же Вы там беседовали?

    — Вспомнили курсантские годы, товарищей и преподавателей по училище. Воспоминания, короче говоря. Хорошо поговорили.

    Михайлов видимо начинает теряться. Но надежды не теряет:

    — Что же Вы такой гостеприемный человек, не пригласили его к себе на ужин? А?

    — Приглашал товарищ генерал. Он с сожалением ответил, что через три дня уезжает и все вечера заняты приглашениями офицеров из того училища.

    — Да?!

    — Так точно. А в чем дело товарищ генерал? Разговор Вы ведете вокруг полковника Калинина, а причину вызова меня к Вам я никак не улавливаю. Никак!

    Генерал посмотрел на меня с сожалением и высказался:

    — Вы вот говорите, что с Калининым беседовали об Иркутском училище, предавались воспоминаниям. Он вчера вечером звонил мне и сообщил совсем другое о Вас.

    — И что же он сообщил, товарищ генерал?

    — По его словам Вы хаяли политорганы Советской Армии, а самих политработников обозвали говном. Требует с Вами разобраться в политотделе. Если я это не сделаю, он грозится написать в Политуправление Ракетных войск. Плохи Ваши дела товарищ полковник.

    — Так уж и плохи?!

    — Зря улыбаетесь!

    — Если Вы на меня заведете персональное дело в Политотделе, я там потребую письменные показания этого политработника Калинина. А он их не даст!

    — Откуда такая уверенность у Вас о нем, что не даст?

    — Я его три года тащил по учебе. А он был стукачом и доносил на нас. Ребята ему два раза темную устроили. Второй раз, когда его били в городе, я его спас. Он трус и хочет со мной расправиться Вашими руками, шантажируя Политуправлением Ракетных войск.

    В политотделе я ни в чем признаваться не буду. Я у нашего Политотдела давно уже сижу как кость в горле. И умею действовать против начальника Политотдела Малинина. У него ничего не выйдет. И для Вас. Я буду доктором технических наук. А это плюс для нашего училища. Потом ведь я каждый год зарабатываю для училища 150 тысяч рублей по хоздоговору. Если, завести на меня персональное дело, то Вы, товарищ генерал лишитесь этих денег. Это притом что полковничьих денег в год я получаю меньше восьми тысяч рублей...

    Наконец генерал Михайлов приглашает меня садиться и спрашивает:

    — Что же мне посоветуете делать?

    — Сами решите, товарищ генерал. Если бы я был на Вашем месте, я бы потребовал или попросил бы от Калинина письменного доноса на Зайнуллина.

    В глубокой задумчивости Михайлов отпускает меня. Примерно через неделю говорит мне:

    — Калинин не написал на Вас, но обещал подумать.

    До сих пор думает однокашник мой Борис Калинин.




    Комсорг полка


    После окончания Иркутского военного авиационно-технического училища попадаю в г. Лодейное Поле, Ленинградского военного округа. Город расположен на реке Свирь — между Ленинградом и Петрозаводском. Устраиваемся на частных квартирах и начинаем служить. До этого два месяца (временно) мы послужили в военном городке Кречевицы, около Новгорода Великого. Там меня прикрепили к учебному самолету, двух двигательному бомбардировщику реактивному УТИ Ил-28. Учебный. Летают два летчика. Вместо кабины штурмана выполнена кабина летчика-инструктора. Самолет предназначен для обучения летчика, производить посадку на аэродром и для тренировки его по маршруту на полигон. Среди технического состава самая тяжелая работа это на «парке», т. е. на этом учебно-тренировочном самолете. Взлетает проклятый и, сделав малый круг над аэродромом, через 15 минут уже садится. Надо проверять колеса после посадки. Тренируются, как сажать.

    Получил я этот самолет и через 3—4 месяца уже считался в полку одним из лучших техников. И всех летчиков поставил на место. На меня никто не орал и не матюкался. И сделал я это очень просто. Командиром полка был 32-х летний подполковник Кучеров Игорь Васильевич. Летчиком был от Бога и вдобавок к своим способностям имел тестя — Маршала авиации Вершинина. Успех ему застилал, видимо глаза и он, иногда не зная меру матюкался. За войну имел пять орденов. Воевал, видимо отменно...

    И вот, очень часто, летая на моем самолете, он несколько раз обматюкал меня по пустякам. Я сначала промолчал. И в очередной раз, когда он пришел летать, я, из-за работы, его не заметив, не встречал и не доложил. Он начал орать на меня, когда я появился. Я ему объясняю, что отогревал лобовое стекло

    в кабине летчика, т. е. был занят работой. Он дальше матюкался. Я снял шапку,

    завязал уши, одел и говорю, глядя ему прямо в глаза:

    — Вот, что товарищ подполковник! Если ты (!) блядь, еще раз на меня будешь матюкаться, я тебя больше обслуживать не буду. Понял!?

    — Ты что, ... мать! Под трибунал захотел?

    — За твою мат что ли? Сажай! Все ровно выйду. А там видно будет.

    Он замолчал, посмотрел на капитана Гагаркина, с которым подошли к самолету, и спрашивает его:

    — Ты Гагаркин понял этого технаря!

    — Так точно! Все понял!

    Гагаркин старше Кучерова на пять лет. И воевал с первого дня войны да конца. Имеет тоже пять орденов.

    — И что же ты понял?

    — Я его хорошо знаю, товарищ командир. В моем он звене. Отличный парень и техник отменный. Он татарин и как сам мне сказал, терпеть не может мат русский.

    — Да?!

    — Так точно!

    — Гордый значит. Ну, ну! Посмотрим.

    И полезли они в самолет. После этого случая Кучеров никогда не матюкался на меня. И он потом ушел командовать в феврале 1958 года отдельным разведполком Ленинградского военного округа. Говорили, что это генеральская должность.

    Заместителем командира полка по политчасти был полковник Степанюк. Имя было странное, вроде даже Алимпий. Но точно не помню.

    Вначале июня мы, 18 техников из разных училищ жили в Кречевицах в солдатском клубе. Воды в клубе нет, туалета нет. Грязь в зрительном зале по горло. По утрам бегали в кусты на берегу Волхова и там же мылись. Техники все молодые, только прибыли из разных училищ. Харьковские, вольские дней на двадцать прибыли раньше нас иркутских. За июнь зарплату мы получили в Иркутске и в часть прибыли поле 20 июня. Прибывшие до нас получили за июнь деньги и каждый день на сцене зала пьянки. В двух местах. Харьковские отдельно, вольские отдельно. И пьяная гвалт с матом и даже с песнями продолжается до часа, до двух ночи. А у нас и денег нет у иркутян и спать хочется. Тут пьяная неразбериха и шум на сцене. И вот в один из таких пьяных вечеров мой друг по Иркутску (из одного взвода!) и земляк башкирин Гали Минибаев взрывается лежащего положения:

    — Сколько можно безобразничать? Тушите свет и ложитесь спать!

    На сцене смолк гвалт. Один из лейтенантов спрыгивает со сцены и проходит к койке Галия. В руках вилка. И с украинским акцентом начинает Галию выговаривать:

    — Тебе, что Матай? Жить надоело?!

    Он стоит спиной ко мне, чуть наклоняясь над Гали. Я поворачиваюсь на койке на 90° и двумя ногами бью его по заднице. Он перелетает через койку Галия и влетает под койку, которая стоит через проход. Я в трусах выскакиваю на ноги, хватаю нахала за военную рубашку, вытаскиваю из-под койки и бью правой рукой по скуле. Он летит по проходу и из носа пошла кровь. На сцене все выскочили на ноги. Я ору:

    — Иркутяне, тревога! Подъем!

    Все выскочили. На сцене замешательство. Я поднимаю с пола вилку, беру в правую руку и, проходя по проходу, поднимаюсь на сцену.

    — Вот что, говнюки! С сегодняшнего дня я старший по нашему сраному общежитию. Распорядок такой — в одиннадцать вечера отбой. Никаких хождений и разговоров. Пришел, пьяный, непьяный, тихонько иди и ложись. Кто не подчиняется, будем выкидывать. Нас иркутян, больше и мы сибиряки. Болтать много не будем. Понятно, всем? Теперь спать.

    Бросаю вилку на стол и ухожу спать. У техника, которого я ударил из носа идет кровь.

    — Как твоя фамилия?

    — Ивахно.

    — Почти Махно! Пойдем к Волхову. Помоешься. До реки метров сто.

    Помыв лицо, остановив кровь, идем обратно. Хохол есть хохол:

    — Завтра я буду на тебя жаловаться рапортом.

    — Жалуйся. А я тебя опять изобью. Ты был пьян, а я нет. Ничего мне не будет.

    Прошли дней десять. И вот на собрании офицерского состава выступает замполит полка полковник Степанюк.

    — ... должен я остановиться еще на одном очень безобразном явлении — факте. В солдатском клубе живут молодые техники, прибывшие к нам с месяц назад. Пьют во всю. Коридоры, лестницы нарыганы, вонь, внутри грязь. Лежат на койках в сапогах, ботинках. Одного спрашиваю фамилию, и он знаете, как отвечает. Смотрит на меня такими тупыми-тупыми глазами и нехотя отвечает:

    — Я с похмелья. Забыл свою фамилию.

    Зал гудит возмущенно: позор!

    — Да, товарищи! Это позор для нас, для советских офицеров. Эта группа техников, позор для нас. Надо разобраться с ними.

    Возмутив зал, уходит с трибуны. Я сую фуражку рядом сидящему и иду к трибуне. Командир полка встает и мне:

    — Вы куда, Зайнуллин? Я Вам слово не давал.

    Я молчком прохожу к трибуне. Командир объявляет:

    — Это как раз, один из молодых техников.

    Начинаю:

    — Я техник самолета 01. Из вас многие меня уже знают в лицо. Зайнуллин моя фамилия. Замполит полка хорошо и горячо выступил, и вы тоже горячо его поддержали. Да, пьют молодые техники...

    Из зала кто-то кричит:

    — Ты тоже пьешь?

    — Пока не пью, денег нет. Но как только получу, напьюсь сразу. Все вы орете, возмущаетесь. А знаете ли вы, что в клубе этом солдатском туалета нет, умываться воды нет. Уборщиков нет. Мы, так называемые офицеры славной Советской Армии, оказались в свинских условиях. Вышел замполит, главный виновник, что у нас нет минимальных условий для жизни и упрекает нас: пьяные! Я от имени молодых техников объявляю протест и если за 2—3 дня не приведете в норму этот клуб, мы на службу не выйдем...

    Зал орет от возмущения. Все рвутся выступать. Но командир полка подполковник Кучеров встает, поднимает руку, успокаивает зал и изрекает командным голосом:

    — То, что сказал этот техник, завтра же проверим. Если не подтвердится. Накажем его очень строго. На другой день результат. Командир эскадрильи капитан Ермолович поставил перед строем эскадрильи (и рядовой состав в строю!) и на меня:

    — Я покажу тебе как выступать...

    Я сразу:

    — Прошу меня не «тыкать»...

    Он ошалело смотрит на меня, помолчал и продолжает:

    — Я Вам запрещаю, без моего разрешения, не сметь убыть из гарнизона. Запрещаю Вам ездить в город Новгород.

    Приближается ко мне.

    — Все поняли?

    — Никак нет. За что?

    — Чтобы много не возомнил о себе. Я тебя отучу выступать. Ишь ты...

    Но, чувствуется, капитан уже немножко растерян моим сопротивлением.

    Пошли летные дни. Механики мне попались хорошие. Работаем мы хорошо, и наш самолет летает безо всяких замечаний. И я чувствую, что среди летного состава мой авторитет растет день тот дня. Как-то командир полка в шутку еще бросил:

    — Техник с 01 Зайнуллин, терпеть не может русский мат. Любители, будьте осторожны...

    В конце ноября меня утром с аэродрома на командирской машине увезли

    к замполиту полка полковнику Степанюку. Прибыл, доложил. Он усадил меня

    и спрашивает:

    — Ну, Зайнуллин! Как она жизнь-то?

    — Спасибо! Налаживается.

    — Где живите?

    — На Гражданской улице. На частной.

    — Условия?

    — Все есть. Я ведь вырос в татарской деревне. В нищете. До армии даже не ел досыта.

    — Отец живой еще?

    — Живой. Слепнет только. Беда.

    — Да-а! Он ведь у Вас бывший красный партизан. Сколько получает пенсию?

    — Ни копейки. Колхозник ведь.

    Степанюк замолчал. Не ожидал видимо такого.

    — Вы то помогаете отцу?

    — Конечно. Каждый месяц отсылаю по 800 рублей.

    — А себе-то сколько остается?

    — Четыреста тридцать рублей.

    — Я изучал Ваше личное дело. Оказывается, Ваш старший брат погиб в сорок первом в октябре защищая Ленинград. Был лейтенант-артиллерист.

    — Не только артиллерист, он был в противотанковой артиллерии.

    — Жаль, конечно. Я вот по какому поводу вызвал Вас. У нас в полку очень слабый комсорг полка. Техник-лейтенант Скудрин. Мы решили его сменить. И остановились на Вашей кандидатуре. Отец бывший батрак, красный партизан. Брат коммунист. Погиб в сорок первом. Семья советская, патриоти­ческая...

    Побарабанил пальцами по столу:

    — Учились Вы в Иркутске изумительно. Видимо имеете хорошие способности. Как знаете, должность техника самолета только лейтенантская, а должность комсорга полка — капитанская. Поработайте, покажете себя с положительной стороны, в чем я не сомневаюсь, Вы преуспеете, и мы Вас направим в политическую Академию имени Ленина. Получите высшее образование и прямая дорога по политической работе в Советской Армии. Станете полковников, а может быть и генералом. Обдумайте до завтра и в 1500 мне ответ. Хорошо! С Кучеровым ваш переход я согласовал. Он отпустил вас с большим трудом. Полюбил вас за это время.

    — Спасибо за доверие. Я, наверное, соглашусь, товарищ полковник.

    — Я всегда даю сутки на раздумье. Идите.

    Дает руку, тепло прощается...

    По нашей «технической тропе», вдоль реки Канома, шагаю на аэродром. На душе праздник. Такая карьера впереди! Завтра уже капитанская должность. А потом академия!

    Шагаю легко и на аэродром прихожу весь сияющий. К самолету уже не иду, захожу в каптерку нашей эскадрильи. Там в одиночестве сидит мой начальник — техник звена старший лейтенант Беляев Николай Семенович. И что-то пишет.

    — Ну, где ты так долго пропадал? Завтра полеты — нужно провести предполетную подготовку.

    — Все, Беляев! Конец моей карьере, как техника. С завтрашнего дня ухожу в комсорги полка. Сейчас был у полковника Степанюка. Он мне предложил эту должность комсорга полка. Должность капитанская...

    Беляев как-то заскучал, потемнел лицом. Посмотрел на улицу — там начал идти снег. Обдумывая каждое слово начал:

    — Вот, что Заки. Природа очень хорошо одарила тебя. Ты — техник от Бога. Посмотри, как тебя водят по эскадрильям. Где неисправность не могут устра­нять — приходят за тобой. Потом у тебя в характере очень сильно разви­ты, самостоятельность и решительность. На комсоргской и, если пробьешься через политические академии на работу замполита, ты пропадешь. Потому что, ты не можешь спокойно пройти около безобразий и обмана. А замполитская работа вся поставлена и опирается на обман. Я уже семь лет в армии — не видел ни одного порядочного замполита. Туда прорываются лодыри и не жела­ю­щие хлеб заработать трудом. Или тебя оттуда выгонят за самостоятельные мышления и за непослушание, или ты там сопьешься. Не ходи в комсорги — вот мой совет тебе. Пробиваться надо в инженерное училище или в академию. И если не удастся — всеми правдами, неправдами уходи из армии и приобретай гражданскую специальность. Послушай меня. У меня ведь только семь классов образования и техник звена предел моей карьеры. Ходу мне нет. Не иди в комсорги и замполиты. Твое место около техники. Авиационной техники...

    Я закурил и долго-долго сидел один. Беляев встал, ушел и закрыл каптерку снаружи. В тот день я не делал предполетную подготовку. Потому что я умел работать так, что мой самолет всегда был готов к полетам... На другой день в 1500 я был у Степанюка. Видимо он распорядился — мой самолет не летал.

    — Спасибо, товарищ полковник! Не буду я садиться и не буду у Вас занимать времени. Я не желаю идти в комсорги полка...

    Полковник удивленно посмотрел на меня, отложил бумагу, которую читал перед моим приходом и спросил:

    — Причина в чем, товарищ лейтенант?

    — Душа не позволяет. Я буду работать на технике и пойду по технической специальности.

    Степанюк как-то жалеющий посмотрел на меня и сказал:

    — Работа техника очень тяжелая. А тут почитывай газеты, приказывай и агитируй. Все же подумайте и согласитесь.

    — Нет, товарищ полковник. Не желаю. Спасибо, Вам за предложение.

    Степанюк встал, вышел из-за стола. Глаза были полны удивления. Положил левую руку на мне плечо и с какой-то внутренней болью выразился:

    — Знаешь, дорогой! Правильно ты делаешь, что не идешь, по этой линии. Мне вот сорок два года, служу с тридцать четвертого года, а вспомнить нет ничего. Все время только и делал, что пересказывал чужие мысли из чужих книг. Иди! И старайся устоять со своим независимым характером. Что бы ни случилось, поступи в ВУЗ и стань инженером. Если помощь нужна, обращайся прямо ко мне. Похлопал по спине:

    — Иди.

    Улыбнулся:

    — Вот Кучеров-то обрадуется, что ты на спарке остался. Иди!

    И был благодарен всю жизнь, не очень грамотному, но по народному мудрому русскому мужчину Беляеву Николаю Семеновичу.

    Живет он в Новосибирске. В январе 1964 года проезжая через этот город и имея около десяти часов свободного времени, нашел я его через справочное бюро. Как он был, рад увидев, в капитанском звании и ромбиком на груди — знак инженера. Посидели, выпили, разговорились и ... расстались. За последние пять лет два раза я писал ему письма. Но ответа не дождался. То ли переехал, то ли уже не в живых...

    Спасибо ему, что поставил меня на правильный и трудовой путь. А бывших замполитов мне жаль сегодня. Они живут сегодня как пришибленные мешком из-за угла. Ни специальности, ни умения работать, ни воспоминаний о прошлой жизни. Живые вроде люди, а совсем уже пустые...


    Летчик, капитан Базуев


    Капитан Базуев — командир звена в соседней 3-й эскадрильи. Чернявый, коренастый, красивый мужчина. Впервые, когда я его увидел, думал, что татарин. И ошибся только наполовину. Об этом впереди.

    Приходил к моему самолету летать как инструктор. Приводил молодых и не очень молодых и учил их сажать самолет на аэродром и летать по малому маршруту. По кругу над аэродромом 13—15 минут, по малому маршруту 35—40 минут.

    Я уже с полгода работаю на спарке и почти все умею делать само­стоя­тельно. Даже техник звена старший лейтенант Беляев, как сам выражается, «выпустил меня на вольные хлеба». Редко проверяет. А я рад этому. Но он меня

    из поля зрения не выпускает. На всякий случай. Знает уже мой характер.

    Был февраль 1956 года. Бураны, снега — с утра уже потеем на уборке снега. У меня с месяц новый электрик механик. Длинные руки-ноги, худое туловище и говор: «Трапка!» — вместо тряпка. Из Западной Белоруссии: Кашкайла Николай Осипович. Уже месяц как работает. По всем показателям отличный парень. По гражданской специальности зоотехник. Из Белорусской деревни, и сам белорус! Как в сказке Андерсена: «В Китае живут китайцы и император у них китаец!»

    Самолет наш прилетел из зоны. Мы его затащили на стоянку и заправляем топливом. Кашкайла лежит на фюзеляже сверху и заправляет переднюю группу баков, я заправляю заднюю группу баков и лежу на фюзеляже, почти наравне с задней кромкой крыла. Тихо, чуть-чуть идет снег и на душе спокойно, как перед праздником. Два механика Бухтояров и Каркавин внизу добирают остатки снега.

    Приходят два летчика: капитан Базуев и лейтенант Пинчук Володя. У меня скачет сердце и начинает портиться настроение. Пинчук очень плохо летает и еще хуже сажает самолет. При его посадке обязательно лопается колесо. Он, видимо, от страха зажимает тормоза, как только самолет коснется земли и не отпускает, пока колесо не лопнет. Не вращающееся колесо, на месте контакта бетонка аэродрома срезает как ножом. А ведь в нем резина, толщиной около восьми сантиметров и двадцать слоев капроновой нити. Принесли, одели парашюты и без моего разрешения полезли, по двум стремянкам (дюралевые лестницы легкие!) в кабины. Сержант Бухтояров показывает с земли на них: нарушают! Я машу рукой: пусть лезут!

    Залезли, устроились по кабинам, что-то поговорили, и ... заработал от

    самолетного аккумулятора автопилот самолета. По инструкции «во время заправки самолета запрещено включение аккумулятора — возможно возник­но­вение пожара. И работа автопилота тоже запрещена: большая нагруз­ка, может аккумулятор садится. Бухтояров, механик третьего года, полез по стремянке, чтобы сказать: «Выключайте аккумулятор!» Но слез, результата нет. Гудит автопилот. Я кричу сверху, с фюзеляжа — результата нет. Солдату из топливозаправщика кричу: «Выключи! Останови заправку!»

    Снизу на крыло ставят стремянку. Слезаю, беру эту стремянку, ставлю к кабине летчика и поднимаюсь. Говорю Пинчуку:

    — Выключи автопилот и аккумулятор.

    Мы с ним давнишние «друзья». Он молчком показывает на Базуева, сидящего, в передней кабине.

    Спускаюсь и поднимаюсь к передней кабине по другой стремянке:

    — Товарищ капитан! Выключите аккумулятор.

    Он на меня нуль внимания. Я касаюсь его плеча и громко говорю:

    — Во время заправки запрещено включать аккумулятор. Выключайте, пожалуйста!

    Не поворачиваясь, изрекает:

    — Пошел вон!

    Вон оно что! Знает и не хочет!

    Поднимаюсь еще на одно ступеньку и всем туловищем спускаясь не ного в кабине, тянусь к выключателю и «аккумулятор!» Базуев правой своей рукой больно бьет меня по руке: «Пошел вон сказал я тебе».

    — Выключайте аккумулятор!

    — Ах ты е...й татарин! Технарь сраный, черножопый! Да я тебя сейчас вые...у!

    И полилось из кабины грязный, вонючий русский мат.

    — Вылезай из кабины!

    — ...твою мать, татарскую!

    — Вылезай, иначе я тебя выкину из кабины.

    — Х... в твою татарскую рожу! Е...твою мать! Да я тебе...

    Молчком залезаю на кусок фюзеляжа между двумя кабинами, наклоняясь хватаю на плечах за летную теплую куртку и, Базуева вместе с парашютом вытаскиваю на верх. Он, видимо, не ожидал такой прыти и решительности, растерян и повторяет:

    — Ты что, Зайнуллин?! Ты что Зайнуллин?

    Ставлю его парашют на стремянку и спихиваю ногой его вниз. И он на парашюте, по стремянке, как на салазках катится вниз. Скатывается вниз, и держащий стремянку механик Каркавин еле успевает отпрыгнуть в сторону. А капитан по утоптанному снегу, уже по земле еще продолжает скользить метра два. Выскакивает, расстегивает парашют свой, отбрасывает его назад и решительно рванулся к стремянке и лезет. Я сажусь на край открытой кабины, вытаскиваю из голенище валенки длинную, заправочную отвертку и с угрозой говорю:

    — Я, сейчас отвертку в глотку тебе воткну! Не лезь, если хочешь жить. Слазь, добром!

    Он лезет. Но, оставив две ступеньки стремянки, останавливается и начинает матюкаться:

    — Я тебе, татарин вонючий (Дался же ему и татарин!) голову оторву. Я тебе в тюрьме сгною. На летчика, капитана руку поднял. Молчком упираюсь на стремянку ногой, делаю усилие и она, вместе с Базуевым, перевертываясь, летит на землю. Базуев уже на собственной спине скользит по земле. Подальше, чем первый раз. Встает. Каркавин подает его шлеммофон. Он его берет, поднимает голову и грозит мне кулаком.

    — Я тебе, с...й, сегодня же посажу! П-и, тебе!

    Но «татарина» не кричит и уходит в сторону КП (командный пункт) полка...

    Сую отвертку в валенок. Там сидит весь побледневший Пинчук. Не говорю, а с меня слова выходят с шипением:

    — А ну покинь самолет! Чтобы твоего духа здесь больше не было.

    Пинчук настолько напуган моей расправой над его инструктором, что никак не вылезет из кабины.

    — Парашют... вот... парашют мешает!

    — Оставь в кабине и вылазь. А то я и тебя выкину.

    Пинчук щелчком расстегивает парашют. Я по верху перехожу в кабину и

    выкидываю его парашют далеко на землю.

    Слезаю на землю. Бухтояров мне говорит:

    — Ну, техник! Посадят Вас!

    — Ни хрена! Аллах не выдаст, свинья русская не съест!

    С Кашкайла до заправляем самолет. Бухтояров с Каркавиным закрывают обе кабины и сверху накидывают байковые чехлы. Все четверо начинаем убирать снег на стоянке. Всю эту мерзкую картину никто не видел из эскадрильи. Все выпустили свои самолеты на бомбометание (это час тридцать минут!) и сидят по каптеркам. Подходит наш Беляев:

    — Зайнуллин! Почему не летают на твоем?

    — Откуда я знаю.

    — А кто должен летать?

    —Третья эскадрилья.

    — Хм! Пойду-ка к ним, узнаю, кто же летает?

    И уходит озабоченный за боеготовность всей советской авиации.

    На каждой стоянке на столбах прикреплены радиорепродукторы. Величиной и формой точь в точь ведро хозяйственное. Голосом командира полка хрипит:

    — Техник самолета 01, немедленно прибыть в КП полка.

    Значит Базуев там и нажаловался на меня.

    Это я техник самолета №1.

    Бухтоярову даю указание:

    — Стой насмерть! Без меня никого к самолету не пускай. Слушайся Белеева и инженеры эскадрильи только. Понял?!

    — Так точно.

    Все трое механики напуганы. Видно по глазам. Все же Бухтояров вливает в меня силы:

    — Если потребуется, техник, мы подтвердим, что они включили аккумулятор во время заправки и, что, капитан Вас матюкал...

    У меня теплеет внутри от его слов. Слегка хлопаю по плечу и говорю:

    — Спасибо, Николай. Если в чем обидел, извините ребята. Я ведь могу и не придти с КП полка.

    — Как сами говорите: Аллах не выдаст!

    Кашкайла потом говорил, что, когда я уходил, Каркавин в спину меня крестил.

    Идет тихо-тихо снег. Когда идет такой снег, почему-то всегда немножко грустно на душе. В голове пусто — мыслей нет. Поднял воротник толстый технической куртки, руки сунул в собачьи рукавицы, которые в кармане и зевом смотрят наружу. И медленным, как мы технари сами говорим, «техническим шагом» двигаюсь по рулежке самолетов (пусть со стоянки до взлетки ) в направлении КП полка. Это метров триста от нашей стоянки. Радио кричит мне в спину:

    — Бегом, е... но мать! Бегом!

    Ага! Значит смотрят оттуда, как я иду!

    Вытягиваю руки из кармана, сжимаю левую, в кулак, и краем ладони ударяю по сгибу локтя. Шага не прибавляю и не убавляю! Я завелся. И мне сейчас командир не командир и море мне по колено. Нужно пропадать, так с музыкой и с достоинством, татарского джигита...

    Поднимаюсь по крутой металлической лестницы на верх, захожу во внутрь. Их шесть человек. Командир полка подполковник Кучеров, его зам, подполковник Гончар, дежурный штурман начальник связи, замполит полка (А этому-то что тут надо) и ... стоящий в углу, весь красный (хор-рошо!) капитан Базуев. Докладываю:

    — Товарищ, подполковник! (В полку все знают, Кучеров любит, когда его называют «командиром». Я докладываю «полковник», чтобы показать, что я его не боюсь!) Техник самолета 01, техник-лейтенант Зайнуллин прибыл по Вашему приказанию.

    — Ты, что же это натворил то, а... твою мать?

    — Е... те свою маму, Вам же дешевле обойдется.

    — Ты, что, е ... твою мать?

    — Ни х...я!

    Он медленно встает с места и начинает двигаться ко мне. Не доходя останавливается.

    — Ты выкинул Базуева из кабины инструктура?

    — Выкинул. И прошу Вас, меня «не тыкать!»

    Смотрит на меня и не знает, что же дальше делать.

    — Хм! Не тыкать! Он будет летчиков выкидывать из кабины, как... э-э-э-... щенков а я и не «ты»кай его!

    Ладно! Иди, обслужи Базуева. Я с то...

    Я с Вами завтра разберусь. Полеты сейчас. Идите! Ну и ну! Выкинул номер.

    Поворачивается, чтобы занять свое место руководителя полетов.

    — Я то пойду. Но, Базуева я больше, в жизни, не буду обслуживать.

    Повернулся Кучеров удивленно:

    — Как не будете? Я Вам приказываю!

    — Хоть расстреляйте. Не буду я выполнять Ваш этот приказ.

    — А я отдам Вас под трибунал, за невыполнение приказа. Посадим ведь, Зайнуллин.

    Не даюсь страху сжать мое сердце, и как только можно, спокойно задаю вопрос:

    — И сколько же мне дадут на этом трибунале?

    Кучеров сразу дает срок:

    — От трех до семи лет!

    Я ухмыляюсь и занимаюсь под счетом:

    —Посчитаем по максимуму. Семь лет дадите. Мне будет двадцать три —

    в июле. Плюс семь. Это будет шестьдесят третий год и мне тридцать лет. Выйду из тюрьмы сначала командир, найду, тебя зарежу. Потом уже Базуева. Отдай под трибунал, х... с тобой!

    Кучеров стоит посередине КП, и он в полной растерянности. В беспо­мощ­ности, как будто ищет защиты, оглядывается к своему заму подполковнику

    Гончару.

    — Иван Иванович, Вы что-нибудь понимаете в этой ситуации или тоже как я? Ничего не могу понять. Такой был хороший техник и на тебе!

    Гончар спас ситуацию, и Кучерова, и меня!

    — Игорь Васильевич! Вы пытаетесь действовать, послушав только капитана Базуева. Давайте послушаем и техника. Как он ведь изложит этот конфликт.

    — Да?!

    — Конечно. Как на суде. Пусть излагает другая сторона.

    Кучеров мне:

    — Ну, давайте расскажите, что у вас случилось с капитаном Базуевым?

    — Вам как рассказать? Культурно или как было на самом деле?

    Гончар подает голос:

    — Как было на самом деле! Так и расскажите.

    Я подробно рассказываю, как произошел инцидент и как я выкинул Базуева из кабины самолета. Заканчиваю:

    — ... конечно, я понимаю, инцидент отвратительный с обеих сторон. Но у меня есть маленькое оправдание.

    — Какое?

    — Я выполнял требование инструкции: во время заправки самолета топливом, самолет должен быть обесточен. А тут по самой большой нагрузке, гоняют автопилот. А если пожар?

    — Но Базуев утверждает, что аккумулятор он не включал. У него есть свидетель — лейтенант Пинчук.

    — Пинчук непорядочный тип. У меня тоже есть свидетели.

    — Свидетели? Кто?

    — Мои три механики и заправщик топливом. Солдат.

    — Механики Ваши подчиненные.

    — Пинчук, тоже подчиненный капитана.

    Капитан Базуев врет, а Пинчук помогает ему врать.

    Заговорил Базуев.

    — Товарищ командир! Неужели Вы верите этому технарю, а не мне, летчику, участнику войны?

    Кучеров молча стоит, думает и совсем не реагирует на слова капитана.

    Ко мне подходит Гончар, два раза хлопает мне по спине и ласково так говорит:

    — Иди, сынок! Готов самолет! Я сейчас приду. Сам буду летать.

    Я смотрю прямо в глаза этому доброму хохлу:

    — Только без Пинчука, товарищ подполковник.

    Засмеялся.

    — Ну и парень же ты! Хорошо — без Пинчука!

    Вышел я из КП полка. Прислонился к лестнице... и заплакал. Слезы текут беспрестанно, рыдания рвутся из груди. Ноги не двигаются...

    Постоял, успокоился немного. Натер лицо снегом и пошел готовить самолет к полету. К приходу хорошего человека — хохла Гончар Иван Ивановича...

    * * *

    На другой день разбор полетов. В самом конце Кучеров оглядел всех и сказал:

    — Капитан Базуев! Техник-лейтенант Зайнуллин!

    Мы встали.

    — Товарищи! Вот эти два петуха вчера подрались. Зал засмеялся.

    — Зря смеетесь. Вчера произошло отвратительное явление. Техник с 01 за мат выкинул из кабины капитана Базуева. Сила есть, ума не надо! Зайнуллин не только хороший техник, еще и очень решительный и очень сильный. Вытащил Базуева за шкирку и выкинул. За что? А вот за что! Базуев во время заправки самолета с аккумулятора самолета, с Пинчуков, начал гонять автопилот. А если пожар? Зайнуллин: Товарищ капитан! Выключьте аккумулятор! Базуев: Мат. Мат... и такой-то татарин! Базуев!

    — Я, товарищ командир!

    — Извинитесь перед Зайнуллиным!

    — Я? Перед чернож... я перед техником! Никогда!

    — Начальник штаба полка!

    Поднимается майор Семенов.

    — Я, товарищ командир!

    — Если сейчас Базуев не извинится, завтра вызывайте его в штаб и оформляйте документы на демобилизацию. За оскорбление офицера, при выполнении им служебных обязанностей!..

    Поворачивается к капитану Базуеву. А зал притих. И Базуев и я стоим.

    — Ну, что Базуев! Будем извиняться?

    Тихо:

    — Будем, товарищ командир.

    Повернулся в мою сторону. Весь красный:

    — Прошу Зайнуллин у Вас извинения за свое хамство.

    Я нахожу силу только кивнуть головой...

    Через несколько дней капитан Базуев подходит ко мне на стоянке. Сидел я на контейнере и делал деревянную ручку для отвертки. Подошел. Здоровается, протягивает руку. Я не подаю.

    — Не хочешь руку подавать.

    — Не хочу.

    — Я уже извинился перед тобой. А пришел я с тобой поговорить по душам. У меня ведь по матери бабушка татарка. Пермская. Хадича ее звать. В Перми живет и сейчас. Я ведь татарин наполовину...

    Меня злость начинает душить.

    — Х-й ты, татарин на половину! Получил от меня и иди! И бабушка видимо у тебя, как себе татарка. Такого хама помогла воспитать.

    Не приходи ты больше сюда к моему самолету. Я все равно не буду тебя обслуживать. Уходи отсюда.

    И мы расстались с ним. И перестали замечать друг друга с тех пор.

    Учился я на третьем курсе Рижского ракетного училище. 1961 год. Учеба

    на инженера ракетчика. Был я уже третий год отличником, комсоргом классного отделения. Считался одним из лучших слушателей училища. Начальство, почти все, относились ко мне прекрасно, оценивая меня как одного способного слушателя-офицера.

    Беда возникает из-под ног (как говорят татары) и совсем неожиданно.

    Шел урок партийно-политической работы — ППР. Преподаватель лектор полковник Ковалев очень старательно прочитал нам лекцию на тему: «Взаимодействие советского офицера с гражданским населением». Окончив лекцию, спросил:

    — У кого есть вопросы, товарищи офицеры?

    Поднимаю руку. Преподаватель, разрешая, кивает головой.

    Встаю: старший лейтенант Зайнуллин.

    — Товарищ полковник! Как нам советским офицерам относится сейчас к Китаю?

    Полковник вместо ответа, молча смотрит на меня некоторое время, потом спрашивает.

    — А чем Вас беспокоит этот вопрос?

    — Приходится часто контактировать с гражданским населением. А они спрашивают: Китай враг нам или друг?

    Полковник настороженно смотрит на меня. И я спиной чувствую (сидел я за первой партой) что аудитория офицерская напряглась.

    — И как же Вы отвечаете на такой вопрос?

    — Да, никак. Официально в газетах и не хвалят и не ругают Китай. Стараюсь молчать и не отвечать.

    — Ну и правильно. Молчите!

    — Да я сам хочу знать, что же творится в Китае и его отношение к нам.

    — Вы коммунист, товарищ слушатель.

    — Нет, пока. Комсомолец я.

    — Комсомолец?! А кто у вас комсорг класса.

    — Я, комсорг класса.

    — Как Ваша фамилия?

    — Я же назвался, когда задавал вопрос.

    — Повторите еще раз, будьте добры.

    — Старший лейтенант Зайнуллин.

    — Вы кто по национальности?

    — Татарин.

    — Тата-ари-ин! Вон оно что-о! То-то в Вашем вопросе чувствуется симпатия к Китаю. Среди офицеров по аудитории прошел ропот недовольства. Я ошеломлен и спрашиваю:

    — В чем же Вы уловили симпатию к Китаю с моей стороны?

    — У Вас играет восточная кровь и Китай, видимо, для Вас более близок, чем своя Родина Советский Союз. А еще комсорг класса. Вы, видимо, тот еще, потомок Чингисхана...

    Забирает свои тетради и уходит.

    Ко мне сразу подходят два коммуниста — Лысенко и Герасимчук. Начинает Герасимчук:

    — Ну, что татарин? Попался с поличным Не отвертеться тебя теперь!

    Вмешиваются мои друзья Кабалинов Саша и Юра Залесков.

    — Отстань Жора! Он же задал самый безопасный вопрос. Я вот тоже не понимаю, как относится к Китаю. Вам что, враг нужен? События развернулись быстро и не в мою пользу. Полковник Ковалев написал рапорт на имя начальника политотдела училища полковника Захарова о том, что старший лейтенант Зайнуллин осуждает партию за разногласия с Китаем. Меня отстранили от учебы, и я третий день сижу в кабинете начальника курса. Меня на третий день повели в политотдел. Захаров выслушал меня и начал переходить на крик.

    — Вы отличник учебы. Как можете задавать такой провокационный вопрос. Непонятно ему как Китаю относиться!! Вылетишь из училища, сразу станет все понятно!..

    — За что же я должен вылететь из училища?

    — За провокационный вопрос.

    — Я и сейчас не знаю, как к Китаю относиться.

    Полковник помолчал немного и приоткрывает край занавески секрета:

    — Вот полковник Ковалев написал рапорт, что слушатель третьего курса, по национальности татарин, задал провокационный вопрос по Китаю. И пишет, по вопросу видно, что он осуждает ЦК КПСС по отношению к Китаю...

    Глядя на растерянность полковника, я начинаю успокаиваться.

    — ... и вот Вы поставьте меня на свое место. Если я защищу Вас и не приму мер относительно Вас, он напишет уже на меня рапорт. И напишет в Москву, моему политическому начальнику. И у меня будут неприятности...

    — Товарищ полковник! Вы не разрешите мне прочитать рапорт полковника Ковалева?

    — Зачем Вам это?

    — Хочу посмотреть, как он изложил в рапорте вопрос, как я его задал.

    — Да?!

    — Да.

    Поколебавшись, полковник Захаров из одной папки вытаскивает стандартный лист и подает мне. Читаю внимательно:

    «...слушатель старший лейтенант Зайнуллин задал мне провокационный вопрос, осуждающий линию ЦУ КПСС, относительно Китая. Прошу назначить расследование Зайнуллин по национальности татарин и, видимо, восточная кровь его тяготеет симпатией к Восточной империи Китай...»

    Я кладу рапорт Ковалева на стол и смотрю вопросительно на начальника политотдела.

    — Что-то неясное для Вас?

    — Так точно, товарищ полковник.

    — Вы прочли до конца? Он требует Вашего исключения из училища. Как быть мне? Вы отличник, лауреат научного конкурса в училище, сын батрака и красного партизана.

    — У меня вопрос к Вам по рапорту этого Ковалева. И я думаю, мой

    вопрос поможет Вам принимать правильное решение...

    — Да?!

    Удивленно смотрит на мое спокойствие.

    — Слушаю Вас!

    — В рапорте Ковалев пишет, что я задал ему провокационный вопрос, осуждающий линию ЦУ КПСС.

    — Вот именно!

    — Но в рапорте содержание этого вопроса совсем не указано. Вопрос назван только провокационным. А где он сам, этот вопрос?

    Полковник Захаров берет рапорт в руки и читает внимательно. Потом удивленно смотрит на меня и спрашивает:

    — А как Вы задали вопрос? Ну-ка повторите мне.

    — Очень просто. Спросил: «Как нам советским офицерам относиться сейчас к Китаю?» Он на это не ответил и спросил: «А чем вас этот вопрос беспокоит?» Тогда я сказал: «Проходится контактировать с гражданскими лицами. А они спрашивают Китай враг или друг?» Как нам ответить на их вопросы?

    — И это все?

    — Да! Можете сделать опрос в классе!

    Захаров берет ручку:

    — Ну-ка, Зайнуллин! Повторите еще раз, и я в Ваши слова запишу.

    Я говорю, он пишет. Я добавляю:

    — Пусть он пишет, как я задал вопрос. А Вы спросите ребят, как я задал вопрос. А то пишет, задал провокационный вопрос, а самого вопроса нет в его

    рапорте.

    Захаров отпускает меня:

    — Что бы не случилось, Вас придется все же наказать.

    — За что?

    — Так надо! Идите.

    На другой день я стою в кабинете начальника факультета полковника

    Пасмурова Яков Дмитриевича. Я последние два месяца хожу в его любим­чиках. Моя научная слушательская работа на конкурсе получила первое место, и наш факультет вырвался, благодаря этому, тоже на первое место.

    Мы на факультете боимся попасть «под Пасмурова и после гордимся, что побывал у самого Яков Дмитриевича. Мастер был «отобрать», но не калечил и потом зла не держал.

    Постучал, зашел, доложил:

    — Старший лейтенант Зайнуллин прибыл по Вашему приказанию!

    Встал, вышел из-за стола:

    — Не предлагаю садиться. Слушайте стоя, чтобы дошло...

    Приложил палец к губам и показал на стенку отделяющей от соседней комнаты.

    — Говорите, непонятно, как относится к Китаю.

    Думаете, мне понятно, как относится. Тоже непонятно. Но я же дурацкий вопрос, как Вы не задаю преподавателю, полковнику Ковалеву... Я нетер­пели­во топчусь на месте и хочу задать вопрос. Пасмуров опять палец к губам: «Молчи!»

    — Я уверен, что ЦК нашей партии день и ночь старается устранять разногласие с Китаем. И они видимо, есть. А общности взглядов еще, видимо, нет...

    И умница Яков Дмитриевич еще с полчаса «драл» меня, не позволив мне издать и звука.

    Заглянул в дверь подполковник Сорока, заместитель Пасмурова по учебной части. Полковник перешел почти на шопот. Обнял меня за плечи и

    шепчет:

    — Иди в парк, погуляй, отдохни. Приходи на лекцию, на последнюю пару.

    Я так и сделал. Пошел в парк им. Кирова и больше часа сидел на скамейке. Понял я, что-то неприятное, липкое, грязное пронеслось мимо меня, задев чуть-чуть.

    Прихожу на лекцию, на последнюю пару и останавливаюсь в дверях. Разглагольствует старший лейтенант Лукьянов:

    — Ох, и драл же этого татарина Яков Дмитриевич, ох и драл. А Зайнуллин видимо напустил в штаны по большому, как рыба молчит. Только и слышно как тяжело дышет. Ты говорит, если не умеешь думать, молчи, за умного сойдешь. И больше никогда не задавай своих глупых вопросов, потому что тупой ты!..

    Голос моего друга Кабалинова:

    — Ты, Коля, брось! Яков Дмитриевич, конечно, он мастер драть. Но дерет он без оскорблений. А ты, говоришь то, что Пасмуров никогда не скажет...

    Тут заметили меня и разошлись...

    Потом только я узнал. Яков Дмитриевич специально посадил Лукьянова в кабинет подполковника Сороки. Стенка фанерная — все слышно. И Лукьянов, член парткомиссии училища, все рассказал там Ковалеву. Тоже члену. Рассказал как Пасмуров драл меня. Захаров и Пасмуров спасли тогда меня...

    Осень 1967 года. Я в адъюнктуре в своем Рижском училище. Очень тяжело идут мои дела. Почти не идут. Все академии, училища, НИИ, КБ ракетных войск против темы моей кандидатской диссертации. А у меня не хватает знаний доказать, что прав я.

    В один из вечеров, около семи вечера, сижу в преподавательской кафедры и что-то ищу в ракетной литературы. Поздно. Никого нет.

    Тихонько открывается дверь и... заходит мой давний враг полковник Ковалев. Он все еще преподает ППР. Я встаю, приветствую. Он меня, конечно, уже забыл за эти годы. Более шести лет ведь прошли. На мое приветствие стоя отвечает, взмахом руки:

    — Садитесь, садитесь товарищ майор! Что-то я Вас не припомню.

    — Адъюнкт я новый.

    — Вон оно что? У кого?

    — У Желтова Петр Михайловича.

    — А где он сам. Еще семи нет и его нет.

    Я ловчу.

    — Его начальник училища вызвал.

    — Давно?

    — Более часа уже.

    Передо мной, между двумя окнами висит портрет Ленина. А на левой стене от двери висит портрет бывшего Министра Обороны Малиновского Родион Яковлевича. Посмотрел Ковалев на портрет Малиновского и ляпнул:

    — Вы, почему не снимаете портрет Малиновского. Он ведь умер давно, в апреле еще.

    На дворе был октябрь.

    Мне сразу в голову пришло, я даже сам не успел обдумать. Говорю:

    — По-вашему и Владимира Ильича Ленина нужно снять? Уже ведь более 43 лет как он умер, не то, что несколько месяцев...

    Ковалев издал какой-то звук. От страха мне кажется, он пукнул. И застыл, глядя на меня. А я решил его добить и добил:

    — Давайте я сниму оба портрета и утром доложу начальнику кафедры полковнику Желтову, что снял по Вашему указанию.

    Он молча идет к двери, открывает его, высовывает голову и смотрит в коридор. Больше ни слово, мне не говоря, выходит и исчезает за дверью.

    На другой день, все, обдумав на кафедру, я прихожу только к одиннадцати часам. Меня с упреком встречает мой начальник, старший адъюнкт Селивестр Лычковский:

    — Ты, Зюзя! Где пропадаешь? Начальник наш полковник Желтов

    требует: «Где майор Зайнуллин? Найти и ко мне!»

    Пошли, Зюзя несчастный!

    Пришли в кабинет Желтова. Я доложил о своем прибытии. И Желтов начинает меня допрашивать: долго ли вчера сидел? Кто заходил? Во сколько я ушел?

    Я говорю односложно и про Ковалева ни гу-гу! И потом, будто вспомнив,

    начинаю о вчерашнем событии. Желтов сразу высылает Селивестра из комнаты. Слушает меня, смеется от души.

    — Что так Вы сказали, давайте и Ленина снять! Он же еще раньше умер. Ну и ну-у!..

    Почему Малиновского не снимаете? Вот это да! Ну и ППРщник.

    Выпросив все отпускает меня:

    — Особо этот случай не рассказываете. Когда его будете встречать, честь отдавайте ему, и смотрите прямо в его глаза...

    Помолчал и добавил:

    — ... в глаза его бесстыжие...

    Я редко встречал потом полковника Ковалева. Раньше бывал у нас на кафедре частым гостем и после случая с портретами, перестал заходить.



    Забастовка на атомном полигоне


    Окончили мы ракетное инженерное училище в Риге и в августе 1963 года поехали в Семипалатинский атомный полигон. Он за станцией Чаган в Казахстане, расположен на реке Иртыш. Должны были мы пройти трех­месяч­ные курсы в учебном центре в городе Загорске под Москвой. Загнали на Иртыш и курсы переподготовки сделали пятимесячные.

    Ничего не поделаешь. Нужно переучиться. Но не все предусмотрели. Выпустить-то нас выпустили инженерами, а оклады оставили те, которые были — слушательские. Семьи, у большинства по двое детей, остались в городах, где мы учились, на частных квартирах. А собрались мы из училищ Харькова, Риги, Ростова и из академии им. Можайского из Ленинграда.

    Через месяца полтора-два со всех этих городов посыпались письма со слезами от жен: забирай нас отсюда, бедствуем. Нет денег, нет дров топить, дети болеют. И разволновались мы «мобутовцы», как прозвали нас на атомном полигоне местные, за нашу решительность. И появилась, группа в пять человек, которые нас организовали.

    Написали мы, каждый по отдельности (групповая жалоба в армии

    запрещена) рапорт на отчисление. Чтобы видно было, что мы действуем под руководством своего комитета, все рапорты написали одинаково содержания. Из организаторов помню только по фамилии двоих. Из Харькова Мачулин и из Ростова Кульджанишвили Шота.

    Подали рапорты. На отчисление. Мол, бедствуем материально. Чтобы не обвинили в невыполнении своих обязанностей ходим на учебу. Лекции слушаем, но на практических занятиях на вопросы не отвечаем.

    Рапорта не написал только один человек. Единственный старший лейтенант из Рижского училища Лукьянов Николай Герасимович. Он был приближенным у начальника политотдела, доносил на нас не только в политотдел, но и в особый отдел — в КГБ. И на пятом курсе перебрал, донес и на начальника нашего факультета полковника Пасмурова Яков Дмитриевича. Очень хотел Лукьянов остаться в начальника училище, но Яков Дмитриевич мужик был очень твердым характером и решительный. Вышиб его, несмотря на усилия начальника политотдела. Не только вышиб и меня предупредил:

    — Заки, дорогой! Предупреди ребят, что Лукьянов сексот. Будет доносить на вас всех в КГБ.

    И сам особенно будь осторожен. Он ненавидит тебя.

    Так вот Лукьянов не стал писать рапорта на отчисление. А на наши собрания, где мы разговариваем, подводим итоги дня (удачи, неудачи!) ходит. Когда мы собрались в третий раз (он тут) я встал:

    — Ребята! Мы должны принимать меры предосторожности. Лукьянов не написал рапорта и здесь сидит. Что ему здесь нужно?

    Все поворачиваются к нему. А он улыбается:

    — Мне интересно с Вами. И ваша борьба тоже.

    Кто-то спрашивает:

    — Ты, почему не написал рапорта на отчисление?

    — Это мое личное дело.

    Я предлагаю Мачулину:

    — Ставь на голосование, пусть уходит.

    Тот ставит на голосование. Все голосуют: «Выгнать!» И Дамир Рафиков, его враг по Риге, выводит его из аудитории.

    После написания рапортов на другой день нас «бунтовщиков» собирает начальник курсов полковник Кыржов. Курсовой офицер майор Петров (хороший был мужик!) доложил ему, когда он вошел и рассадил нас по местам. А Кыржов, с места «в карьер», начал на нас сразу орать:

    — Кто вам дал право написать такие рапорта. Мы вас всех отдадим под трибунал...

    Кто-то из ребят (кажется, Шота Кульджанишвили был!) подал еле слышную команду:

    — Встать всем! На выход!

    Мы молча встали и ушли. А Кыржов орет:

    — Отставить! Садитесь все!

    А мы ушли.

    Через два часа нас собрал майор Петров. Разговаривает спокойно и безо всякого высокого тона.

    — Начальник гарнизона генерал Гурьев отказался о вас разговаривать. Мотивирует, что вы ему не подчинены. Кыржов поговорил с Москвой. Завтра должны прилететь генерал Дурнов. Он и будет разговаривать с вами и разбираться.

    — Кто он по должности?

    — Заместитель члены Военсовета 12 ГУМО.

    Мы засмеялись.

    — Политработник! Не будет он нам помогать.

    Узнаем, на другой день, что генерал Дурнов приехал. Ищем. Нет нигде. Майор Петров шепчет:

    — В Доме офицеров. Собрал начальство и ругает. По секрету сообщает:

    — Кыржов просил вам передать, что он в доме офицеров.

    Гурьбой направляемся в Дому офицеров. Стоим два часа, перекрыв все три двери. И чуть не прозевали Дурнова. Оказывается, есть еще четвертая дверь, выход из гардеробной через подвал. Сделан на случай пожара. Дурнов оттуда выскочил и... побежал. Если бы не побежал, может, и не заметили бы. А перед этим из главного выхода начали выходить офицеры из совещания. И Кржов тоже там. Отвлекал таким маневром Дурнов наше внимание...

    Догнали с гиканьем и криком убегающего от нас толстого, жирного генерала. Запыхался бедняга, еле дышит. Грузин, капитан Шота Кульджа­ниш­вили ему предлагает:

    — Вернемся товарищ генерал обратно в Дом офицеров. И Вы должны нам ответить на все наши вопросы.

    Генерал по привычке пытается нажать на голос и на наш страх:

    — Я не обязан отвечать на ваши вопросы. Освободите мне дорогу. Самолет ждет меня на аэродроме. Под трибунал захотели?!

    Шота невозмутим и давит:

    — Подождет Вам самолет. Если Вы не пойдете в Дом офицеров, мы Вас понесем. Нам ничего не будет. Потому что Вас сюда послали разбираться. А Вы, перевалив ответственность на полковника Кржова и на местное начальство пытаетесь смыться. Не выйдет.

    — Под суд пойдете!

    — За что?! За то, что наши дети мерзнут и начинают голодать? Под суд Вы пойдете.

    У нас коллективная беда, а Вы бегом от нас.

    С двух сторон, «под белые ручки» вводим генерала в Дом офицеров. И сажаем его за стол президиума, туда же просим Кржова, своего начальника курса. Глядя на мерзкое поведение генерала Дурнова, начинаем понимать тяжелое положение Кржова. Рад бы нам помочь, но, оказывается, не может. А приехавший генерал Дурнов, видимо, все хочет на него свалить...

    Повозились мы с Дурновым (действительно, Дурнов — Дурной!) больше часа. Ни на один вопрос не отвечает и только твердит:

    — Приеду в Москву. Доложу начальству!

    Пока идет препирательство с генералом по рукам ходит, от руки

    написанное и в двух экземплярах обращение к Главному Ракетных войск (начальник 12 ГУМО генерал-лейтенант Болятко подчинен ему) о нашем бедственном положении — там есть фраза: «Ваш представитель генерал-майор Дурнов не стал разбираться с нашим бедственным положением и ни на один наш вопрос не мог ответить».

    Встреча окончилась ни с чем. Генерал Дурнов с просветленным лицом (наконец освобождается!) собираясь уходить, начинает вставать. В это время на сцену поднимаются три наших капитан. Капитан Мачулин подает листы Дурнову:

    — Один лист с текстом заберете с собой. И вручите Главному ракетных войск стратегического назначения Маршалу Бирюзову. На втором экземпляре распишитесь, что получили первый экземпляр для вручения Бирюзову.

    — Ничего я брать у вас не буду. И расписываться тоже не буду.

    Мачулин смотрит на генерала с улыбкой. А глаза холодные:

    — В таком случае мы вам забираем с собой заложником и спрячем так, что никто не найдет. Пока сами Вас не выпустим. Это первое. И второе — сейчас мы офицеры в звании капитана, больше пятидесяти человек...

    Шота рядом стоит подсказывает:

    — ... пятьдесят четыре капитана, товарищ генерал Дурнов!..

    — ... пятьдесят четыре капитана, объявляем голодовку. И выходим с сообщением и на газеты, и на радио и на телевидение самой Москвы. У нас имеется выход на них...

    Дурнов ошеломлен и полностью деморализован.

    Молча подписывает оба листа. Первый экземпляр кладет в кожаную, кра-

    сивую папку. И кивнув нам головой, сгорбленный, ставший каким-то маленьким, жалким уходит мелкими шагами...

    Через час узнаем, улетел в Москву...

    Через два дня приходит шифрограмма за подписью Маршала Бирюзова. Смысл: «... с первого сентября (во дворе ноябрь уже!) нас, пятьдесят четыре капитана по частям 12 ГУМО поставить на должность и разницу заплатить в

    ноябре месяце. Кроме этого, нам выплатить подъемные наперед, до прибытия на место назначения в январе...»

    Получили деньги, отослали отощавшим семьям и успокоились.

    После получения шифровки от Маршала Бирюзова собрал нас Кржов. Не торопясь, изъяснялся с нами:

    — Мы, с майором Петровым были на вашей стороны и как могли помогали. Мое положение было самое тяжелое. Но вы победили и мы рады за вас. Ваша победа и наша победа. Если бы вы не узнали, что Дурнов находится в Доме офицеров, чем бы эта потасовка закончилась не известно. И маленькая информация. Дурнову были даны полномочия, самостоятельно и полностью разобраться на месте, с чем он не справился. И, уволен из рядов Советской Армии.

    Улыбнулся.

    Смелые вы ребята оказались. Остается только отметить: молодцы!

    Мы ответили громким голосом: «Ур-ра-а!»



    Артиллерийская фуражка


    После окончания пятимесячных курсов по изучению конструкции атомных, водородных бомб и нейтронного источника (так называли нейтронную бомбу для маскировки видимо) попал я служить на Украину.

    Город Полтава сидит на реке Ворскла. Места эти были владениями знаменитого тюркского хана Кубрата. И река Ворскла называлась тогда Бурсыклы. Баручая значит. И вот выше по течению от Полтавы километров шестьдесят находился наш военный городок. Текла река Ворскла с Востока на Запад. По левому берегу расположен жилой военный городок (Россия!), а по правому берегу находятся склады — хранилища атомных и водородных бомб.

    Привез я 31 января 1964 года семью из Риги. Дали мне двухкомнатную отдельную квартиру в кирпичном доме и должность инженера отдела с хорошим окладом. Попал я в отдел 3а, где начальником отдела подполковник Косяков. Командир части полковник Тарасов Михаил Николаевич принял меня, поговорил минут пять и, направил меня в отдел 3а. Прихожу, захожу с разрешения. Подполковник Косяков, худой как Кащей Бессмертный, с редкими серыми волосами, впалыми глазами, и выпуклым лбом и лысоват. В кабинете еще один подполковник. Этот коренаст, среднего роста, смуглый и средней упитанности.

    Косяков принял хорошо. Расспросил о себе, о семье, как учился, где раньше служил. В отделе до меня, из Харькова (ближе, чем Рига) привез семью сокурсник из атомного полигона Еремеенков Анатолий Федорович. Расхвалил начальника: душевный, хороший, немногословный и специалист замечательный. Ну и ладно, хорошо!

    В отделе 37 человек со мной. Еще два майора, со мной капитанов, семь сверхсрочников, остальные лейтенанты и старшие лейтенанты. Определили меня в V — сооружение и отдали в подчинение капитана Сорокина Алимпия.

    Вызывает денька через три меня командир части полковник Тарасов. Сажает напротив себя и заводит со мной разговор. Около стены сидит начальник политотдела части полковник Курок. Тарасов

    — Смотрел я Ваше личное дело, товарищ капитан. Учились Вы очень хорошо. За пять лет только три четверки и одна тройка. По немецкому. Почему?

    Я почему-то насторожен вызовом и стараюсь держаться коротко.

    — Почти не изучал в средней школе немецкий. Поэтому.

    — Ну и ладно. У меня к Вам деловое предложение.

    Кладет передо мной приказ начальника 12 ГУМО. (Главное управление министерство обороны) генерал-лейтенанта Болятко. Тот издает приказ, чтобы при вверенных ему частях открыли курсы подготовки офицеров со средним образованием по математике, физике и русскому языку. Для обучения их дополнительно для поступления в вузы Советской Армии.

    Я прочитал бумагу, положил на стол, молчу.

    — Ну, что скажите, товарищ капитан?

    — Приказ адресован вам товарищ полковник. И ко мне никакого отно-

    шения не имеет.

    — Прямое.

    — Что, прямое?

    — Имеет прямое отношение. Я хочу Вас назначить начальником этих курсов. Как Вы думаете на это?

    Чуть подумал и отвечаю:

    — За пять лет учебы в тяжелых условиях я очень устал. Потом я приехал к Вам служить, а не преподавать физику и математику. Я не согласен с Вашим предложением.

    — Жена у Вас математик? (откуда знает?!)

    — Да.

    — Вы возьмите физику, она математику, а преподаватель русского языке имеется.

    — Нет, товарищ полковник, не могу. Вдобавок ко всему у меня двое детей: пяти лет и четырех месяцев. Прошу извинить, не могу.

    — Ну, если не хотите удовлетворить просьбу командира части, то идите.

    Я встаю и не удерживаюсь:

    — Ваши последние слова упрек или угроза?

    Вскинулись удивленно брови, но он управляет собой хорошо:

    — Да, какой упрек и какая там угроза. Просто, я видимо уже избаловался, моей просьбе в части моей никто не отказывает. Вы — первый.

    Я встаю, щелкаю каблуками ботинок:

    — Разрешите идти!

    —Да, да! Идите, пожалуйста. Вы се же подумайте. Ведь и дополнительный заработок.

    Я шагаю к дверям. Слышу. Это Курок.

    — Остановитесь, Зайнуллин. Осенью Вашу жену устроим математиком вечернюю школу. Я уже переговорил с ней, и она согласна на этот вариант.

    Ухожу расстроенный. С женой уже согласовали мою судьбу, а я об этом и не знаю. Ну и жена!

    Ночная кукушка всегда перекукует. Вынудила она мне согласится. Я опять у командира. Он:

    — Значит в неделю два вечера курсы ваши. По полутора часа. С пол шестого. До девяти двадцати. Два перерыва по десять минут. Приказом по части вторник и четверг. Вы освобождаетесь от службы. Готовитесь к занятиям. Удачи Вам.

    Пожал руку и отпустил.

    Курсы хорошо заработали. С шести отделов части всего собрались 24 офицера. Все старшие лейтенанты. Очень старательный народ. Поработал две недели. И со мной увязался старший лейтенант Юра Сычев. Через шесть лет погиб он — током убило. Идет со мной, хотя ему в другую сторону. Молчит. И когда остались вдвоем, заговорил:

    — Товарищ капитан! Подполковник Косяков взялся за вас. Или согнет или сломает Вас.

    — За что, Юра?

    — У нас в отделе, кроме капитана Иванова и главного инженера подполковника Известкова все ходят под ним. Он хам и изверг. Все мы его боимся. А Вы очень самостоятельный и молча делаете все так, как считаете нужным. Он против Вас сейчас настраивает вес отдел. И у него хорошо это получается.

    — Как это, получается?

    — Он, когда вас нет во вторник и в четверг, говорит перед строем отдела: «Видите, приехал шабашник! На курсах дополнительные деньги зашибает, а вы ребята мои, за него тут вкалываете, глотайте нейтроны и облучение получаете». Будьте осторожны товарищ капитан! Тихий Вы очень!

    — Спасибо, Юра! Не беспокойся! Не получится у него ничего. Я ведь совсем не такой, каким вы меня видите ежедневно. Это до поры, до времени, пока я вас всех изучу. И обстановку в отделе. До свидания! Спасибо, что предупредил.

    — До свидания! Нравится мне, как вы физику нам преподносите. Я

    больше и больше начинаю ее любить.

    1958 году наш авиационный полк разогнали и нас, техноту разбросали кого куда. Я остался в Лодейном Поле, а моего техника звена, старшего лейтенанта Беляева перевели в Кречевицы, под Новгород Великий. Мы три его техника, я, Гали Минибаев и Леша Бунев устроили в маленьком частном доме, который он снимал, прощальный вечер. Дал он нам всем троим ценнейший совет, который я всю жизнь старательно выполнял. Несколько моих начальников горели на этом. Погорел и Косяков!

    Совет Беляева:

    — Ребята! Когда Вас воинская служба забросит в новый гарнизон, к незнакомым людям, месяца 2—3 ходите тише воды, ниже травы. Даже младшие вас званием начнет вас пинать и оскорблять, терпите. И в ответ старайтесь только улыбаться. Не пейте водку ни с кем, к бабам не ходите ни с кем, ни с кем в конфликт не входите. Изучайте каждого по отдельности и коллектив в целом. Пусть все убедятся, что приехал тюха и недоразвитый недоумок. Изучите хорошо, и в один из прекрасных дней покажите свой характер. Особенно ты Гали и Заки ты! Вы оба горячие и нерусские. На вас то и постарается всякая шваль себя показать. Особенно на теле Заки, на татарине. То, чему учил Беляев, я не смог применить в Рижском училище. В один учебный класс из Иркутской моей шестой роты попались двое: Тагир Галлямов и Леша Савенко. Леша даже из одного класса и предложил меня сразу в комсорги класса, характеризуя как хорошего, решительного комсорга в Иркутске.

    И вот я со второго января 1964 года на новом месте, в отделе 3 «а». Хожу, работаю, молчу, улыбаюсь, слушаю. Наглецов не очень много, но есть. Особенно старшие техники, они же старшие лейтенанты Козлов и Шиленкин. Особенно первый. Лицо весь в угрях и прыщах. При том прыщи все крупные и покрыли лоб и лицо пониже носа. Он наглый и ... вонючий. Видимо, моется очень редко и в баню не ходит. Через несколько дней я узнаю причину ею наглости — оказывается он приближенный начальника отдела и доносит ему о всех из отдела. Второй Шиленкин Федя тоже очень наглый, но ... симпатичный парень и никому вреда не делает. В отделе редко занимается делом, шляется по здании и если кто из старших к нему обращается, пытаясь заставить работать, Федя напоминая сердито ежика фыркает и ... посылает на х...! Как я по истечении некоторого времени узнал, Шиленкин не хочет, оказывается, служить и написал рапорт с просьбой уволить его из рядов Советской Армии. А полковник Тарасов не подписал рапорт, заявив: «Пусть служит на благо Родины!» И Федя Шиленкин плюнул на все и стал... нахалом, посылающий всех, кто попадает под руку на х...! Даже самого Тарасова! И с ним ничего не могут делать — боятся скандала, которого Федя добивается повседневно и настойчиво.

    А Козлов очень противный и сколько мне нужно было терпения, чтобы держаться указаний Беляева. Прослужил я полутора месяца, Косяков меня не трогает. После разговора с Юрой Сычевым я перестал брать «свободные дни» во вторник и четверг. Косяков меня вызвал в пятницу. Елейным голосом говорит мне:

    — Товарищ капитан! Вы, почему не выполняете приказ командира части полковника Тарасова?

    — Какой приказ, товарищ подполковник?

    — Он же Вас приказом по части освободил во вторник и четверг от службы. Вы должны в эти дни готовиться по физике и готовить ребят в вузы.

    Надо выполнять!

    — У меня хорошая подготовка по физике. И я не нуждаюсь в дополнительном времени...

    Наношу удар:

    — И потом, я получаю оклад инженера отдела полностью и, за курсы командир приказал платить. Я и буду отдавать свой труд полностью, соответственно требованиям к инженеру отдела.

    — Ну, зачем так усложнять все. Есть приказ, выполняйте.

    — Я не хочу, чтобы за меня другие работали.

    — Эти другие гордятся, что только в нашем отделе есть капитан, способный преподавать физику.

    — Товарищ подполковник! Я буду ходить на работу каждый день недели.

    — А если Тарасов спросит, почему не пользуется Зайнуллин свободными днями. Что я скажу?

    — Доложите, что отказался добровольно.

    — Ну, ну!

    Не удалось Косякову настроить отдел против меня. Но у него оказалась очень подлая душа. И совсем неожиданно он нанес удар по мне.

    До 1964 года я на Украине не бывал. Весна, оказывается, здесь приходит рано. К середине марта стало тепло. Днем по +10—15°С. Снег почти растаял. Все сняли шинели, шапки. Был приказ о переходе на летнюю форму одежды. А у меня голова большая. Ношу 62 размер. В детстве ни разу не носил новую шапку. Все бегал в отцовских старых. Бежишь, бежишь куда-то, снимешь шапку, понюхаешь внутрь и дальше. Отцом пахнет. Любил я его очень и очень.

    А в новой части форма связистов. Приехал я в форме офицера артиллериста, перешил канты и петлицы, сменил эмблемы — связист. А тут весна. А фуражка то артиллерийская с бархатным черным околышем и красным кантом. Одел ее, пришел на службу, Косяков:

    — Товарищ капитан! Фуражка у Вас артиллерийская. Это нарушение формы одежды. Не позволительно. Смените.

    — Товарищ подполковник! В военторге нет 62-го размера. А срок ношения фуражки не кончилось. Отпустите в Харьков или Белгород.

    Подумал и говорит:

    — Во вторник у нас партсобрание после обеда. Вы же беспартийный у нас. Вот после обеда пойдете в вещевой отдел, выпишите до срока и получайте в складе договорились?!

    — Договорились! Спасибо!

    — А до вторника находите в шапке. Не нарушайте.

    А Козлов смеется и с ним еще кое-кто.

    — Отрастил татарскую голову большую как ишак.

    Ни в одну фуражку не лезет, только в артиллерийскую. Ну и татарин! Ишак, что ли делал тебя?!

    Кто-то его пытается остановить, куда там. Тем более капитан-татарин сам молчит. И почему бы ни изгаляться над ним...

    Подошел вторник. Пообедали дома, и отдел собирается ехать в сооруже­ния и там, в двенадцатом сооружение будет партсобрание. Из сверхсрочников только старшина Запорожценко партийный. Остальные беспартийные будут долбит лед на улице.

    Подхожу к остановке автобусов. Наш отдел почти полностью собрался. Кто сидит в автобусе, кто еще курит на улице. Окна автобуса открыты. Шагах в 3—4-х около автобуса стоит полковник Горелов (лауреат Сталинской премии за участие во взрыве атомной бомбы в 1964 году. Вместе с Курчатовым), наш начальник отдела подполковник Косяков и из проверочного отдела №2 Галеев Вадим Федорович. Физиономия полностью киргизская, фамилия татарская, а сам русский, да еще вдобавок шовинист. Везде подчеркивает свое пренебрежение к татарам. Когда он ругает мне смешно, лицо полностью азиатское — скулы, узкие глаза, вдавленный нос и, он ругает нас.

    Подхожу, становлюсь шагах в четырех и жду когда Косяков начнет садиться в автобус, чтобы получить разрешение остаться. Вдруг Косяков, перервав разговор с Галеевым, поворачивается ко мне:

    — Вам что-то нужно от меня, товарищ капитан?!

    — Так точно! Вы обещали меня оставить здесь, чтобы, я выписал квитанцию и получил фуражку.

    Я еще не кончил, Косяков начал трястись и потом с визгом начал кричать на всю площадку:

    — Как ты мне надоел татарин е...й, со своей лошадиной головой! Разве у нормального человека бывает такая голова шестьдесят пятого размера. Только у татар, да у физика сраного такая может быть. Пошел на х..., и садись, блядь в

    автобус. Будешь лед долбить около двенадцатого сооружения.

    Как только Косяков начал орать и матюкаться, полковник Горелов как старший, чтобы защитить меня, тихонько зашагал в сторону. Галеев за ним. Наш отдел в автобусе все это слышал. Я молчком иду к автобусу, захожу из задней двери и встал на проходе. На сиденьях расположились лейтенанты и, старшие лейтенанты — никто мне место не предлагает. Привыкли —капитан он, но так себе! Потерпит!

    Я, оказывается, стою около сидящего Козлова. Козлов поднимает голову и смотрит на меня с удовольствием. Аж его прыщи побелели. И с издевкой говорит:

    — Ну, что физик сраный! Получил п-лей! Так тебе и надо, блядь! Молодец наш начальник. А то один ходил не е-й!

    Я, в этот момент теряю контроль над собой. Хватаю двумя руками Козлова за плечи , приподнимаю над сидением и бросаю на проход. Он шлепается, становится на четвереньки, чтобы подняться. Я бью ботинком по его заду и он ползет животом вперед по полу автобуса. Сидящие в автобусе молчат. Я очень спокойно говорю:

    — Нужно место уступать капитану, козел вонючий!

    С сегодняшнего дня, пока капитаны не сядут, всем остальным младшим офицерам стоят придется. Это я говорю, капитан Зайнуллин.

    Сзади меня кто-то тихо-тихо говорит:

    — Них — я себе! Молчал-молчал до сих пор...

    В это время в передней двери показывается наш начальник. Его место в автобусе, как только зашел, с левой стороны двери. Зашел, держась за стойку около двери, ищет меня. А я чуть наклонился вперед, нагнул голову и спрятался за мощную тушу капитана Ерилова. Косяков поискал, нашел меня глазами и шипит:

    — Приедем в сооружение. Я тебя там вые...у! Узнаешь, кто такой Косяков! Шваль е...я!

    Хотел я тихо сказать, но не учел, что в автобусе все замолчали.

    Говорю в ответ (извинюсь перед читателем!)

    — Х... тебе в рот, говно собачье!

    Косякова будто ударили по башке. Молчком сел на свое место и мы поехали. В автобусе никто не разговаривает, не смеется. Тихо сидят и переваривают, что это случилось и что-то будет.

    Приехали. Первым вылез Косяков. Посыпались и мы. Шагая и не оглядываясь бросает через плечо громко:

    — Секретарь парторганизации Ерилов пойдете со мной. И капитана этого ко мне. Немедленно.

    И уходит с Ериловым. Я достаю пачку «Беломор»а, спички. Закуриваю и сажусь на скамейку курилки. Козлов, на расстоянии:

    —Иди на вые...н! Иди! Что, кишка тонка!

    Я поднимаю голову, улыбаюсь:

    — Козел вонючий, я ведь могу встать и сделать из тебя черепаху. Мало было тебе в автобусе.

    Подходит ко мне начальник отделения капитан (ждет майорское звание!) Иванов Олег Николаевич и сочувственно изрекает мне:

    — Иди, Заки! Не дрозни гусей!

    — Куда мне идти?

    — Косяков же сказал, капитана этого ко мне! Это ведь тебя он позвал.

    — Ты же Олег, тоже капитан. Иди, может быть он тебя имел в виду.

    — У нас в отделе...

    Я встаю на ноги.

    — У вас в отделе все бараны, как козел. Вы же про меня ничего не знаете. Поэтому ты Олег не лезь, куда тебя не просят. Ваш любимый начальник Косяков сегодня получит сполна, за то, что оскорблял меня. Если и сейчас будет меня оскорблять, я его или покалечу или даже прибью. Он меня оскорблял перед всем нашим отделом. Из вас никто меня не защитил. Вдобавок, Козлов пытался издевательски смеяться. Отойди Олег и не лезь!

    В это время открылась дверь и в проеме появилась толстая фигура

    Ерилова. Он машет левой рукой и кричит:

    —Подполковник Косяков вызывает капитана Зайнуллина.

    — Ну, вот и фамилию вспомнил!

    Поднимаюсь, бросаю окурок в урну и ухожу. Вслед Козлов кричит:

    — Носилки подготовить?

    — Да! Подготовь, козел!

    Захожу в сооружение. На крутящемся стуле (у Косякова радикулит поясной!) при расстегнутом кителе сидит Косяков. Зашел, прошел несколько шагов строевым, (лицо сделал испуганным) остановился, докладываю:

    — Товарищ подполковник! Капитан Зайнуллин по-вашему приказанию прибыл!

    Он устрашающим взглядом упирается на меня. Но не выдерживает моего взгляда и опускает глаза. Слова из него выходят с каким-то зловонным запахом. Зубы что ли не чистил.

    — Ерилов!

    — Я, товарищ подполковник!

    Слышно как капитан выскакивает на ноги.

    — Закройте дверь на замок и не выпускайте его без моего на то

    разрешения.

    — Есть!

    — Ну-ус-ьь! Что высказали в автобусе мне. Повторите.

    — А Вы слышали, что я сказал?

    — Конечно.

    — Зачем повторять, если Вы уже знаете?

    — Вот Ерилов, секретарь парторганизации нашей, говорит, что не слышал.

    — А я ведь беспартийный. И отчитываться перед вашим секретарем не обязан.

    — Вон даже как! Не подчиняйтесь партии нашей?

    — А что капитан Ерилов уже партией стал.

    Помолчал. Не то! Придумал. Зачем он здесь вообще. Вас охраняет?!

    — А он как свидетель присутствует.

    — А я не преступник.

    — Все же, повторите, что вы сказали в автобусе в мой адрес?

    — Повторяю с большим удовольствием. И по Вашей просьбе. Я Вам сказал: «Х...тебе в рот! Говно собачье!

    Косяков начинает задыхаться. Я стою посередине пола, напротив его стола по команде смирно. Он весь посерел. Лоб покрылся испариной, руки дрожат. Сейчас видимо, начнется истерика.

    Выходит из-за стола. Китель расстегнуть на все пуговицы. Галстук зеленый сбился на бок. Глаза ошалелые и в них появляются зеленые огоньки. Подходит ко мне и брызжа слюной начинает из него течь русский мат. Грязный, вонючий. Я беру платок, вытираю лицо. Он заорал:

    — Стой по команде смирно, морда татарский.

    Кладу платок в карман:

    — Перестань брыжгать слюной, смонтяй!

    Тут уже его прорвало. Он ругается. Я сначала изменил положение ног. Сто устойчивей, если придется ударить. Расстегнул свой китель полностью. А он, оказывается, имеет высший класс по мату. Такого отборного мата я слыхал только в авиации от командира эскадрильи майора Панферова. Но он ругал не по отдельности, а эскадрилью третьего в целом. И третья эскадрилья слушала его с удовольствием, и мы первая подтягивались, прячась за самолеты поближе.

    Матюкаясь безмерно Косяков начал «буксовать» и повторятся. И стал уставать. Заметил, что я стою вольно, и расстегнулся. Подошел лицом к лицу:

    — А ну застегнись и стань по команде смирно-о!

    Хватаю пятерней (а рука большая!) его за морду и сильно отталкиваю. И не давая, с угрозой говорю:

    — Вот, что Косяков! Вымья собачье! Если ты еще раз посмеешь меня матюкать или орать на меня, смерть примешь с моих рук. Похлещи, тебя я умею матюгаться. Вырос в колхозе. Слов марать не хочу, но придется. Весь отдел слышал как ты, без причины, повторяю, без причины матюкал меня и оскорблял. Дадут мне, за то, что убью тебя минимум. Года два—три. Большего ты и не стоишь. Сейчас я уйду, если ты будешь орать в спину мне, я вернусь и сейчас лишу тебя жизни. Все!

    Поворачиваюсь к двери. Ерилов стоит, напоминая ресторанного швейцара. Приказным тоном громко говорю:

    — Открой дверь, секретарь! Ни то и тебе попадет!

    Он торопится и никак не откроет дверь. Наконец-то дверь открывается, и я ухожу. За спиной тишина...

    Подхожу к курилке, вынимаю папиросу. Ко мне подходит Козлов:

    —Ну, что получил?! Получил?

    Я со зловещей улыбкой начинаю вставать.

    Козлов нервно отходит. Олег Иванов спрашивает:

    — Чем закончился разговор?

    Я киваю головой в сторону сооружения:

    — Вон идет ваш секретарь коммунистический! Спросите у него.

    Ерилов подходит ко мне, подает мне руку и говорит:

    — С этого момента я с тобой, Зайнуллин,. Ох и вые... ты его! Ох, и вые..! Ты ушел, а он молчком сел на свое место и качается, и качается. Дал ты ему! Аж мне стало страшно!

    Я пожал ему руку, отпустил. И, обращаясь ко всем, сказал:

    — Не вздумайте меня оскорблять или доносить на меня. Вы сегодня меня видели такого, какой я есть на самом деле. К хорошему, и я хороший. К пло­хо­му, втройне плохой! Втройне! Особенно к таким дерьмовым, как Козлов! Все!



    Бунт


    Прошел год. Весной 1965 года Косяков распустился окончательно. Видимо весна действовала на него отрицательно. Матюкал всех, издевался над всеми. Меня не трогал словами и матом, а гадил постоянно. Один из примеров. У нас была маленькая группа из трех человек. Я — старший и еще старший лейтенант Асаев и лейтенант Лудзянин. Втроем проверяли мы в три месяца раз нейтронные источники. Это были настоящие нейтронные бомбы, но даже от нас, от специалистов, это пытались скрыть. Работа налажена. И мы трое, понимая друг друга, без слов работали очень споро. А долго работать с нейтронными источниками нельзя — наглотаешься нейтронов. Ни одно электрическое, магнитное поля на нейтроны не действуют. Их поглощают только бетон и жиры. А мы и есть жиры для нейтронов. Наловчились так, что один источник мы втроем проверяли за четыре минуты, при допустимой норме 15 минут. И вот однажды главный инженер Известков объявляет:

    — По приказу начальника отдела подполковника Косякова (это он нарочно так подробно объявляет, что бы снять с себя ответственность — мол, не я распоряжаюсь!) старший лейтенант Асеев переводится в сооружение № 2 в группу капитана Маерникова. На место Акеева, в группу капитана Зайнуллина переводится старший лейтенант Шеленкин. Стоящий сзади меня лейтенант Лудзянин мне на ухо шепчет:

    — Все! П...ц нам, товарищ капитан! Федя ни черта не будет работать. П...ц!

    И действительно, замучились мы с Лудзяниным с этим Шеленкиным. Посылает нас и не работает:

    —Я еще не женатый, Мои яйца мне нужны будут на гражданке. Иди-ка ты капитан на х...! Это, я значит должен идти на х...!

    Помучившись денька три, вспомнил я командира полка своего подпол­ков­ника Кучерова. В феврале 1958 года уходил он командиром отдельного раз­ве­ды­вательного полка в город Ропшу, что недалеко под Ленинградом. Вызвал меня и говорит:

    — Поедешь со мной, Зайнуллин. Хороший ты техник и в Ропше поставлю я тебя техником звена. Готовься.

    Я топчусь на месте: как сказать?

    — Что молчишь, не хочешь, что ли? В академию устроиться помогу. В Можайку.

    — Спасибо товарищ командир. Не поеду с Вами.

    Удивился:

    — Почему?

    — В этом году я еду поступать в Ригу в высшее училище. Если не поступлю, буду уходить из армии.

    — Почему?

    — Хочу учиться. А здесь второй раз не разрешат.

    — Судить будут ведь.

    — Все равно уйду. Вы мой характер уже знаете.

    — Зна-аю-у-у!

    Подумал и говорит:

    — Уходит будешь, рапорт пиши так. Хочу служить, но боюсь в самолете перепутать провода, трубки. Это сам придумаешь. Мол, работаю на самолете, а душой и мыслями брожу дома, по лесам и горам. И по своей невнимательности могу привести самолет с экипажем к неприятностям. Понял?

    — Будь здоров. Жаль, что не едешь со мной.

    — Спасибо. Не хочу, чтобы из-за меня у Вас были неприятности.

    — И, что, правда. Я бы не хотел тебя обижать. Прекрасный ты парень. Чуть-чуть дипломатии не хватает тебя.

    — Прощайте, товарищ командир!

    — Прощай дорогой! Давай на прощание обниму тебя...

    Вспомнил я все это, и назавтра, без Лузянина повел Шеленкина в отдельный отсек, где нас никто не мог слышать.

    — Вот что, Федя! Если меня будешь слушаться и работать, я тебе, за месяц, помогу демобилизоваться.

    — Ну, х... ню ты, капитан не пори! Я, таких как ты ...

    — Остановись и при мне больше не матюкайся. Давай на месяц заклю­чим с тобой сделку. Я тебе сейчас продиктую новый рапорт и укажу, куда их отослать.

    — Что, их будет много?

    — Да, три штуки!

    — Них-х... ах, да! Не матюгаться.

    — Садись вот сюда за стол, пиши: Командиру части... Это Тарасову. Экземпляр № 1, Министру обороны. Звания сам проставишь. Экземпляр 12 ГУМО, командующему генерал-лейтенанту Болятко.




    (продолжение)
  • Зәки Зәйнуллин:
  • Сугыш алды малайлары
  • Үрләр аша
  • Каршы таулар
  • Ачлык мәйданы
  • Мәүлет гусар
  • Алексей Антонов дигән генерал
  • Кырык бернең арбалы хатыннары
  • Маршал Гречконың бер боерыгы
  • «Ат классы»
  • Курбан-байрам в концлагере
  • Фин мунчасы
  • Ләкабе ничек...
  • Туй хикәяләре
  • Галстук
  • «Каз өмәсе»
  • Бойцы отряда Блюхера
  • Сражения внутри Советской Армии






  • ← назад   ↑ наверх