• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Зәки Зәйнуллин

    Курбан-байрам в концлагере


    (быль)

    В середине лета девяностых годов я шел куда-то по улочкам моего родного села Эстэрле. Был я в отпуске и приехал повидаться с деревней, подышать ее воздухом. Помню, что на перекрестке двух улиц стоял, вплоть до моего ухода в армию в 1952 году, большой, красивый двухэтажный дом, о хозяине которого я знал лишь понаслышке. Внизу дома был подвал, на первом этаже — магазин. Второй этаж был деревянным, и делали его вызванные из Казани лучшие плотники и столярных дел мастера. Говорили, что бывший владелец дома Хузиахмет Хавасович Тайгунов был очень богатым, но и не менее щедрым человеком, он славился как мастер на все руки и действительно владел несколькими специальностями. К людям был отзывчив, благожелателен. В 1929 году его с женой и шестью детьми как «кулака и вредного элемента» выслали в Сибирь. С тех пор не было от них никаких вестей. Видно, так и сгинули в бескрайних снегах или тайге.
    На месте их бывшего терема, казавшегося мне сказочным, теперь торчит неказистое, нелепое двухэтажное сооружение, наскоро слепленное из белого кирпича. Внизу расположен гастроном, а наверху продают билеты на поезда и автобусы, стригут желающим волосы и наводят маникюр местным леди.
    Итак, летним утром я проходил мимо этого магазина-гастронома, от дверей которого, согласно незыблемой коммунистической традиции, тянулась терпеливая хлебная очередь. Среди ожидающих хлеб сельчан я увидел и сутулую фигуру дяди Биктимира, после войны перебравшегося на нашу улицу. Здороваюсь со всеми. Мне вежливо отвечают. Меня здесь узнают, привечают. И только одна старушка, не узнав меня, спросила народ, с кем это он здоровается. Очередь недовольно загудела:
    — Да ты че, разуй глаза! Как же его не узнать? Это же последыш тети Марзям, тот самый Заки, что давно уже уехал из аула в большой мир и все-таки не забывает свою малую родину. Заки это, Заки-и!..
    — Говоришь, сын Марзям? Какой Марзям?
    — О Аллах Всемогущий! Она еще спрашивает, какой Марзям! Да той самой Марзям, что была женкой сельского писаря — дяди Лутфуллы! Какой же еще! Ты посмотри-ка на Заки — вылитый отец! И походка, и фигура, и улыбка... Бывает же такое удивительное сходство!.. Видно, родился он с благословения самого Аллаха, милостивого и милосердного...
    Из очереди выходит дядя Биктимир и протягивает обе руки для приветствия.
    — Нихаль? Как дела? Жив-здоров ли, Заки?
    — Пока не жалуюсь, дядя Биктимир, все нормально. Сам-то как поживаешь?
    — Хвала Аллаху, хожу пока. Как у тебя со временем, брат Заки?
    По опыту знаю: если дядя Биктимир задал такой вопрос, значит, ему есть что сказать, или же у него ко мне какая-то просьба. Он не из тех, кто беспокоит человека по пустякам.
    — Я ведь в отпуске, дядя Биктимир, так что времени у меня — вагон и еще тележка. Есть какая-то просьба? Или ты раскопал что-то интересное для меня? Слушаю!
    — Пойдем ко мне. Расскажу я тебе одну историю. Думаю, что никто уже, кроме меня, не сможет ее рассказать. Уверен, что из этой истории ты напишешь какой-нибудь замечательный рассказ, а может, и книгу.
    — Что же, если эта история действительно заслуживает внимания... И если я смогу описать ее пером...
    — Сможешь, браток, сможешь! Ты еще мальчонкой фирманы (Фирман — указ, приказ, распоряжение. Переписывался обычно писарем.) мог писать, а уж рассказы сбацать — для тебя дело плевое. Ты очень похож на своего отца, славного писаря Лутфуллу, и на старшего брата своего Гарифуллу, погибшего на той проклятой войне. Как и они, ты отзывчив к людям. А способностей у тебя не занимать, знаю! Так что напишешь! Ну, пошли ко мне.
    — Ты же без хлеба останешься.
    Он с досадой махнул рукой в сторону очереди.
    — Может, и не останусь. Приду попозже. Успеется... Я должен рассказать тебе одну историю, случившуюся с нами в немецком плену. Ведь не у каждого, кто побывал в плену, есть в деревне свой писатель, верно, браток? То-то... А если не расскажу, так и умрет эта история вместе со мной... Угу... А этого допустить нельзя, браток, понимаешь? В этом году я жил в страхе, что помру, не успев повидать тебя. Но Всевышний услышал мои молитвы, и ты приехал, когда я еще, сам видишь, живехонек, хотя и не совсем, а вернее, совсем не здоров. Видно, Всевышнему так было угодно, чтобы я рассказал, а ты — описал эту историю, поучительную для всех мусульман, где бы они ни жили и куда бы их судьба ни закинула...
    Зашли мы в дом дяди Биктимира, уселись за стол б дымящимся чаем, приготовились к долгой беседе.
    После смерти жены Джамил и дядя Биктимир привез из соседней деревни Юмахузино некую башкирку, тоже одинокую вдову, и стали они скрашивать одиночество друг друга.
    Честно признаюсь: мне очень хочется, чтобы история дяди Биктимира в моем писательском переложении понравилась читателям. Не секрет, что «железобетонная» коммунно-советская литература показывала немцев 1941—1945 годов исключительно как фашистов, эдаких оголтелых наци. Конечно, на войне, особенно такой большой и кровопролитной, без жестокостей ни одной из сторон не обойтись. И все же были в немецких концлагерях и другие события, кроме расстрелов, унижений и газовых камер. История, рассказанная Биктимиром Хусаиновым, относится именно к таким «нестандартным» событиям.

    НА ВОЙНЕ

    — Недавно я еще раз попросил внука перечитать твою книгу «Мальчишки предвоенных лет», взяв ее у соседского сына Мухми-Гарая, ты ведь знаешь их. В книге описана история Кутыйки Сабурова с нашей улицы, того самого Кутыйки, что побывал в немецком плену. Интересно ты написал, и жалостливо как-то, и сурово... Мы ведь с Кутыйкой встретились в одном концлагере на Украине и пробыли там вместе больше года. Потом, в сорок третьем, нас отправили в Германию. Сабурова купила тогда одна немецкая фрау.
    — На войну меня призвали 19 сентября сорок первого года. Сам знаешь, моя Джамиля, царство ей небесное, осталась с четырьмя детьми на руках: Анваром, Зуфаром, Асией, Хайдаром. Анвару — одиннадцать лет, Хайдару — годик.
    Попал я в 361-ю стрелковую дивизию, то бишь стрелком стал, етить твою... Только у стрелка этого даже ружья не было. Какую-то допотопную винтовку дали уже на фронте. Учиться стрельбе «стрелкам» было некогда. Что касается меня, то я вообще впервые в жизни увидел оружие. Вернее, впервые держал в руках оружие, потому что старинную охотничью двустволку я не раз видел в детстве на базаре, куда башкирский мерген (Мерген — стрелок, снайпер, охотник.) Янгул приносил продавать подстреленных им зайцев.
    Октябрьские праздники мы, будущие стрелки, встретили неподалеку от Уфы, в селении Булгакове. Кормили сносно, голодными не были. В других частях похуже бывало. В местечке Ал кино, что за Уфой, народ, говорят, и вовсе с голоду пух. Пришлось срочно их, сердечных, на фронт, где, кроме смерти, все-таки присутствует и полевая кухня.
    13 ноября нас погрузили в вагоны на станции Дюма. 50 человек в одну теплушку. Через четверо суток монотонной тряски мы достигли древнего русского города Ярославля, расположившегося вдоль реки Волги. Там нас высадили из вагонов, кое-как построили. А немец уже вовсю бомбил этот город, причем и днем, и ночью. От Ярославля нас пехом погнали к городу Калинину.
    Еще в Ярославле нам выдали на десять человек одну настоящую винтовку с десятью патронами, остальным сунули в руки покрашенные в черный цвет деревянные ружья. И настоящие, и бутафорные винтовки были без ремней, приходилось держать их в руках постоянно... Правда, деревянные ружья были значительно легче настоящих, но у них даже бутафорский штык отсутствовал. В общем, винтовка системы «НИ» — «на испуг». Мне, конечно, досталась «деревяшка», как и большинству бойцов. «В бою возьмете настоящую винтовку у погибшего солдата», — цинично обнадежили нас.
    Из нашего района нас было трое. Мазит Шаймуратов, из нашего села, на верхнем конце жил, женка его Магинур первой певицей на деревне была. Потом — один мишарин, из деревни Амирово, имени точно не помню, кажется, Галямутдин. Он погиб в первом же бою от взрыва мины. Ну, и я, конечно. Трое земляков.
    Мазит Шаймуратов был ротным старшиной. Смелый, решительный в бою, человечный в обращении с солдатами.
    Итак, 25 декабря сорок первого года мы с деревянными ружьями в руках кинулись на вооруженного до зубов врага. Оставалось только шапками его закидать.
    «Деревянщики» старались держаться возле солдата, вооруженного настоящей винтовкой. Если его убьют, ружье достанется тому, кто окажется самым проворным и ловким.
    В этой первой в моей жизни атаке и зацепила меня пуля. Вернее, пули: одна — поясницу, другая — предплечье. Даже разок выстрелить не успел! Судьба... Не досталось мне тогда настоящего ружья...
    Спасибо Мазиту — он погрузил нас, пятерых раненых, на подводу и вывез на большак. На дорогах — столпотворение!
    Устрашающе подняв над головой гранату, Мазит вынудил остановиться одну санитарную машину, посадил, вернее, погрузил нас в нее и попрощался.
    — Дядя Биктимир, — сказал он мне на прощанье (он был значительно моложе меня, хоть и старшина), — ты уж как-нибудь постарайся больше сюда не попадать.
    Фамилия командира нашей роты (мы говорили на татарский лад «рута» вместо «рота») была Дида. Это был молоденький, 1922 года рождения, красавец-грузин. Несмотря на свой юный возраст, он воевал и командовал грамотно, с головой, сберег солдат. В полку нас называли звучным именем — рота Дида, почти по-иностранному, а?..
    Лечился я в госпитале № 1729 города Кургана до мая 1942 года. Поправившись, сумел вернуться в свою же, «родную» дивизию. Помню, как слезно, жалостливо умолял я начальство вернуть меня именно в эту часть. По-русски я говорил тогда с диким акцентом, что вызывало улыбку начальства, а возможно, как следствие этого, и благожелательное ко мне отношение. Посудите сами: как можно отказать смешному татарчонку, который старательно и горячо лопочет что-то вроде: «Харуши камандыр рута грузин — литинат Дида. Тульке у ниво я жибой буду»?
    Посмеялись и разрешили вернуться в родную часть. С Мазитом мы переписывались, так что о расположении части я знал.
    К моему возвращению часть держала оборону у «хохляндского» города Хорошево, недалеко от Харькова. Окопы были вырыты в пятидесяти километрах от города. Там мы и отсиживались. Долго сидеть нам не дали, погнали в наступление. Меня назначили вторым номером к пулемету «максим». Дида был уже капитаном, командовал батальоном, все такой же красавец с двумя орденами на груди. При встрече он обнял меня, похлопал по спине, приговаривая: «Молодец, Хусаинов, молодец!» Оказывается, и фамилию мою не забыл. Ну и я по части любезности в долгу не остался. «Здравия желаем, — говорю, — товарищ капитан! Вас лубим, и вирнулся вот!»
    Дида смеялся, обнажив свои белоснежные зубы.
    Ладно, вернулся я в свою «руту». Огляделся, и слегка приуныл, потому что большинства из прежнего состава уже не было. Война!
    Приставили меня к пулемету. Плохой, надо сказать, пулемет. Неужели нельзя было сделать пулеметную ленту из металла или кожи? Например, как у превосходного немецкого пулемета «МГ»... У «максима» она была брезентовой, быстро намокала от влаги или осадков, и тогда патрон «не шел». А в жаркое время брезент пересыхал так, что патроны сыпались, не успев попасть в ствол. Намучились мы с «максимушкой»! Немец валом прет на тебя. А у твоего «максима» патроны на землю сыплются!
    В одной ленте — 250 патронов. Целых пятьдесят километров тащился ящик с патронными лентами. В одном ящике — две ленты, которых хватает на отражение двух атак. Если глаз у пулеметчика верен, а рука тверда, двумя лентами можно и три атаки отразить.
    Беда обрушилась на нас 12 июня 1942 года, когда нас погнали в очередное контрнаступление. Однако немцы не дремали — их разведчики заранее сообщили о готовящемся у Харькова советском контрнаступлении. Говорят, это была работа немецких резидентов в Москве.
    Зная план нашего наступления, немцы подготовили для себя удобные пути обхвата и позволили нам рвануться в лобовую атаку. После того как мы увязли в боях, им ничего не оставалось, как окружить и разбить, раскромсать нас по частям. Все было, увы, заранее продумано ими.
    Степь лежала ровная, словно деревенская саке (Саке — лавка, полати в татарских избах.). Лесов было — раз-два и обчелся, так что прятаться негде. Наскоро накопали мы неглубокие окопца в этой скудной степи, куда спозаранку ринулись было наступать. Вжались в окопца, держим оборону. Кругом — немцы. Они не спешат. Знают, что бежать нам просто некуда. Отовсюду мы видны им как на ладони. От нашей дивизии остались жалкие куски, окруженные превосходящими силами врага. Немцы нещадно бомбили нас с воздуха, не было покоя и от их артиллерии и от минометов. В атаку они пока не шли, берегли солдат, предпочитая перемалывать нас с помощью авиации и артиллерии. Немцы умеют сражаться. Они не гонят с криком «ура», подобно нашим командирам, толпы необстрелянных юнцов под разящий огонь вражеских пулеметов. Да, немцы воевали с умом!
    Фрицы бомбили нас весь день, и только к вечеру пустили пехоту под прикрытием танков. У каждого из их солдат был автомат и несколько гранат. Разгорелся бой. Жаркий бой в жару, когда пар поднимался и от пулемета, и от пулеметчика. Вдруг на моих глазах осколком мины буквально срезало голову первого номера нашего пулемета. Минометов у немцев много, и стрелять из них они наловчились мастерски. Мина тем и опасна, что ее осколки после взрыва летят не вверх, как у снаряда, а косят солдат, так сказать, «на бреющем полете», то есть разлетаются в разные стороны над землей. Минометы созданы специально для истребления живой силы противника.
    Итак, головы у «первого номера» не было совсем. Ее срезало осколком, как косой, и только кровь лилась из обрубленной шеи, хотя пальцы обезглавленного пулеметчика по-прежнему давили на гашетку, поливая врага огнем. С трудом оторвав его руки от гашетки, я отбросил в сторону тело погибшего. Оно еще вздрагивало, конвульсировало, не желая умирать.
    До позднего вечера мы как могли отбивались от фрицев. Много их побили. Но и немцы вошли в азарт — не остановить. Атака за атакой. Из их танков пять мы подбили: один из противотанкового ружья, другой — бутылкой с зажигательной смесью, третий — чуть ли не голыми руками... Много наших полегло, очень много.
    Где-то часов в шесть вечера на наш пулемет с жутким воем стал пикировать немецкий самолет. От ужаса хотелось спрятаться под землю, но и там не было для нас места, кроме мелких, открытых окопов. Неожиданно Мазит с силой оторвал меня от пулемета и швырнул на дно окопа, прикрыв меня своим телом...
    До восьми часов утра лежал я без сознания. Под Мазитом. Нас буквально сровняло с землей. Пикирующий бомбардировщик не промахнулся. Прямое попадание. Метким оказался, гад! Мазит спас меня, но самого его, бедолагу, и по частям нельзя было собрать.
    Домой я возвратился осенью 1945 года. Военком, майор Голышев, записал с моих слов, где, как и когда погиб старшина Шаймуратов. Вдове его, некогда веселой певунье Магинур, оставшейся с двумя детьми на руках, выписали пенсию. Хорошим человеком был майор Голышев, понимал людей... Вскоре Магинур начала получать пенсию за погибшего мужа. Героем был Мазит! Сам погиб, а меня спас!

    В ПЛЕНУ

    Утром 13 июня меня выкопал из земли Саша Подольцев. Я стонал, пытаясь прийти в сознание.
    — Вставай, Хусаинов, вставай! Мы в плену!
    Он побрызгал на меня водой из солдатской фляжки, протер мне лицо, поднял меня и под руки отвел на место, указанное немцами для сбора пленных. Оказывается, Сашу немцы назначили старшим над пленными. Перед тем как составить список, нас построили и даже заставили немного походить строем, при этом шесть человек, видимо, раненых, сразу отстали и были застрелены на месте, вернее, на том месте, где упали или вынуждены были сесть от бессилья.
    Два дня собирали пленных со всех окрестностей, затем построили в колонны и погнали в Ростов. В первую же ночь исчезли Саша и двое его приятелей. Меня тоже пробовали уговорить на побег. Нас сопровождали всего десять немецких автоматчиков. Но я отказался. Какой из меня беглец? Голова раскалывалась, ноги еле двигались, постоянно тошнило. О каком бегстве можно думать в таком состоянии?..
    После войны я отыскал родное село Саши Подольцева. Встретил я там лишь его мать. Отец, старший брат и два младших — никто не вернулся с войны. Тетя Матрена осталась одна-одинешенька на белом свете. Невестка с двумя детьми подалась в Сибирь искать «счастья». Была она женой старшего сына, первенца. А о Саше в октябре сорок второго пришло извещение как о пропавшем без вести...
    Рассказал я о Саше, что знал. Тетя Матрена слушала и плакала навзрыд. Не вернулся Сашенька Подольцев — неизвестно, где сгинул...
    Нашу колонну пригнали в Ростов. Поселили в местной тюрьме. Через месяц погнали на Украину, где в течение года с лишним мы работали на обслуживании аэродрома. Я отпустил усы и бороду, а сам был весь бледный такой, как привидение. Даже немцы меня жалели. «Ты же старый», — говорили они и частенько разрешали мне не работать. Не все же из них были фашистами. Встречались люди благородные, милосердные, особенно среди пожилых. Всю зиму мы очищали аэропорт от снега, сгребая его в сани и увозя подальше. Вместо лошадей в сани впрягали по шесть человек пленных. Там-то, в одной упряжке, я и встретил Кутыйку Сабурова, что с нашей улицы. Его часть отступала от самого Бреста до реки Днепр, где Кутыйка и попал в плен. Ты знаешь, Кутыйка был парнем дошлым, пронырливым. Да и башка у него «варила». А по-немецки лопотал почти как фрицы, угу... Сначала немцы как следует избили его. Несколько раз. Кажется, Кутыйка что-то спер у них. Говорю же, ловок был, бестия. Ну, отметелили его и больше не трогали. Он нужен был как немцам, так и нам, пленным, в качестве переводчика.
    Осенью сорок третьего погрузили нас в вагоны и отправили в Германию. Высадились мы в городе Киле — портовом городе, расположенном на балтийском побережье. Там я и увидел в первый раз море. Зрелище, конечно... Противоположного берега не видно. Вода и вода — без конца и края. Поселили нас в концлагере, в пригороде Киля. В каждом из двадцати бараков жило по 250 человек. Спали на двухъярусных полках.

    В ЛАГЕРЕ

    Работа не была особенно тяжелой. Мы разгружали или загружали коробки. Неподъемные грузы доставляли на тележках с невиданными у нас надувными резиновыми колесами. Правда, в тележку впрягались опять-таки мы сами.
    Начальником концлагеря был очкастый высокий худой майор. В лагере при нем почти не было случаев рукоприкладства и вообще какой-либо жесткости по отношению к пленным. Редко немецкие солдаты замахивались на нас, еще реже — били. Большинство немецких солдат были пожилого возраста, видимо, резервисты. Неторопливо, степенно прохаживались они по лагерю. Глядя на них, и мы невольно чувствовали себя более спокойно, нежели раньше. Никто нас не гонял, не пинал, не рявкал на нас. Видимо, они тогда уже начали понимать неизбежность своего поражения...
    Это было, кажется, в конце мая — начале июня 1944 года. После работы мы, пленные-мусульмане, обычно собирались вместе и проводили время за разговорами, греясь на вечернем ласковом солнце. Сидели и судили, гадали, когда же будет конец войне и когда, как собираются нас освободить из неволи? Скоро ли мы вернемся в родные края? Оставят ли после войны колхозы или распустят их, окаянных? А что будет с нами? Как отнесутся к нам после войны? Власовские агитаторы чуть ли не каждый день пугали нас: «В Советском Союзе всех вас объявят предателями и расстреляют! В лучшем случае — выгонят в сибирскую тайгу! Пока не поздно, записывайтесь в Русскую освободительную армию генерала Власова!»
    Но никто не хотел идти в эту изменническую армию.
    В нашем концлагере были и азербайджанцы. С разрешения командира они читали молитву, совершали намаз. Один из них взбирался по лестнице на крышу барака и возвещал азан — призыв к намазу. Намаз совершали один раз в неделю, в пятницу, то есть священную для мусульман джуму... Азан читали вечером, поскольку днем были заняты на работах. Молились возле барака, постелив на землю вместо молитвенных ковриков-намазлыков всякие тряпки.
    Молились они дружно. Мы же, татары, в их молитвах не участвовали, только смотрели. И вот кто-то из нас, наблюдая за молящимися азербайджанцами, вдруг хлопнул себя по лбу:
    — Джигиты! Через восемь дней — Курбан-байрам!
    Поговорили немного на эту тему и смолкли. Потом кто-то снова подал голос:
    — Это правда?
    — Правда, ребята, — ответили ему. — Осталось восемь дней.
    Кто-то насмешливо заметил:
    — Откуда тебе в немецком концлагере известно, когда будет Курбан-байрам?
    — Знаю уж! Не татарин я, что ли? Ровно через восемь дней наступит Курбан-байрам!
    И тут гулко забились сердца татар, все разом принялись что-то говорить, что-то доказывать! Места на завалинке у барака оказалось мало.
    Курбан-байрам! Да-да, как же! Кто не помнит этого чудесного праздника?! Жарко натопленная баня вечером накануне праздника... Белые штаны... белая рубашка... белые платья... С утра пораньше — праздник Курбан-байрам с чтением Корана, его кыстыбы, эчпочмаками, кабартмой, бялишем, жертвенным мясом и супом из него!
    Апогей праздника — знаменитая татарская лапша — токмач! Объедение, фурор, фантастика! А эти пышные караваи ржаного и пшеничного хлеба! Гречневая, просяная каша! Блины! Мм-м! Блины, истекающие желтым маслом или ярким вареньем!..
    Господи, когда это было? И было ли?!..
    День напролет, в какую избу ни зайди, всюду ждут тебя губадия, эчпочмак, бялиш, блины, бавырсак, чак-чак, кыстыбый, каймак и много-много других вкусных блюд! А катык! Господи, как можно забыть восхитительный вкус катыка — только что из погреба, заполненного снегом еще с ранней весны?
    Через несколько минут десятки людей, собравшихся у порога барака, гудели пчелиным роем. Курбан-байрам! Скоро Курбан-байрам!
    Казалось, что весь барак вдруг пропитался запахами праздничной татарской кухни. Слюнки текли у людей, скулы сводило от воображаемых яств! Желудки непроизвольно заурчали, прося пищи богов, требуя татарскую небесную манну. В татарских башках — головах стали рождаться какие-то пронзительно-светлые мысли, находившиеся в непонятной, казалось бы, связи с вышеупомянутыми яствами татарских застолий. Сердца бились учащенно, еще недавно тусклые глаза искрились жизнью, желанием!
    Человек, первым обронивший слова о Курбан-байраме, оказался татарином средних, вероятно, не более сорока, лет, всегда аккуратно одетым, вымытым, чисто выбритым. Позже он рассказал о себе нескольким из нас.
    Родом он был из Казани. Коренной горожанин. Он назвал себя почему-то двумя именами: сначала — Мустафой, потом — Муртазой. Оказалось, что вплоть до 1935 года он был муллой в одной из казанских мечетей.
    Грамотным, образованным человеком он был, не то что мы, лапти, неучи. И сказал нам тогда Мустафа:
    — Выберем среди нас троих и пойдем к коменданту за разрешением на Курбан-байрам. Чтобы хоть один день полностью не работать, хорошо выспаться, прийти в себя для проведения праздника.
    Над ним сначала лишь посмеялись:
    — Как так? Чтобы отметить Курбан-байрам в немецком концлагере? Как же! Немцы такой «Курбан-байрам» тебе устроят — свету не взвидишь!
    Был среди нас славный такой татарский паренек по фамилии Галякаев, родом из Средней Азии. Он поддержал Мустафу. Более того, оказалось, что этот Галякаев неплохо «шпрехает» по-немецки, из-за чего заслужил среди немцев определенный авторитет, если не уважение. И вот говорит этот загадочный среднеазиатский и немецкоговорящий татарин:
    — К коменданту и я пойду. Хотя бы как переводчик. Я должен искупить свою вину перед Аллахом, перед своим народом. Дело в том, что вера во мне почти погасла было. Более того, до войны я успел прочитать немало лекций о вреде религии в разных учебных заведениях Ташкента, да и в других местах... А ведь я — сын муэдзина. Я — человек, на которого пало отцовское проклятие! Я тоже пойду к коменданту! Уверен, что именно из-за безверья, из-за утраты веры несу я тяготы плена! Но Аллах есть! Я возвращаюсь к нему, милостивому и милосердному! Пойдемте к коменданту!
    Мустафа хазрет смотрел на меня и улыбался. Почему он смотрел на меня?
    Дослушав исповедь Галякаева, он одобрительно похлопал его по спине:
    — Афарин! Молодец! Ты, Галякаев, еще сможешь замолить свои грехи. Послушай, раз ты сын муэдзина, значит, умеешь возвещать азан?
    — Умею, конечно! С двенадцати лет я поднимался с отцом на минарет ташкентской мечети для азана.
    Словом, дослушал Мустафа хазрет каявшегося сына божьего и обратился прямо ко мне.
    — Дядя Биктимир! — говорит. — Ты моложе меня, но внешне выглядишь благообразным, благочестивым татарским аксакалом (действительно, усы и борода были у меня белыми — вероятно, от пережитого). Поэтому я и называю тебя «абзы», то есть дядей, и предлагаю пойти с нами третьим человеком в нашей маленькой делегации. Мы скажем, что ты являешься нашим аксакалом, то есть старейшиной, или старостой, по немецким понятиям. Усы и бороду придется тебе подправить, сделать, как у мусульман. Беру это на себя. Наденем на тебя тюбетейку. Ее я тоже сам изготовлю, вернее, раскрою материал, а парни сошьют. Ну а теперь совершим омовение и помолимся, очистимся, почитаем намаз. И — с богом! Решено! Как зайдем к коменданту, прежде всего снимем с головы тюбетейки, показывая, что мы являемся мусульманами. А потом перейдем к нашей просьбе...
    Спрашивает затем меня:
    — Дядя Биктимир, скажи, знаешь ли ты какие-нибудь молитвы?
    — Знаю суры «Альгам», «Кулхуалла», «Салават»...
    — Хватит, достаточно! Как аксакал, ты должен будешь прочитать молитву. Не спеша, обстоятельно, с выражением, нараспев...
    Прошли сутки. Вечером Мустафа с Галякаевым вытащили меня на улицу.
    Галякаев сказал:
    — Когда завтра мы построимся на Аппельплацу, прежде чем отправиться на работы, мы втроем выйдем из строя: Мустафа, я и ты, дядя Биктимир...
    Признаюсь, что в эту минуту мне стало страшновато, хотя я старался не показывать этого. А Галякаев пристально посмотрел на меня и спросил:
    — Чего молчишь? Или испугался?
    — Пугаться не стал бы, — отвечаю, — во всяком случае, за себя. Но в деревне у меня четверо детей осталось.
    Мустафа как-то странно покряхтел и сказал:
    — Когда меня забрали в НКВД, у меня было пятеро детей, а жена была беременная шестым, уже рожать готовилась... М-да...
    Он дважды хлопнул меня по спине:
    — Надо нам решаться! Дело богоугодное, и кто-то обязан его начинать. Так начнем его мы! Только не нужно бояться.

    РЕШЕНО!

    Наутро мы втроем вышли из строя на Аппельплацу. Вышли и повернулись лицом к строю. Ночью нам всем сшили тюбетейки. В бараке нашлись превосходные портные и парикмахеры. Растительность мою постригли по-мусульмански. Головы у нас троих были побриты по-мусульмански. Тюбетейки мы сняли и держали в руках. И пленные, и немцы с удивлением смотрели на нас.
    Кто-то из русских пленных рассердился:
    — У, татарва гололобая! Чего повылезали? Мы застыли как статуи.
    Комендант не спеша подошел к нам, рукояткой хлыста легонько стукнул меня по бритому черепу и спросил: «Вас ис дас? Что это?»
    И тут Галякаев как начал чесать на языке Гейне! Я понял лишь единственное слово — «мусульман».
    Майор молча выслушал Галякаева и отдал какую-то команду. Тут же подошли два солдата с карабинами и повели нас в здание комендатуры. Мы шли и молились про себя.
    Пришли. Спустя некоторое время явился и майор в сопровождении нескольких офицеров. Не глядя на нас, он прошел в свой кабинет.
    Вскоре вышел адъютант и позвал нас:
    — Комман зи битте! Заходите!
    Зашли. Стоим у двери. Комендант сидит за столом, фуражка — на столе. Кажется, он чего-то ждет.
    Вскоре выяснилось, что он ждал звонка из Берлина.
    И вот телефон зазвонил. Оказывается, наш комендант приказал найти имама берлинской мечети, чтобы тот позвонил ему в лагерь в назначенное время. Комендант взял трубку, стал разговаривать по-немецки, о чем-то спрашивать. Галякаев пояснил нам, что комендант спрашивает, действительно ли через семь дней состоится мусульманский праздник. Выслушав ответ, комендант как-то сразу успокоился, черты его сурового, резкого лица немного смягчились. Он понял, что татары его не обманули. Комендант пальцем поманил к себе Галякаева, передал ему трубку.
    Сын муэдзина осторожно приложил к уху трубку, послушал и ответил гостю:
    — Ассалямугалейкум, Гани хазрет!
    Стоило произнести эти слова, как наш бедный Галякаев залился слезами, будто дитя. Он плакал так искренне, можно сказать, так заразительно, что вслед за ним начал шмыгать носом и я, а потом и Мустафа. Надо же! В Германии говорить с настоящим татарином, да еще с самим хазретом!
    Немного послушав Гани хазрета, Галякаев ответил:
    — Мулла у нас есть. Настоящий. Раньше был муллой в одной из казанских мечетей.
    Задумался над очередным вопросом берлинского хазрета:
    — Не знаю точно, сколько у нас мусульман...
    — Не менее ста пятидесяти! — громко шепчет ему Мустафа-мулла.
    Галякаев отвечает. Поговорив еще немного, кладет трубку.
    Майор спрашивает нас:
    — Вы все трое мусульмане?
    — Да, герр комендант, мусульмане, из казанских татар.
    Галякаев показал на меня, объяснив, что я являюсь у них аксакалом, то есть старейшиной. Аксакал дословно переводится как белобородый, а у меня, как я уже сказал, и усы, и борода действительно были белыми. Словом, типичный седобородый мусульманин, пользующийся уважением у своих единоверцев. Надо сказать, постригли меня очень удачно. Уж очень я стал похож на деда Абдуллу Пушти с верхнего конца нашей деревни.
    «Гут! Хорошо!» — сказал нам майор и что-то приказал стоявшему в углу солдату. Тот проворно скрылся за дверью и скоро появился с подносом в руках, неся кофе и бутерброды. Стало быть, угощение для нас, значит, не расстреляют. И даже бить не будут. Все зер гут, хорошо. Сначала угощение взял Мустафа мулла как духовное лицо, затем я — как старейшина. Что касается Галякаева, он преспокойно засунул бутерброд в рукав и лишь делал вид, что жует. Мы знали, что его сосед по нарам — грузин — очень страдал, болел от постоянного недоедания. Жалел его Галякаев, вот и приберег для сына гор халявный бутерброд.
    Пью я кофе и думаю: «Эх, сюда бы чай с молоком, как у нас в ауле!»
    Договорились: под мечеть майор отдаст нам один из бараков. Весь барак, полностью. Мы моем его изнутри известковой водой, стелем на пол брезент. На крыше барака разрешалось установить мусульманский полумесяц. Кроме того, майор приказал доставить нам воды для омовения. Целую пожарную машину! Мустафа мулла терпеливо объяснял, что еще им требуется. Галякаев переводил его на немецкий язык, а адъютант коменданта аккуратно записывал все в блокнот. Так проговорили часа полтора. Перед нашим уходом майор сказал:
    — Составьте и принесите мне список участников праздника. Я на два дня освобожу их от работы.
    Наконец мы вышли. У барака посидели еще немного, посоветовались. Я оказался ответственным за изготовление полумесяца, мытье барака и застилку пола брезентом. Галякаев взялся за изготовление минбара и посоха, шитье чалмы для себя и хазрета, а также за составление списков.

    ГОТОВИМСЯ

    Вечером ко мне заявились Галякаев с хазретом. Довольные — рот шире варежки. Мы были заняты мытьем того барака, что отдали нам под мечеть, кроме того, ладили маленький минарет с полумесяцем. Галякаев с видом заговорщика отозвал меня в сторону и с улыбкой сказал:
    — Ну, ребята, что делать будем? Как только в бараках узнали, что комендант на время празднования Курбан-байрама дает мусульманам два дня отдыха, от желающих приобщиться к исламу прямо-таки отбою нет. Ко мне пришли три якута, больше десяти армян и грузин с просьбой записать их в мусульмане. Хоть плачь, хоть смейся.
    Мустафа мулла задумался и сказал:
    — Ну что же. Это неплохо. Посади их всех в ряд возле барака и научи их трижды подряд воскликнуть: «Ля илляху илляляху мухаммаду расульилляху!» Это должен знать каждый мусульманин. Без знания этих слов нельзя войти в мечеть. Так что для наших «новообращенных» вполне хватит этих слов. Привлеки к этому делу Музагита абзы, того самого, что мне частенько помогает. Пусть он учит их этим словам и объяснит, что только тот может считаться мусульманином, кто, как минимум, может произнести эти слова, которые означают:
    «Нет бога кроме Аллаха, и Мухаммед — пророк его!» Их надо повторить три раза подряд!
    Галякаев едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Ему интересно: новых мусульман уже набралось больше полусотни! Их рассадили у барака, и они принялись старательно повторять вслед за Музагитом абзы: «Ля илля-ху илляля-ху...» Люди хором говорили священные слова, и на душе становилось как-то хорошо, светло... а сам думаешь: надо было этим якутам, армянам, чувашам, марийцам, грузинам и бог его знает еще кому очутиться в Германии, пройдя муки плена и концлагерей, чтобы вдруг возжелать принять ислам. Чего только не бывает на этом свете!
    Кажется, и комендант заинтересовался ходом нашей подготовки к празднику. Спрашивает с любопытством:
    — А скажите, разве недостаточно для молитвенных поклонов чисто вымытых полов? Зачем еще брезент стелить?
    Галякаев отвечает:
    — Дело в том, что во время намаза мы становимся на колени.
    — О-о! Гордые татары становятся на колени?
    — Да! Мы, мусульмане, становимся на колени только перед Аллахом!
    — А почему воды так много просите?
    Галякаев объяснил ему суть мусульманского омовения.
    Майор слушал внимательно, иногда удивляясь.
    — О-о! — протягивал он. — Омовение тела перед молитвой показывает, что вы, мусульмане, принадлежите к высокой цивилизации, владеете культурой физиологии! Гут! Гут!
    Все мусульмане и примкнувшие к ним «неофиты» вовсю принялись готовиться к празднику. Везде шили тюбетейки — кто из куска шинели, кто — из какой-то тряпки. Кто-то шил чувяки, кто-то вышивал на рубахе полумесяц. Все поголовно брились и стриглись по-мусульмански. Словом, настроение было поистине праздничным!
    С этого дня концлагерь под Килем стал похож на разворошенный муравейник. Люди суетились до полуночи. Все в лагере знали о предстоящем мусульманском празднике, никого он не оставил равнодушным. Конечно, были и недовольные, особенно из русских. Однажды под подушку Мустафы подложили записку угрожающего содержания: «Пока не поздно, прекрати подготовку к празднику!» И все же даже среди русских несколько человек записались в «мусульмане». Кто-то вспомнил, что его дедушка по матери был татарином, кто-то выкопал татарские корни прапрадеда, потомки которых были уже крещены, и т.д.
    На крыше барака водрузили маленький минарет с полумесяцем на шпиле, окрашенным в желтый цвет...
    Вечером накануне праздника разгорелся спор: кому руководить праздничным намазом?
    Наконец один из набожных азербайджанцев честно признался:
    — Издавна так повелось, что наиболее образованные, знающие муллы были именно из казанских татар. Всю организацию праздника, от разрешения на него до самых что ни на есть бытовых вопросов, смело взвалил на свои плечи уважаемый казанский мулла Мустафа-эфенди. Пусть же этот достопочтенный казанец и руководит проведением праздничного намаза.
    Все согласились и на этом разошлись по баракам.

    ГАИТ

    И вот наступила кульминация праздника — Гаит-байрам, или Курбан-гаит, день мусульманского жертвоприношения. Все было организовано с большой тщательностью. На голове Мустафы хазрета красовалась большущая белоснежная чалма. Откуда только нашли материал? Новообразованная мечеть была чисто вымыта, выскоблена и заполнена торжественно настроенными «прихожанами». Истинные мусульмане смешались с новообращенными и образовали несколько стройных рядов. При входе в мечеть все дружно запели «Ля илляху...» — словно взяли в руки волшебный ключ к исламскому храму. И только один незадачливый «неофит» — вечно голодный грузинский друг и сосед Галякаева — Гоги как назло забыл слова «Ля илляху...» и растерянно остановился у дверей барака мечети. Его не пускали в храм!
    Отчаявшись и кляня себя за забывчивость, Гоги уселся у порога мечети и что есть силы колотил себя кулаками в выбритую до синевы башку, повторяя стражам мечети, как заклинание, корявые слова на ломаном русском:
    — Ти-и ви-идишь, мая галава мусульман голова стал! Ви-идишь, валуе нит, гулый сапси-им! Ви-идишь? Ти чту, слипуй? Уши мыл, нус мыл. Чистый сапсим!..
    Он попытался прочесть по-русски забытую молитву-талисман:
    — На всюм свете Аллах тульке адин! Ей-богу, один Аллах!
    В доказательство искренности своих намерений он уже поднес было руку ко лбу, чтобы... перекреститься, но, тут, на его счастье, появился его друг Галякаев и, обняв его за плечи, подтвердил: «Да, да, Гоги — мусульманин, настоящий мусульманин!» И сам повел друга в мечеть.
    Когда все прихожане нашли и заняли свои места в храме, муэдзин Галякаев взобрался на крышу и, держась за минарет, начал призыв к молитве:
    — Аллаху акбар! Алла-аху акба-ар!..
    Пришел и хазрет Мустафа: в зеленом чапане, белой чалме, в ичигах, сшитых из брезента, поверх которых были надеты самые настоящие резиновые калоши! Откуда только все взялось? В руке хазрета красовался нарядный желто-зеленый посох с полумесяцем на верхушке.
    Пройдя в тот угол мечети, что смотрит в сторону Кыблы, хазрет повернулся лицом к собравшимся. Лицо его, обрамленное аккуратной «растительностью», было полно вдохновения. Он стал читать проповедь — вагаз:
    — О мусульмане! Братья по вере и товарищи по плену! А также все наши братья — сыны других народов, вошедшие в мечеть из-за превратностей горькой судьбы, судьбы пленника — горемычного изгоя! Безбрежно милосердие Аллаха! В исламе хватит места для всех желающих последовать его учению. По воле Аллаха мы попали в плен, но те, кто охраняет нашу свободу, прозрели для того, чтобы позволить нам отметить наш священный праздник Курбан-гаит. Да вы сами чувствуете, что уже недолго осталось нам ждать часа свободы.
    По мечети прокатился шум разговоров.
    — ...Пусть всем нам доведется увидеть любимую родину, встретиться с родными и любимыми, поцеловать и обнять детей, родителей. Освободив нас от плена чужбины, да поможет нам Всевышний освободиться и от неволи на родине! Как бы ни было и что бы ни случилось, дай нам бог вернуться на родину и начать жизнь сначала! На свободе и дома! Иншалла, даст бог, мы достигнем своей цели!
    В эту минуту в мечеть зашли около двадцати немецких солдат и молча заняли места на самой задней скамейке. Кому-то из них не хватило места, и они также молча прислонились к стенам барака. Все они догадались снять обувь, прежде чем войти в мечеть. Вместе с солдатами в мечеть вошли также комендант и трое его офицеров.
    Хазрет подождал, пока гости разместятся, и продолжил:
    — А теперь приступим к намазу. Если кто-то из вас плохо знает или неточно помнит порядок и последовательность движений во время намаза, пусть смотрит на соседей и делает как они. Кто не знает или плохо знает слова молитвы, пусть от начала до конца намаза повторяет или про себя, или шепотом слова: «Аллаху акбар! Аллаху акбар!» Это вам зачтется за молитву, ибо слова эти восхваляют Аллаха, милостивого и милосердного! Начнем же, братья мои, намаз!
    И хазрет мелодичным, трогающим за душу голосом принялся читать намаз.
    Забились в каком-то непонятном, сладостном ритме сердца мусульман. Намаз соединил воедино всех их, сделал их как бы одним дыханием, одной сутью. Даже сыны других народов, все эти чуваши, якуты, буряты, грузины, армяне, марийцы, мордовцы, — все они, пожелавшие хотя бы на два дня стать мусульманами, лишь бы отдохнуть от каторжной работы, — прониклись удивительным чувством взаимопонимания и как могли старались повторять движения соседей-мусульман и шептали не переставая: «Аллаху акбар! Аллаху акбар!»
    Мустафа хазрет проводил намаз с полной душевной отдачей, самоотрешенно. Он четко и ясно понимал, что этот намаз будет его самым ярким и последним намазом в этом бренном мире!
    Голос хазрета продолжал соединять сердца собравшихся, звал и звал их на беседу с богом, Всевышним, Аллахом, с самим мирозданием!
    ... Ал ьхамдуллиляху-аллаху-раббилга-лями-и...
    ...сират уль-мустакым-м-м...
    ...саляйхим-м-м-м... валяд-даа ки-им-м...
    ...Аминь!..
    Хазрет тщательно, вдохновенно исполнил четыре ри-кагата — особых намазных поклона с молитвой. В конце молитвы он повернул голову направо, налево, приветствуя Всевышнего. То же самое повторили сидевшие на брезентовом «ковре» мусульмане. После этого хазрет, помолчав с полминуты, прочитал проповедь. Читал твердым, уверенным голосом. И закончил так:
    — Иншалла, даст бог, закончим мы скоро намаз-гаит. Даст бог, закончится скоро и война...
    Он оглядел притихшие, склоненные фигуры прихожан и продолжил:
    — Придут за нами и вызволят нас из неволи. То, что я скажу вам сейчас, может быть, не всем понравится. И все же послушайте и спрячьте мои слова в затаенный уголок души своей. Можете даже забыть... до тех пор, пока однажды не вспомните...
    Лицо хазрета посуровело, преисполнилось решимости, голос стал отдавать металлом:
    — Когда война закончится, возможно, многим из вас повезет, и вы вернетесь домой. И тогда Сталин может сорвать все свое зло на нас, военнопленных, за все те позорные поражения, которые преследовали нас в течение 1941—1942 годов. Нас сделают козлами отпущения, виновниками первых двух лет поражений. Постарайтесь забыть, что вы сегодня участвовали здесь, в концлагере, в проведении Гаит-байрама. Когда придут сюда наши, не будьте болтливы, не говорите много... Помните, что на протяжении нескольких веков злодеи пытались уничтожить, растоптать или хотя бы принизить нашу религию. Нас крестили насильно, мечом и кровью, голодом и нищетой, обманом и лживыми посулами. Нас вешали, отрубали нам головы, топили в прорубях, рубили саблями. Нас методически превращали в рабов, отнимали у нас наши же земли, реки, природные богатства. После войны нас снова загонят в колхозы, как рабов, без всяких прав и даже документов. Помните и думайте об этом в момент будущего вашего освобождения! И дай вам бог вернуться на родину живыми-здоровыми, обнять своих жен, родителей, детей, родных!..
    Намаз близился к завершению. Из мечети люди выходили внутренне очищенные, одухотворенные, считая себя истинными мусульманами. Они расходились степенно и тихо, и лица их светились тихой, спокойной радостью.

    ПОСЛЕ ГАИТА

    На другой день утром с Аппельплаца нас отвели в комендатуру. Герр комендант ожидал нас в своем кабинете. Смотря на нас умными, цепкими глазами, он протянул руку и обменялся рукопожатием с каждым из нас троих. Потом обратился к Мустафе:
    — Господин мусульманский хазрет! Я слушал вчера ваши молитвы, и хотя не понимал ни слова, но ощутил какой-то благоговейный трепет. Даже в нашей церкви-кирхе я не ощущал подобного. Если хотите, можете молиться в мечети каждый вечер.
    Подождав, пока Галякаев переведет его, он продолжал:
    — Скоро война, по всей вероятности, кончится. И тогда, вы, надеюсь, скажете вашему командованию, что я лично разрешил вам провести религиозный праздник. Думаю, что сумел помочь вам, мусульманам.
    Мустафа грустно улыбнулся и ошарашил майора совершенно неожиданными словами:
    — Герр майор! Прикажите немедленно, сегодня же закрыть мечеть. Если сюда придет русская армия, то ее командование, особенно НКВД, ничего не должно знать о прошедшем в лагере мусульманском празднике. Ни слова об этом! И вы, и мы должны забыть об этом...
    Опешив, комендант удивленно спросил:
    — Но... Но почему? Мы же сделали сообща богоугодное дело. Для пленных это явилось радостным событием, разве не так?
    — Так, герр майор. Но хорошо было только для пленных мусульманского вероисповедания. Русские власти уже около четырех веков подряд пытаются уничтожить нас как нацию, как приверженцев определенной конфессии... Данке шен, спасибо и рахмат вам! Вы действительно сотворили хорошее дело для мусульман!

    * * *

    Долго еще мы беседовали с дядей Биктимиром в его доме, возле остывшего уже чая. Память у него была превосходная.
    Нет уже теперь незабвенного дяди Биктимира. Он скончался в марте 2001 года.
    Последний раз я видел его, кажется, в июне 2000-го. Зашел к нему домой проведать, а он сидел довольный такой, улыбающийся.
    Поздоровались, разговорились, и я снова удивился отменной памяти старика. Здоровье его, правда, оставляло желать лучшего. Он тяжело поднялся с постели, сел, с благодарностью принял мой гостинец, прочитал молитву, провел руками по лицу.
    — Так этот гостинец — мне, Заки?
    — Тебе, тебе, Биктимир абзы. Всем соседям нашим гостинцы разношу, почти пол-улицы обошел.
    — Спасибо, браток, рахмат! Дай бог тебе здоровья, пусть не оскудеет твой разум и не иссякнет доброта в сердце!
    Оказалось, что на старости лет Биктимир абзы решил отпустить усы и бороду. Посмеиваясь, он поглаживал их, приговаривая:
    — Вот эдак и в плену немецком отпускал я на лице растительность. И тогда усы и борода были белыми, хотя мне было всего тридцать лет... И сейчас они белые, как снег... Я страшно выгляжу, не так ли?..
    Наговорившись всласть, он напоследок спросил:
    — А ты написал о Курбан-байраме в немецком плену? Ну, что я тебе тогда рассказывал?
    — Конечно написал, дядя Биктимир. Осталось немного обработать, подчистить, и можно в печать давать. Хороший получился рассказ.
    — Не забудь, добавь еще ненаписанную главу. После прихода Красной Армии Мустафу хазрета отделили от нас и отправили в Москву. Оказалось, что кто-то написал на нас донос: мол, татары здесь свой праздник устраивали, и так далее. Думаю, что расстреляли Мустафу. Галякаева тоже увезли. Он был образован, умен. Не знаю, что с ним случилось. Вряд ли его в живых оставили. А вот меня не тронули. Наверное, учли мой рассказ о том пулеметчике, убитом под Харьковом. И, кроме того, я же был неучем, невежественным, простым человеком. «Наверху», видимо, посчитали, что «враги» просто использовали меня, как олуха...
    Он затихает. В негаснущей памяти его медленно проходит вереница друзей. Биктимир абзы долго читает молитву, проводит по лицу морщинистыми ладонями. Я солидарен с ним, и к его молитве присоединяю молитву свою: «Аллаху акбар...»

    Перевод Фаяза Фаизова
  • Зәки Зәйнуллин:
  • Сугыш алды малайлары
  • Үрләр аша
  • Каршы таулар
  • Ачлык мәйданы
  • Мәүлет гусар
  • Алексей Антонов дигән генерал
  • Кырык бернең арбалы хатыннары
  • Маршал Гречконың бер боерыгы
  • «Ат классы»
  • Курбан-байрам в концлагере
  • Фин мунчасы
  • Ләкабе ничек...
  • Туй хикәяләре
  • Галстук
  • «Каз өмәсе»
  • Бойцы отряда Блюхера
  • Сражения внутри Советской Армии






  • ← назад   ↑ наверх