• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Рустем Юнусов

    НА ПРАКТИКЕ

    Валерий Федорович проснулся, когда еще не было шести и перед ним встал настоящий день со всеми своими требованиями, заботами и ожиданиями.

    "Более получаса на сборы, - медленно прикинул он. - Еще, прежде, чем доберешься до речного порта, полтора часа протрясешься на двух транспортах. Затем на пароходе нужно переплыть Волгу, подняться на крутой правый берег, пройти через весь районный центр, и где-то лишь там, на окраине - центральная больница".

    Там, в центральной и участковой больницах, студенты выпускного шестого курса уже в течение двух недель проходили практику. Их-то Валерию Федоровичу — преподавателю медицинского института— и нужно было проконтролировать.

    А перед тем, как впервые послать студентов в этот отсталый не только в медицинском отношении район, на кафедре были дебаты, в результате которых все-таки решили: а давайте-ка отправим туда на пробу одну хорошую группу студентов, тут недалеко — рукой подать. Если что будет не так, можно и отозвать. Пусть в районе на собственном опыте узнают, как работается участковому врачу.

    Студенты уехали, и не было от них никаких вестей. «Значит, все нормально,— сидя в зале речного порта, ожидая отправления парохода, рассуждал Валерий Федорович,— если бы что, давно бы уж подъехали или позвонили. А так, устроились, наверное, в каком-нибудь физиотерапевтическом кабинете при больнице или, на худой конец, на частной квартире у одинокой бабки. Впрочем, это сейчас встречается значительно реже: кто к себе подселит за просто так. В больнице платить за квартиру денег нет. Правда, можно привезти машину угля или дров, но это для руководства лишняя головная боль. Гораздо легче наказать сестре-хозяйке, чтобы заставила одну из комнат кроватями, выдала постельное белье - и все Валерий Федорович, чтобы ко времени в очередной раз посмотрел на часы и, думая, почему же не объявляют время отправления теплоходов, осмотрел пассажирский зал. Здесь, на стоящих рядами многоместных креслах, сидело много людей различного рода, вперемешку с корзинами, чемоданами, сумками и баулами. Он без интереса пробежал по этой публике глазами и стал наблюдать за двумя привлекшими его внимание молоденькими девушками, хорошенькими и кокетливыми, которые гуляли по залу взад и вперед. Взявшись за руки, они были заняты исключительно собой, своим разговором — не иначе как милой пустой болтовней — и боковым зрением ловили впечатление, производимое ими на публику, к которой они относились, судя по всему, свысока.

    «Студенточки младших курсов, сачканули перед ноябрьскими праздниками — пораньше с занятий едут домой. А может быть, даже и из нашего института. Та, что повыше, видимо, не случайно, по-особому, взглянула на меня. Впрочем, кто их знает»,— подумал Валерий Федорович и опять мысленно переключился на то, что в больницах перед главными врачами, при необходимости, нужно поставить вопрос не только о приличных бытовых условиях, в которых бы жили студенты, но и о бесплатном их, за счет больницы, питании. Ведь они на практике выполняют работу врачей и в стационарах, и ведут прием больных в поликлиниках, ходят по вызовам, смотря по ситуации, остаются на ночное дежурство — короче, делают все. Ну и, главное, у Валерия Федоровича еще болела душа о том, как бы во время производственной практики не было чрезвычайных происшествий. Нет, не по медицинской части. Это было маловероятно. Знаний у студентов шестого курса не меньше, чем у некоторых участковых врачей, а уверенности, естественно, нет. Но у них больше сострадания, внимания к больным, им все внове, их не заела текучка и не висит над ними груз семейных проблем. Они не заматерели.

    Поэтому в сложных клинических случаях студент не отмахнется и, считая себя всего лишь мало-мальски грамотным, не оставляя на потом, с кем нужно посоветуется. Не случайно же во время эпидемии гриппа, когда весь курс снимают с занятий в помощь участковым врачам, когда студенты самостоятельно ходят по вызовам и в день принимают по несколько тысяч больных, и так в течение трех-четырех недель, еще ни разу не было каких-либо чрезвычайных происшествий, допущенных по их халатности или безграмотности. Конечно, есть и нерадивые студенты, но они, как правило, не участвуют в подобных мероприятиях — находят «оправдательный документ».

    У Валерия Федоровича главным образом болела душа: как бы не было чрезвычайных происшествий в быту. Ведь чего греха таить: шпаны, как и везде, в районах хватает. И не сидеть же девочкам сутками взаперти — все больница да больница. Молодость возьмет свое — захочется в клуб сходить, себя показать, на людей посмотреть, а тут недалеко и до приключений.

    Крепкий, обветренный, с морщинистым небритым лицом, лет сорока пяти контролер неодобрительно-презрительно посмотрел на протянутый Валерием Федоровичем билет и небрежно его надорвал. «Нет, чтобы подать вместо билета «рваный»,— очевидно, подумал он,— и себе бы дешевле, и мне хорошо».

    Валерий Федорович вдохнул запах перегара, который, как от открытого баллона, исходил от контролера, и прошел на пароход.

    В это осеннее время пассажиров было впятеро меньше, чем летом, когда толпы огородников, навьюченные корзинами, сумками, бидонами, ведрами и мешками, чтобы сбыть выращенную на приусадебных участках плодово-ягодную и овощную продукцию, устремляются через Волгу в город на колхозный рынок. А сейчас, не будь преддверия ноябрьских праздников, могли бы из-за отсутствия пассажиров даже отменить утренний рейс.

    Не успели погрузиться пассажиры, контролер затащил на пароход сходни, отвязали канаты. Выходя на рабочий режим, мелкой дрожью сотрясая корпус, заработал дизель, под днищем, вспенивая воду, стал вращаться винт, и все дальше и дальше стала отдаляться пристань.

    Было ветрено и зябко, и народ сразу же, не задерживаясь, спускался в пассажирский отсек, но Валерий Федорович остался на палубе.

    Пароход задним ходом описал крюк, развернулся, обогнул насыпные портовые заграждения и вышел на чистую воду.

    Валерий Федорович заглянул за борт — темно на него глянула холодная зияющая глубина. Морозец по ночам уже стал схватывать воду, и в заводях, куда не доходили волны, тут и там были видны островки еще окончательно не схваченной морозом стекленеющей кашицы, а по берегам, на мелководье, уже виднелась тонкая, исчезающая за день под солнцем, ледяная кромка.

    Валерий Федорович поднял воротник пальто, но на волжском просторе от пронзительного, усиливающегося ходом парохода, резкого ветра, казалось, не было защиты. Волга была в «барашках» и шумела непогодой. Тяжко вставали не отдавшие еще полностью накопленное за лето тепло свинцовые воды и, клубясь, клокочущей пеной с рокотом и брызгами разбивались о борт парохода. Мохнатые серые тучи, застилая горизонт, низко неслись над водным простором, а ветер, словно играя ими, гнал и громоздил их, придавая причудливые очертания.

    Валерий Федорович, обойдя палубу, остановился с подветренной стороны, но и здесь от него не было защиты. Поеживаясь, он спустился вниз и в нерешительности остановился в проходе.

    — Митька! — донесся до него грубый, громкий, сиплый — непонятно, не то мужской, не то женский — голос из кормовой части пассажирского отсека.— Куда подевал, сука, твою мать, мешок с хлебом!?

    «Сказано драматургически сильно и красиво,— имея страсть к театру, отметил про себя Валерии Федорович и, пройдя в другую часть салона, сел на свободное место рядом с женщиной, которая лишь искоса посмотрела на него. У нее были поджатые губы и какой-то необычный, озабоченный и в то же время начальственный, недобрый вид.— Едет, наверное, с какой-нибудь бухгалтерской проверкой и перебирает возможные варианты. И сумку неспроста большую взяла»,— подумал Валерий Федорович и мысленно переключился на то, что было бы неплохо сегодня побывать не только в центральной больнице, но и, по возможности, проскочить к студентам в участковые больнички.

    «Конечно,— думал он,— студентам веселее было бы проходить практику вместе, всей группой, скажем, в центральной, но, для пользы дела, их обычно заместители главного врача по лечебной работе разбивают по двое, по трое и рассылают по точкам».

    Чуть более чем через полчаса пароход уже причаливал к пристани правого берега Волги. Валерий Федорович по сходням сошел на причал и, рассеянно глядя перед собой, вдруг уперся глазами в Семена Яковлевича Кнобеца — известного хирурга, специалиста по желчнокаменным болезням.

    Семен Яковлевич работал раньше преподавателем на одной из хирургических кафедр медицинского института, но когда защитил докторскую, поехал в Читинский медицинский институт заведовать кафедрой — и даже прошел по конкурсу — но вскоре его как чужака там «обложили», и он опять возвратился в родной город. Только заказана была уже ему дорога в мединститут: место заняли, самобытных докторов у нас не слишком жалуют, и работал он теперь, имея ученую степень доктора медицинских наук, в Республиканской клинической больнице простым врачом.

    — Нарочно не придумаешь. Кого-кого, а вас-то здесь встретить никак не ожидал,— пожимая руку известному хирургу, заметил Валерий Федорович.

    — Земля круглая. А вас-то каким ветром сюда занесло? — поинтересовался Семен Яковлевич.

    Валерий Федорович коротко изложил причину своего приезда.

    — К студентам, значит,— сказал Семен Яковлевич и добавил, что в эту дыру студентов присылать нет резона.

    — Это почему же?

    — Тут ни порядка, ни специалистов, по крайней мере, среди хирургов, то же самое, думаю, и среди терапевтов. Я по жалобе здесь. Вчера весь день разбирались допоздна, не успел даже на последний рейс.

    — Что-нибудь серьезное?

    — Да как сказать...— очевидно, думая, рассказывать или не рассказывать, неуверенно, упавшим голосом произнес хирург. Было видно, что Семен Яковлевич уезжает из района с очень тяжелым сердцем.

    — Кто-нибудь скончался?

    — В том-то и дело. Случай в какой-то степени, можно сказать, типичный и жалоба обоснованная.

    — Написали, небось, родственники?

    — А кому же еще?

    — В Минздрав?

    — Вон самый.

    — А что было-то?

    — Женщина сорокалетняя скончалась,— неохотно, видимо, не желая даже мысленно возвращаться к этой истории, ответил Семен Яковлевич.

    — И давно? Наши студенты, случайно, к этому не причастны? — не скрывая беспокойства, спросил Валерий Федорович.

    С его стороны проявлялось не просто любопытство: он зная, что в подобных случаях, как никогда, выявляется уровень лечебно-диагностической и профилактической службы, и он хотел получить информацию о больнице, где ума-разума набираются студенты.

    — Ваши студенты к этому отношения не имеют. Все это происходило около двух месяцев назад, у здоровой до этого женщины,— Семен Яковлевич говорил тихо, без всякого оттенка чувств,— в животе появились боли. Дома, как обычно, принимала в таких случаях анальгин, еще какие-то таблетки. Эффекта не наступило, а в пятницу появились рвота, частый стул. После обеда ее доставили километров за двадцать в центральную больницу. В приемном покое врачи ее посмотрели, тяжести состояния не оценили; решили, видимо, что раз у больной частый стул, то имеется пищевое отравление, и положили в инфекционное отделение. На субботу-воскресенье, как тяжелую больную, дежурному врачу ее не передали. А дежурят там всего-то терапевт и хирург. Они в инфекционное отделение и не заглядывали.

    — А сестры не видели что ли, что с больной плохо? — спросил Валерий Федорович.

    — В том-то и дело. С пятницы на субботу к вечеру она отяжелела. А ведь наши больные при тяжелом состоянии часто бывают заторможены, не жалуются. Ну а в понедельник с утра стало падать давление.

    — Перитонит! — сориентировался Валерий Федорович.

    — В том-то и дело. Как увидели, что больная умирает, все забегали. Пригласили хирургов, а там и простых анализов нет ни одного. Пока взяли по «срочной» анализы, еще прошло часа два. А положили на стол, вскрыли брюшную полость — там плавает все в гное. Все отсосали, промыли, сделали резекцию кишечника, а стали ушивать — опять упало давление. — Бактериально-токсический шок,— заметил Валерий Федорович.

    —Да. Так и скончалась. Главное, она сама по специальности ветеринарный врач. А жалобу написала ее сестра. И, что интересно, пишет, что больная сама у себя заподозрила этот диагноз, поэтому и обратилась в больницу, а здесь, получается, не разобрались.

    — И чем же все закончилось?

    — Как обычно, нервотрепкой. Собрали, как это у нас принято, собрание: кому дали выговор, кому строгача, кого «поставили на вид». Многих, кстати, это уже не удивляет и не волнует. Еще особенность: центральная больница находится недалеко от республиканской больницы, а уровень здесь хуже чем в отдаленных районах, и специалистов хороших, по сути, нет — два хирурга в стационаре, еще один в поликлинике, а один работает на полставки, видимо, только чтобы шел стаж. Основное у него место работы в кооперативе: рамы делает, двери и, нарочно не придумаешь, гробы.

    — Вон даже как!

    — Все как в анекдоте. Я тоже вначале не поверил, а они мне еще говорят, что раньше он был в больнице парторгом. И вообще, в больнице обстановка нездоровая,— продолжил Семен Яковлевич, в то же время посматривая, не собирается ли отчаливать пароход.— У них там недалеко от центральной есть участковая больница. Главным в ней очень активный товарищ, кажется, Кандухов.

    — Маленький, шустрый, как живчик. Да, по-моему, мы с ним на одном потоке учились. Закончил институт с красным дипломом, должно быть, толковый,— заметил Валерий Федорович.

    — Возможно. Я с ним лично не знаком, но, говорят, неплохо оперирует и круг операций у него широкий — не только, как это принято в участковых больницах, грыжи да не осложненный аппендицит. Однако он больше известен у них не как специалист — на это у нас обращают внимание меньше всего,— а тем, что засыпал всех жалобами.

    — И о чем же он пишет?

    — О чем пишет! Все об одном и том же. Его, видимо, кто-то информирует, как главный врач районной строит свою дачу и, разумеется, не без злоупотреблений. О беспорядках еще пишет. Да мало ли о чем в наше время можно на начальника написать. И тяжба длится анекдотически долго. Но жалобы из центра отсылаются в район. А здесь друзья, круговая порука. Хотели их как-то даже за бутылкой помирить, Выпить оба не дураки, но и в выпивке никто никому не уступил, и не помирились.

    — Значит, мало было,— заметил Валерий Федорович,

    — Должно быть, так. Да, собственно, во все ихние дела я и не вникал. Было не до этого. Вчера целый день жалобой занимались. Собрали с врачей объяснительные, потом по-хорошему поговорили с родственниками. Пообещали им виновных наказать, во всем разобраться. Затем поехали, как это принято, к руководству района — поставили в известность. Потом собрали в больнице собрание всех докторов, разобрали коротко случай, указали на ошибки, зачитали решение...

    — Ну и без застолья, наверное, не обошлось. В таких случаях гостей обхаживают. Выговора, чай, обмыли? — спросил Валерий Федорович.

    Семен Яковлевич небрежно махнул рукой, в том смысле, что все это ему не нужно, и что у него с этой публикой круг интересов совершенно различный.

    — А ведь некоторым выезжать в районы на подобные мероприятия даже нравится. Как просил направить кого-нибудь другого!..— добавил он и поднял на Валерия Федоровича печальные, уставшие глаза, какие часто бывают в наше время у зрелых и умных людей.

    Пароходный гудок вдруг потянул грубо, настойчиво, упрямо, так, что некоторые вздрогнули, и трижды отрывисто оборвал: дескать, ждал, а теперь не прогневайтесь. — Ну, я опаздываю, счастливо!

    Семен Яковлевич впопыхах проскочил по сходням на палубу.

    Валерий Федорович, наблюдая, как все дальше и дальше удаляется от пристани пароход, помахал известному хирургу на прощание шляпой и, думая, что, если бы он был чиновником, то за ним бы выслали машину, стал подниматься на правый берег Волги, который был — если смотреть с другого берега, то и не подумаешь — довольно крутым и высоким. Но Как только спала крутизна, то справа и слева перед его взором предстали построенные на один манер пятистенные домики; около каждого — земельный участок, засаженный фруктовыми деревьями, еще надел под огород или же под скороспелый картофель. Многие здесь кормятся рынком.

    Поднимаясь, Валерий Федорович в конце концов запыхался, остановился и повернулся к реке. Тучи поредели. Осеннее солнце невысоко поднималось над избами, и холодная седина быстро таяла с одного бока на крышах, на деревьях, на срубах, а внизу влажно голубела Волга. Только не было во всем этом осенней радости, была тонкая печаль прощания и одиночества.

    Из черноты стоящего у дороги сарая вышел мохнатый кобель и направился к нему. Чуть поматывая головой и лохмами хвоста в репьях, как бы улыбаясь, постоял напротив него и сдержанно, для порядка, зарычал. В это время где-то далеко, на краю поселка, залаяла собака. Кобель тявкнул, прислушался, вежливо отошел на несколько метров, грузно повалился на холодную землю и стал, роясь в шерсти, искать блох. Потом свернулся клубком, и все замерло.

    «Боже мой! И как это люди живут в такой тишине!» — подумал Валерий Федорович.

    А на другом берегу Волги в серой дымке были видны очертания миллионного города, и над ним, в вышине, причудливо громоздились, относимые ветром, словно обрывки мыслей, облака.

    — Где, скажите, пожалуйста, больница-то у вас? — проходя мимо монументального административного здания, спросил Валерий Федорович у попавшегося ему навстречу, внушающего доверие рябого мужика.

    — Поликлиника?

    — Нет, стационар. Мужик задумался.

    — Ну, где больных лечат, операции делают.

    — Прямком. Вон дым из трубы валит, видишь? Ихняя это котельная.

    — Так это еще километра полтора?

    — Сестоль и будет.

    Представшее перед взором Валерия Федоровича здание центральной районной больницы оригинальностью не отличалось. В настоящее время почти все больницы в районах строятся по типовым проектам: из силикатного кирпича, высотою в три-четыре этажа, около шестидесяти метров, а то и больше, в длину, под шиферной крышей. Тут же располагались и старые больничные постройки: роддом, инфекционное отделение, поликлиника, котельная, гаражи для машин, какие-то склады и другие хозяйственные строения. Обычно в больших районах отдельно выстраивается административное здание, но здесь все располагалось в основном корпусе.

    Больничный комплекс был огорожен железным забором, но ворот не было. «Еще не сделали — не хватило денег, а может, умыкнули»,— подумал Валерий Федорович и взошел на парадное крыльцо.

    Перед ним открылась дверь. Вышла молоденькая сестричка и, уступая дорогу, вскинула на Валерия Федоровича острые, черные блестящие глазки. Он поинтересовался у нее, где располагается кабинет главного врача.

    — Все на первом,— сказала она, проскочив мимо него, к подъехавшей «скорой»,

    «Довольно мила!» — отметил Валерий Федорович, провожая сестричку взглядом, и открыл очень тугую дверь. «Пружину-то новую привинтили в связи с приездом, по случаю жалобы комиссии»,— подумал он и прошел в коридор.

    «Приемная»,— прочитал Валерий Федорович на одной из дверей. Далее следовала бухгалтерия, а следом — кабинет заместителя по лечебной работе.

    «Начнем отсюда»,— решил Валерий Федорович и постучал.

    — К вам можно? — приоткрыв дверь, он увидел сидящую за столом миниатюрную, с высокой, чтобы казаться выше, прической курносенькую миловидную девушку.

    Несколько секунд они с удивлением и любопытством смотрели друг на друга.

    — Вы здесь заместителем главного врача по лечебной работе?! — наконец вымолвил он.

    — Как видите.

    — Если не ошибаюсь, Ася?

    — Она самая.

    — Извините, а если полностью?

    — Асия Мансуровна.

    — Так вы же еще год назад были в интернатуре! — не без удивления заметил он.

    — Два года назад и полгода, как в заместителях,— не без гордости сказала Валерию Федоровичу его бывшая студентка и встала с кресла.— Да вы раздевайтесь.

    Подойдя к нему, она открыла дверцы платяного шкафа и подала плечики.

    — Спасибо, я сам.

    — Я сейчас освобожусь.— Ася показала глазами на пожилого мужчину, которою она принимала, и, сев за стол, стала больному объяснять, как ему следует поступить, чтобы выхлопотать группу инвалидности,

    — Наши доктора заполняют посыльный лист во ВТЭК,— наконец, выпроводив пациента, сказала она,— указывают, что у больного имеется хроническая недостаточность кровообращения, а по описанию получается, что он почти здоров. Больному, естественно, группу не дают и со всем этим я должна почти каждый день разбираться.

    — И вы этому удивляетесь?

    — Еще да.

    — И вам не трудно?

    — С бумажками-то возиться? Нет. Меня на два месяца посылали на учебу по организации здравоохранения.

    — Я имею в виду, работать с людьми?

    — По-всякому бывает. Главный врач у нас, в основном, хозяйственными вопросами занимается, а вся лечебная работа на мне. Верчусь, как могу, вроде так ничего, привыкаю.

    — А знаний, извините, по лечению, диагностике заболеваний хватает?

    — Знаний хватает,— уверенно ответила Ася.— Я только что закончила институт, еще помню кое-чего, а здесь, кто давно работает, все уже перезабыли. Да я больно-то в ихние дела не вмешиваюсь. Здесь мнит каждый о себе не знаю что. К некоторым, при желании, на кобыле не подъедешь, особенно к тем, кто со стажем. Смотрят на меня еще, как на девчонку, словно сами-то из себя представляют чего.

    — А главный-то вас поддерживает?

    — А он ни во что не вмешивается.

    — Ну, это я вам скажу, с одной стороны даже хорошо, что не мешает работать,— заметил Валерий Федорович.

    — Главная трудность с людьми. Здесь все какие-то группировки. Все считают себя обиженными, меня стараются на свою сторону переманить. Но я больно-то пока ни на кого внимания не обращаю.

    — Судя по вашему виду, у вас, должно быть, неплохо получается?

    — Еще не все. А вы к своим студентам? Вам нужно было нам позвонить, мы бы выслали на пристань машину.

    — Да ничего. По хорошей погоде пройтись только на пользу. У нас, кстати, был разговор с вашим главным врачом, который обещал принять на практику группу студентов. Мы направили вам девять человек.

    — Подходили на прошлой неделе, помню. У меня даже, по-моему, есть список. Главный-то вам пообещал, да и тут же про студентов, видимо, позабыл. А тут комиссия еще, с жалобой разбирались, нам, сказать откровенно, было не до них. А вчера вообще целый день заморочка была. Меня только по молодости не тронули, а то, кого только можно, никого выговорами не обделили. Вот: троих ваших девочек мы оставили у себя в терапии, троих отправили в Шахнинскую участковую больницу, а трех ребят я здесь хотела оставить, а наш главный за двенадцать километров отсюда, тоже в участковую, в распоряжение Кондухова направил. Вот список.

    Асия Мансуровна по просьбе Валерия Федоровича зачитала, кто из студентов конкретно куда был направлен для прохождения производственной врачебной практики.

    — Трое девочек, надо полагать, сейчас здесь? — спросил Валерий Федорович.

    — Должно быть, здесь, если не сбежали. Вчера работали.

    — Что значит сбежали?

    —Да они все чем-то недовольные были. Думали, что здесь санаторий. А мы сейчас узнаем.— Она сняла трубку телефона и позвонила в терапию на сестринский пост.— И сегодня работают. Вас проводить? Это этажом выше.

    В это время дверь кабинета открылась, и показалась голова знакомого больного, которому нужна была группа инвалидности.

    — У вас посетитель. Я вас отвлекать не буду. Девочкам меня представлять не нужно,— сказал Валерий Федорович и направился на второй этаж.

    Валерий Федорович вошел в распахнутую дверь терапевтического отделения и по потерявшему первоначальный цвет, затертому местами до дыр линолеуму направился к сестринскому посту.

    — Вам кого? К больным у нас приходят только после трех, в тихий час,— внимательно его разглядывая, сказала сидящая за столом постовая медсестра — крепкая девка с румяным, влекущим к себе лицом.

    Валерий Федорович представился.

    — Молодые врачи здесь. Они в ординаторской, по коридору через дверь, налево,— сказала она уже с нотками уважения.

    В это время дверь одной из палат открылась и из нее вышла, держа в одной руке аппарат для измерения давления, а в другой — папку с историями болезней, студентка.

    — Ой, Валерий Федорович, это вы! — воскликнула она.— А мы так и думали, что вы сегодня должны были приехать. Идемте в ординаторскую. Девочки там.

    Валерий Федорович с ласковой улыбкой посмотрел на будущего врача-терапевта. У нее была тоненькая фигурка в коротком, идеально отглаженном накрахмаленном халатике. С миловидного личика мягко, покорно и услужливо смотрели милые, почти детские голубые глаза, а над переносицей уже намечалась морщинка важности и думы. Девушку звали Оля.

    Они прошли в ординаторскую — небольшую комнатку, где стояли один к одному три стола и платяной шкаф. За двумя столами сидели две студентки и строчили истории болезни. Когда вошел Валерий Федорович и приветливо поздоровался, они, отвечая на приветствие, удивленными лучистыми глазами посмотрели на него.

    Ему было приятно оказаться в этой компании. Общество девочек его освежало; общаясь с ними, он испытывал чувство, подобное тому, которое испытываешь, когда смотришь в майский солнечный день на прозрачный ручей, на цветущий луг или полет птиц, и чувствовал себя, под стать им, значительно моложе.

    — Вы, я гляжу, здесь уже вовсю заправляете,— присаживаясь на свободный стул, заметил он.

    — Как видите,— улыбаясь глазами, ответила Эльвира — хорошенькая девочка, но не просто хорошенькая, в ее лице была живость, что-то светлое и стремительное. У нее все еще была детская манера быстро поднимать глаза и смотреть открыто, с невинным любопытством, за которым можно было кое-что прочесть, но когда она опускала глаза, казалось, что они были закрыты: так длинны были темные ресницы. И еще чистый лоб под темно-каштановыми волосами, на маленьком подбородке ямочка и слишком темные глаза: не то карие, не то серые. Словом, Валерию Федоровичу не хотелось от этого лица отводить глаз, и, глядя на нее, ему казалось, что она втайне мечтает о настоящем друге, о романтической любви, и что она чувствует, что в наше время девушек, подобных ей, теперь не понимают и не слишком ценят, но она ни в чем не менялась и не желала меняться.

    Зато третья студентка — Света была болтушка и, в отличие от подружек, некрасивая. Ее лицо портил большой с толстыми чувственными губами и передними широкими большими зубами рот. По отношению к другим девочкам она нередко выказывала свое превосходство, и на всем ее облике был налет какой-то явной порочной опытности.

    — А где же у вас местные доктора? Где заведующий отделением? — спросил Валерий Федорович.

    — А их нет,— за всех ответила Света.

    — Но вы, я гляжу, в докторах особенно и не нуждаетесь.

    — А что же нам остается делать, если их нет. Они рады-радешеньки, что мы появились: взвалили весь стационар на нас,— бойко, уже совсем не как студентка, затараторила Света.

    — Мы и в поликлинике больных принимаем, и в других отделениях нас просят терапевтических больных посмотреть,— добавила Оля.

    — Ну и отлично! И, судя по вашему виду, вы справляетесь,— больше, невольно, посматривая на Эльвиру и любуясь ею, заметил Валерий Федорович.

    — Мы не против, но, Валерий Федорович, кое-что мы, может быть, и знаем, но опыта у нас нет, волнительно и за больных переживаем,— в отличие от Светы тихим, робким голосом неуверенно ответила Эльвира.

    — Это тоже хорошо. Так и должно быть. Всему свое время. Но я полагаю, что у вас должны быть и тяжелые, непонятные больные. Или же все вам понятно? — спросил Валерий Федорович.

    — Есть, есть,— ответили девочки хором.

    — Тогда* может быть, разберем,— не теряя времени, предложил он.

    Девочки переглянулись, как бы советуясь, кого же из больных показать в первую очередь.

    — Вот у меня Костиков есть,— начала Оля, но ее перебила Света.

    — Давайте вначале Нуруллина в первой палате. В любой момент может умереть, потом остальных,— предложила она.

    — Это чей же больной, ваш? — обращаясь к Свете, спросил Валерий Федорович и заметил, что для солидности ему не мешало бы облачиться в медицинский халат.

    Девочки засуетились, но имеющиеся в отделении халаты все как на подбор были маломерки и потому самый большенький ему пришлось лишь только накинуть на плечи.

    — Первая палата моя, но тяжелых больных мы смотрим все вместе. Он общий,— ответила Света.

    — Это тоже хорошо. Каждая из вас должна знать всех тяжелых в отделении больных.

    — Так еще интересней,— сказала Эльвира.— Дело, Валерий Федорович, в том, что нам тяжело вести таких больных. Может, мы и понимаем, что больному и помочь уже нельзя, но ведь с ним нужно еще поговорить, найти слова, успокоить, а слов нет. Порою встает комок в горле. Это, наверное, от того, что нет опыта.

    — Это скоро пройдет. Чего-чего, а уверенности у наших докторов — хоть отбавляй. Начнемте лучше с истории, а потом пойдем в палату. Пожалуйста,— предложил Валерий Федорович, поправляя халат, который постоянно сползал с его плеч.

    Девочки, решая, кто будет докладывать, переглянулись, после чего Света, порывшись в папке «тяжелых больных», которую оставляли для дежурного врача, достала пухлую, уже с надорванным лицевым листом историю болезни и стала докладывать о заболевании пациента.

    Из ее доклада выходило, что больной Нуруллин, шестидесяти трех лет, инвалид второй группы, страдает хроническим астматическим бронхитом уже около двадцати пяти лет, и по поводу обострения болезни ежегодно по три-четыре раза находится на стационарном лечении в этой больнице. Кроме того, он за истекший период времени неоднократно также лечился и в Республиканской клинической больнице, но, несмотря на лечение, болезнь прогрессировала и теперь ожидалось, что со дня на день заболевание, осложненное необратимыми изменениями со стороны других внутренних органов, приведет больного к летальному исходу.

    — Судя по тому, как вы доложили, мы уже больному помочь не сможем,— после небольшой паузы резюмировал Валерий Федорович.

    — Это мы знаем,— сказала Оля,— но когда мы к нему подходим, то теряемся. У нас нет нужных слов. Это первый больной, которого мы лечим, а он умирает на наших глазах. У меня, что бы я ни делала, он постоянно стоит перед глазами.

    — Если бы здесь была еще одноместная палата,— продолжила Света,— а то в палате еще пять человек. Глядя на него, у соседа по койке язва желудка даже еще больше разболелась. Сегодня он подходит к нам и говорит: выписывайте. Пришлось его на освободившееся место в другую палату перевести.

    — Если помрет, мы и не знаем, как с ним быть,— сказала Оля.

    — Не беспокойтесь. На этот счет есть инструкция. Если я не ошибаюсь, он должен, после того, как отойдет, пролежать еще в течение часа в постели, а затем санитарки его увезут в патологоанатомическое отделение. Но это не ваша забота. Если санитарки не разберутся, доложите администрации.

    — А нам ничего не будет? — серьезно спросила Эльвира.

    — А что должно в данном случае быть!

    — Ну, мы же еще не знаем,— опустив виновато глаза, ответила Эльвира, после чего Валерий Федорович счел нужным пространно пояснить девочкам, что это не более чем обычный для практического врача случай.

    Девочки внимательно выслушали не описанные в учебниках истины, затем ознакомили Валерия Федоровича с анализами больного и вместе с ним направились в первую палату.

    В коридоре внимание Валерия Федоровича привлекли всего лишь две занятые больными кровати, и он поделился с девочками впечатлением о том, что в обычных городских стационарах, особенно осенью и зимой, коридоры вдоль стен заставлены кроватями так, что и не протолкнешься, и что вообще у нас сельские жители не только в этом отношении находятся в лучшем положении; больного, когда диагноз не ясен и при его тяжелом состоянии можно направить в хорошо оснащенную современной диагностической аппаратурой Республиканскую клиническую больницу, а для непрестижных городских больных такой клиники не имеется.

    — У вас здесь все палаты шестиместные? — заглянув в отрытую дверь одной из палат, поинтересовался Валерий Федорович.

    — Да и три двухместные, но в них втиснули еще одну кровать.

    — И совершенно нет одноместных для престижных больных?! Странно.

    Валерий Федорович пропустил девочек вперед себя и вошел в палату, где находился тяжелый больной.

    На кровати, в левом углу у окна, сидел в полосатых больничных штанах, в черной майке, с наколками на плечах угрюмый мужик. Перед ним на тумбочке стояла поллитровая банка с круто заваренным чаем. Рядом лежал кипятильник и стояла пустая пачка из-под чая. «Наверняка чифирит»,— взглянув на него и здороваясь, подумал Валерий Федорович. В ответ больной, не отрываясь от «важного дела», лишь наклонил голову.

    — А где остальные больные? — поинтересовался Валерий Федорович, обратив внимание, что четыре кровати были свободные.

    — Вольные, при возможности, в палате не находятся. Вид тяжелобольного, который вот-вот может скончаться, их угнетает,— тихо пояснила Оля.

    Следуя за ней, Валерий Федорович подошел к умирающему больному. «До финала здесь, действительно, недалеко»,— взглянув на него, подумал он и, пододвинув стул, сел у кровати.

    Тяжелобольной лежал на спине и был до подбородка накрыт простыней. Его руки лежали вдоль тела, и сквозь легкую простынку представлялись очертания лишенного мускулов кахектичного тела.

    — Как вы себя чувствуете? — по привычке, хотя и так было все ясно, спросил Валерий Федорович. Спросил просто, словно перед ним был не агонизирующий, а самый обычный больной.

    Серо-свинцовое лицо умирающего вздрогнуло, сухие, темно-синие потрескавшиеся губы плотно сжались, и он, приподняв голову от подушки, устремил на Валерия Федоровича большие, грозные, безумно-испуганные глаза. Затем его голова вдруг безжизненно запрокинулась, упала на подушку, губы разжались, показались съеденные временем желтые, как у старой лошади, зубы. Глаза потускнели и стали, не моргая, смотреть из глубоких впадин в потолок. Больной задышал поверхностно и часто, и все слабее и слабее. Затем он конвульсивно зашевелил руками, горло вдруг несколько раз поднялось под самый подбородок, он перестал дышать, тело несколько раз дернулось и, словно в эпилептической судороге, напряглось.

    Валерий Федорович взглянул на девочек, которые, обступив кровать, с ужасом в глазах смотрели на агонизирующего больного. Очевидно, им показалось, что вот он на их глазах только что скончался. И больной действительно замер, его лицо почернело, но вдруг он опять зашевелился, широко раскрыл рот и с каким-то низким, грудным храпом, вобрав в себя воздух, неровно задышал.

    Валерий Федорович склонился над больным и заглянул в еще не остекленевшие глаза, желая определить, как реагируют на свет зрачки. В них просматривалось сосредоточенное, ушедшее в себя страдание.

    Затем он откинул с груди больного одеяло, расстегнул у нижней рубахи пуговицы и стал прослушивать сердце, но сердцебиения уловить было невозможно — так были слабы его сокращения. К тому же по всей передней поверхности грудной клетки улавливались, затрудняющие прослушивание сердца, влажные средне и крупнопузырчатые хрипы. «Да у него развивается отек легкого!» — подумал Валерий Федорович и спросил Свету, которая ближе всех стояла к нему, делали ли больному рентгеновский снимок грудной клетки.

    — Неделю назад. На окне в ординаторской.

    — А электрокардиограмму? — полагая, что больной преклонного возраста, и как бы не пропустить инфаркт миокарда, спросил он.

    — Два раза.

    — И что на кривых?

    — Да, вроде, ничего,— неуверенно ответила Света и, ища поддержки, оглянулась на девочек, которые, словно от опасности, на полшага отошли от кровати. На их лицах были неуверенность, страх и оцепенение

    — Печень увеличена? — обычным голосом, словно речь шла о банальном больном, спросил он.

    — На одиннадцать сантиметров,— ответила Света.

    — И такая же была при поступлении? — нащупывая нижний край плотной печени, который определялся ниже пупка, продолжал спрашивать он.

    — Такая же. И мочегонные в больших дозах давали, и сердечные, даже нисколько не сократилась.

    На рентгеновском снимке органов грудной клетки, сделанном две недели назад, затемнения в легочном поле, характерного для пневмонии, не наблюдалось; зато по всем легочным полям было видно, что у больного грубо деформирован и усилен легочный рисунок — это возникло вследствие длительно протекающего хронического бронхита. «Тут уж и дышать-то нечем: вместо легкого одна соединительная ткань, умрет с минуты на минуту!» — подумал Валерий Федорович и попросил девочек ввести больному в вену сердечные гликозиды, гормоны и мочегонные, чтобы снять развивающийся отек легкого, хотя и понимал, что все эти препараты, в лучшем случае, лишь на время принесут больному облегчение, что все эти мероприятия уже, по сути, носят академическое, деонтологическое значение, и если бы не было рядом девочек, то другой бы доктор, возможно, на его месте и ничего бы уже не предпринимал.

    Оля со Светой направились из ординаторской отдавать указания процедурной медсестре, а Валерий Федорович еще раз — как бы чего не упустить — стал просматривать анализы и попросил Эльвиру найти электрокардиограммы.

    На «кривых», сделанных при поступлении больного в отделение и в динамике, изменений, характерных для инфаркта миокарда, не было. Это были электрокардиограммы больного с хроническим легочным заболеванием, у которого развилось легочное сердце.

    Обо всем этом, комментируя снимок и «пленки», Валерий Федорович стал говорить с девочками. Они его слушали внимательно и, задавая вопросы, активно принимали участие в обсуждении, что очень редко бывало при разборах гораздо более сложных и интересных больных в институтской клинике. Затем они стали обсуждать лист назначений, по которому выходило, что больной получал, ввиду отсутствия некоторых лекарственных средств, самую минимальную терапию, а они при обсуждении исходили из того, чем располагает в настоящее время современная медицинская наука.

    — Вы знаете,— глядя на Валерия Федоровича доверчивыми искренними глазами, сказала в заключение Эльвира,— вот вы сейчас так спокойно обо всем рассказали, и все стало на свои места. А то нас все эти дни тяготило чувство, что мы чего-то не доделываем, словно мы в чем-то виноваты. Мы, конечно, знали, что больные и у хороших докторов умирают, но это было не у нас. А когда сам чувствуешь за судьбу больного ответственность — это совсем по-другому.

    «И это не только естественно, но и хорошо»,— подумал Валерий Федорович и стал рассказывать девочкам о том, что когда он стал после окончания института работать практическим врачом, то чувство неосознанной тревоги за судьбу больного держало в постоянном напряжении его душу в течение семи лет, а потом он привык, привык не в плохом значении этого слова, а просто выработалась самозащита, и это происходит, за редким исключением, в той или иной степени, с каждым врачом, иначе с ранимою душою в нашем здравоохранении «сгоришь».

    — А у нас тут до вас больной помер,— сказала Оля и как-то странно, словно прося прощение за откровенность, посмотрела на Эльвиру и Свету.

    — Что-нибудь интересное? Или вы «помогли»...— заинтересовался Валерий Федорович.

    — «Помогли», но не мы,— ответила Света.

    — Мы при этом присутствовали,— подсказала Оля.

    — От чего?

    — От инфаркта.

    — У него возникла желудочковая пароксизмальная тахикардия,— пояснила Эльвира.

    — При инфаркте, особенно крупноочаговом — это не редкость,— как о нечто само собой разумеющемся заметил Валерий Федорович, полагая, что на девочек произвело впечатление возникшее на их глазах очень частое, до двухсот в минуту сокращение желудочков сердца.

    — У него упало давление? Развился кардиогенный шок?— желая уточнить, спросил он.

    — Да нет, шока не было, давление упало в последующем,— упавшим голосом ответила Оля.

    — Возник отек легкого?

    — И отека не было. Он просто не успел развиться.

    — Я полагаю, желудочковую тахикардию вы купировали?

    — Да нет, не купировали,—смущенно ответила Света.

    — Почему? I — Не успели. Больной помер.

    — Как помер? Тахикардия перешла в мерцание желудочков?

    — А ему ввели внутривенно строфантин, он и помер,— с сожалением сказала Света.

    Валерий Федорович с недоумением посмотрел на девочек, которые, впрочем, могли об этом случае ему ничего и не говорить. Но с другой стороны: не оказать больному необходимую неотложную помощь! Уж чего-чего, а этого он от них не ожидал.

    — Так строфантин же относится к сердечным гликозидам, а они — мы тысячу раз, начиная с третьего курса об этом говорили — при желудочковой тахикардии противопоказаны! — Валерий Федорович, что редко с ним бывало, на октаву повысил голос.— При введении строфантина тахикардия переплыла в мерцание желудочков с частотой около шестисот в минуту! Практически — это асистолия! Сердечная деятельность прекратилась! У нас даже в учебной комнате обо всем этом изложено на стенде...

    — Мы это знаем,— глядя прямо на Валерия Федоровича, ответила Света.

    — Ввели-то строфантин не мы,— пояснила Оля.

    — А кто же?

    — Галина Алексеевна.

    — Это ваша заведующая?

    -Она.

    — А почему же вы ей не сказали?

    — Мы ей говорили, а она нам говорит, что это вас так в институте по-книжному учили, а здесь практика: чему учили, забудьте, и ввела. Минут через семь на наших глазах сердце внезапно остановилось. Стали делать наружный массаж, внутрисердечно ввели адреналин — бесполезно.

    — А дефибриллятора здесь, конечно, нет?

    — Какой дефибриллятор! Ладно еще электрокардиограф есть,— ответила Света.

    — Самое главное, Галина Алексеевна еще говорит, что это не от строфантина,— заметила Оля.

    — Поэтому она и на больничный ушла? — предположил Валерий Федорович.— Она институт-то давно закончила?

    — Да нет. С виду и не скажешь, что врач, совсем, как мы, молодая.

    «Быстро, однако ж, перестроилась. Впрочем, процентов пять наших выпускников вообще недостойны того, чтобы им выдавали врачебный диплом», — подумал Валерий Федорович,

    — У нас и история еще не сдана,— сказала Оля.

    — Давайте посмотрим.

    Девочки стали рыться в куче историй болезней больных, которые были выписаны в течение последнего месяца и лежали на подоконнике.

    Валерий Федорович взглянул на лицевую страничку, обратил внимание, что больному было пятьдесят пять лет, а по профессии он разнорабочий, и сразу же, желая познакомиться с патологоанатомическим заключением, стал рассматривать ее с конца. Однако патологоанатомическое заключение отсутствовало.

    — Больного, видимо, не вскрывали? — спросил он.

    — Нет. Родственники просили не вскрывать, да и хирург, который вскрывает, был на больничном,— ответила Света.

    — Диагноз и без вскрытия ясный,— заметила Оля. Валерий Федорович бегло пролистал тонкую, поскольку больной всего несколько дней находился на стационарном лечении, историю болезни. От начала до конца она была заполнена девочками аккуратным, еще не испорченным почерком, но как и обычно, по этим записям понять, что же в действительности произошло, не представлялось возможным.

    — Электрокардиограммы сохранились?—спросил он. Чтобы «пленки» не затерялись, девочки их припрятали.

    Ведь это в их жизни был первый такой случай, и они его никогда не забудут.

    Всего больному было снято четыре электрокардиограммы. Чтобы их удобнее было рассматривать, их разложили на столе в той хронологической последовательности, в какой снимали. Уже на первой кардиограмме зафиксировалась типичная кривая, характерная для обширного острого инфаркта миокарда передней стенки левого желудочка с распространением на межжелудочковую перегородку и верхушку.

    — У вас яри расшифровке электрокардиограмм трудностей не возникло? — поинтересовался Валерий Федорович.

    — Нет,— ответили девочки и, перебивая друг друга, правильно сформулировали электрокардиографическое заключение.

    — Он поступил к вам на какой день от начала развития инфаркта?—зная, как у нас, особенно деревенские, относятся к своему здоровью, спросил Валерий Федорович.

    — За неделю до госпитализации больной дважды вызывал «скорую»,— стала рассказывать Оля.— Врачи приезжали, делали уколы, вроде бы, со слов больного, предлагали госпитализироваться, но он отказывался, а дня за два до поступления к нам его совсем скрутило. Тогда, видимо, и возник инфаркт. «Скорую» не вызывал, думал, что перетерпит, а на третий день его сосед на своей машине привез. Главное, он сам в приемный покой вошел. Тогда уже и без электрокардиограммы можно было предположить, что у него инфаркт, а как сняли в приемном отделении пленку, так его и «уложили». Хотели на каталке лифтом на второй этаж поднять, а он не послушался. Сам поднялся на второй этаж. А как лег, сколько ему ни говорили, все равно постельный режим не соблюдал. Холерик.

    — До инфаркта он в течение года в поликлинику обращался?

    — Если судить по амбулаторной карте, то практически нет. Он говорил,— продолжила Оля,— что у него было высокое давление: иногда доходило даже до двухсот десяти, но он его не чувствовал и ничего не принимал.

    «Ну вот,— подумал Валерий Федорович,— как это все «по-нашему». А между тем во всем мире решается задача по экстренному оказанию помощи при инфаркте миокарда. Чем раньше мы будем вводить больному препараты, которые растворяют в коронарном, суженном атеросклеротической бляшкой сосуде тромб, тем лучше будут результаты». И Валерий Федорович стал девочкам говоритъ о том, что за рубежом почти всем больным, чтобы определить, в какой степени при стенокардии сужены сосуды, проводят коронарографию — вводят в основной сосуд, питающий кровью сердце, контрастное вещество и проводят серию рентгенологических снимков. И если сужение сосуда значительное, и ясно, что в конечном итоге у больного разовьется инфаркт миокарда, то для его предупреждения проводят операцию: аорто-коронарное шунтирование — вшивают в обход суженного сосуда имплантант — собственную вену больного, вырезанную, к примеру, из нижней конечности. И такие операции в Америке ежегодно проводят сотням, тысячам больных.

    — Ну ведь у нас тоже делают,— сказала Эльвира, которая из скромности меньше подружек принимала участие в обсуждении.

    — Да, делают, но всего лишь в нескольких точках, а по количеству в десятки, если не в сотни раз меньше,— заметил Валерий Федорович и, глядя на девочек, подумал о том же, о чем, очевидно, и они: что медицина — это наука о лечении людей. Так оно выходило по учебникам и тому, что нередко показывают, говоря о достижениях медицины, по телевизору. Но в жизни оказывалось, что медицина есть наука о лечении сложных заболеваний, которые возникают только лишь у богатых и престижных пациентов. По отношению же ко всем остальным она является, о чем в свое время писал еще В. Вересаев, лишь теоретическою наукой о том, как можно было бы вылечить их, если бы они были престижны и богаты. А то, что за отсутствием последнего приходится проводить и предлагать им на деле, является ни чем иным, как поруганием медицины.

    — Когда я после окончания мединститута работал в участковой больнице,— глядя на девочек, сказал Валерий Федорович,— то там был примерно такой же контингент больных, что и здесь. И в то время, пока я их лечил, у меня часто подспудно возникало убеждение, что все они поправляются не потому, что я им прописываю какие-то пилюли или назначаю инъекции, а всему этому вопреки. Было убеждение, что поправляются они просто потому, что в больнице создаются мало-мальские условия для выздоровления: одни больные освобождаются от тяжелого физического труда; другие — от сквозняка, холода и сырости; третьи — от конфликтной ситуации на работе или в быту. Отдых — вот главный фактор для восстановления организмом растраченных сил. Раньше почти от всех болезней лечили на русской печи.

    Закончив монолог, Валерий Федорович внимательно посмотрел на девочек, которые с удивлением и любопытством, очевидно, не понимая, что это он хочет сказать, смотрели на него. Ведь, как никогда, сейчас им казалось, что только благодаря тому лечению, которое они предписывают больным, им и становится легче. Более того, такого же мнения были и больные, и при выписке они говорили им слова благодарности.

    — Возможно, таких сложных больных, как в институтской клинике, здесь нет, но ведь и этих больных нужно лечить,— заметила Эльвира.

    Конечно же, слов нет. А заведующая отделением вас контролирует?— спросил Валерий Федорович.

    — Постолысу-посколысу. Она всего лишь в первую неделю пробежалась один раз по всем больным. А мы сейчас, если у нас даже и возникают вопросы, у нее и не спрашиваем, смотрим все вместе больного и сообща решаем.

    — Собираете консилиум!

    — Так даже лучше, когда никто не стоит над душой,— заметила Света,

    Валерий Федорович взял из лежащей перед ним папки одну из историй болезни и стал ее просматривать.

    — Вы, я гляжу, уже перестроились,— сказал он, обратив внимание, что если в начале практики девочки заполняли истории, как и положено, на два листа, то теперь всего лишь на страничку.

    — А нам заведующая сказала, что здесь больше и не нужно. Все равно этот больной с нашей выпиской к нам же и придет.

    «По сути, конечно, они правы»,— доброжелательно глядя на юные лица, подумал он. Это в Республиканской, где больному проводится масса нужных и ненужных исследований, врачам нередко приходится писать выписки на четырех листах. В районах доктора эти выписки, порой не зная, как трактовать результаты многих исследований, внимательно читают, а порой знакомятся только с заключительным диагнозом и рекомендациями.

    — В данном случае на больных это не отразится. Если делать все, как рекомендует Минздрав, то сделаешься писарем, однако на тяжелых и сложных больных заполнять документацию следует аккуратно,— сказал он.— Если больной скончается, и, тем более, будет жалоба, то создадут комиссию и вашу историю будут трясти.

    И Валерий Федорович рассказал девочкам о случае, на который только что выезжал Семен Яковлевич.

    — А если бы родственники те пожаловались, ничего бы не было?—заинтересованно спросила Эльвира.

    — Тогда, в большинстве случаев, все зависит от того, как на это посмотрит главный врач. Если у вас с ним хорошие отношения, то он постарается спрятать концы в воду. Ну, а если вы не его человек, то он «подковырнет»: сделает, при желании, из мухи слона, напустит на вас медсовет, а все члены его, как правило, «смотрят ему в рот». Могут просто потрепать нервы, дать выговор, а могут и снять с заведования отделением или снять категорию.

    — Главное, нужно подход к главному найти,— глядя на Эльвиру, пояснила Света.

    — Что значит найти подход? Для этого нужно больше работать? — по-детски наивно спросила Эльвира.

    — На практике, кто хорошо работает, а главное, имеет свое мнение и его высказывает — такие люди руководству не нравятся. Начальству, особенно бездарному, при нашей системе легче работать с теми, кто «виляет хвостом»,— пояснил Валерий Федорович.

    — Как наша заведующая? — спросила Оля.

    — Не исключено.

    — А вот этот случай смерти от инфаркта миокарда на больничном медсовете разбирать не будут? — с проступившем на щечках от волнения румянцем спросила изменившимся голосом Эльвира.

    — А здесь что? Предвидится от родственников жалоба?

    — Нет, что вы! Заведующая им все так объяснила, что словно иначе и быть не могло,— ответила Оля.

    — Ну, раз так, о чем же говорить. Здесь наверняка еще от жалобы на хирургов не могут отойти. Сейчас это никому не нужно. Впрочем, что мы все об этом. У вас должны быть, наверняка, еще непонятные больные.

    — У нас девочка лежит с ангиной, дочь сестры-хозяйки, поэтому к нам и положили. Не отпускает ее мать от себя. Ей и антибиотики делаем, и компрессы на горлышко ставим, а она все температурит и температурит. Посмотрите, пожалуйста,— попросила Оля и вышла за больной.

    Скоро с двенадцатилетней скромной девочкой, которой с виду можно было дать лет десять, не более, вошла сестра-хозяйка.

    — Лидочка это, старшенькая моя, рукодельница,— сказала она и любовно поцеловала дочку в головку.

    — Вон она какая большенькая, хорошенькая,— ласково глядя на девочку, сказал Валерий Федорович.— Садись, пожалуйста, чтобы горлышко было видно, поближе к свету, вот, отлично. Ты и маме уж, наверное, помощница.

    — Помогает, помогает, и носочки может вязать, и чулочки, и учится хорошо,— говорила, гладя по головке дочку, мать»

    Валерий Федорович взял шпадель и тронул девочку за подбородок, чтобы поднять головку. На него глянули больше, в глубокой синеве, недетские спрашивающие глаза, и в них, и во всем худеньком, с прожилками у подбородка, бледном личике была печаль.

    — Открой, доченька, ротик, покажи доктору горлышко,— сказала мама, но девочка полностью открыть ротик не могла.

    — Горлышко болит, открывать не дает? — спросил Валерий Федорович.

    — Да,— не по-детски осевшим голосом тихо пролепетала девочка, ее глазки увлажнились, и она, застеснявшись, опять опустила головку.

    Валерий Федорович включил настольную лампу и, насколько было возможно, осмотрел зев. Для него, по тому, что не спадала температура, и по тому, что была болезненность и опухолевидное образование в зеве, было ясно, что у девочки не банальная ангина, а заглоточный абсцесс, который уже созрел и его необходимо было вскрывать, о чем он и сказал матери.

    — Ну, резать мы не согласны, еще ребенок, пусть уж как будет,— возразила встревоженная мать.

    — Отолярингологу не показывали? — спросил Валерий Федорович у девочек.

    — Как же не показывали: как поступила, показывали,— ответила за девочек мать. Валентина Дмитриевна отолярингологом у нас. Никак уж две недели прошло. Сказала, что ангина, и лечение приписала. Вначале, вроде бы, лучше стало, а последние четыре-пять дней температуру все гонит и гонит. Она уж и не ест у меня. Бульоном только куриным пою.

    — При поступлении, надо полагать, у девочки была тяжелая ангина,— обратился, понимая, что мать ему не переубедить, Валерий Федорович к девочкам,— но она не разрешилась, а осложнилась заглоточным абсцессом. Причем, абсцесс в любой момент может прорваться, если это произойдет во время сна, девочка может захлебнуться гноем, кроме того, инфекция может распространиться, попасть в головной мозг. Покажите сейчас же девочку отолярингологу. Если сделать хотя бы прокол и отсосать гной, температура сейчас же спадет.

    — Ну, если разве что прокол, только не резать. Не плачь, не плачь моя хорошая,— заметив, что у дочки задрожали губки, а на глаза навернулись слезы, сказала мать, но тут девочки наперебой стали маму и дочку убеждать, что вскрытие абсцесса — это совсем не больно и, что вся-то процедура займет не более десяти минут и что без этой процедуры в данной ситуации просто не обойтись — говорили с таким. Мама согласилась на прокоп, также же созвонилась с отолярингологом, и та попросила привести девочку к ней.

    Если она полоскание какое выпишет или таблеток даст, ли, как вы говорите, прокол, то мы согласны, но резать не дам. Вон Колотухины, через дорогу от нас по улице живут, тоже так: плохо стало у мальчонки с животом — повели к врачам. Те посмотрели — резать, сказали, надо, иначе помрет. Ну, родителям что делать, согласились. До сих пор мальчонка из больниц не вылезает, мать уж вся извелась,— говорила, покидая ординаторскую, мама, и у дочки вновь стали на глаза навертываться слезинки,

    — Вот так вот,— заметил Валерий Федорович, когда ушла сестра-хозяйка с дочкой,— читаешь Вересаева, Булгакова и, глядя на наших мужиков и баб, порой думаешь; как мало изменилось за истекший период, несмотря на то, что в каждом доме стоит по телевизору, отношение к врачам. Им не верят, не доверяют, вовремя, когда необходимо, на прием не идут, лекарства не любят и, при возможности, не пьют, и обращаются за врачебной помощью, особенно некоторые пациенты преклонного возраста, верующие, только когда гонит к смерти.

    Еще, Валерий Федорович, у меня в палате лежит больной, говоря, Оля смотрела на преподавателя покорно и услужливо,— с хроническим бронхитом. Ему и делаем, что у нас есть, все, а он хроник, хочет, чтобы ему стало лучше, как до болезни. Чем-то все недовольный, а глазищами поглядит, не знаешь куда деться. Посмотрите его, пожалуйста. Мы думаем, ему и не поможешь, но после вашего разговора, может, он успокоится.

    — Он в палате? — спросил Валерий Федорович заинтересованно и просто, ибо не было между ним и девочками черты скованности, застенчивости и, тем более, отчужденности.

    Оля вышла за больным, и скоро в дверях показался лет пятидесяти, ростом под метр девяносто, с широкими плечами, развитой грудью и огромными кулачищами мужик, закрывший своей фигурой дверной проем.

    Некоторое время Валерий Федорович молча, с удивлением смотрел на мужика, а он продолжал стоять, крепко упираясь в пол, точно уж слишком давило его к земле большое грузное тело. И у Валерия Федоровича как-то не укладывалось в голове, что такой богатырь мог страдать хроническим заболеванием легких.

    — Проходите, пожалуйста, садитесь,— предложил Валерий Федорович, указывая глазами на свободный рядом с собой стул.

    Больной посмотрел на него всем лицом, словно хотел сказать; ну что, будешь, как и другие, брехать, а глазами, блестящими и черными, в которых острота пронзительности отдаленно напоминала о безумии, уставился мимо в оконный проем. Очевидно, он не мог смириться в душе с тем, что так скрутила его болезнь, и, судя по всему, давно разочаровавшись во врачах, ничего не ожидал утешительного от встречи с Валерием Федоровичем.

    Мужик сел и, широко расставив ноги, оперся о колени руками. Он опустил голову, со спутанными, давно не стриженными, белевшими проседью волосами и, шевеля загрубелыми, толстыми в трещинах, пальцами, стал неподвижно-спокойно, сурово-сосредоточенно смотреть в пол.

    На нем была с засученными рукавами, в крупную клетку, рубаха, верхние пуговицы которой были не застегнуты и в прорезь просматривалась поросшая густыми черными волосами грудь, от которой, очевидно, без ума были женщины. Спортивные шаровары ему были коротки, а на ножищах — сделанные по спецзаказу, домашние без задников, с виду не менее чем сорок седьмого размера шлепанцы; и маленькая ординаторская, когда он вошел и сел посередине, стала казаться еще меньше.

    — На что жалуетесь?— спросил Валерий Федорович.

    — Все то же, с чем и пришел,— глухим, надтреснутым голосом, продолжая неподвижно-сосредоточенно смотреть в иол, ответил больной,

    — А что конкретно?

    — Дыхание. Когда сижу, ладно, а в работе...

    — Помимо одышки при физической нагрузке у него еще по утрам кашель с мокротой, до тридцати семи с небольшим температура, слабость,— вставила Оля.

    — Мокрота желто-зеленая? — спросил Валерий Федорович.

    — Гнойная-гнойная, в сутки около семидесяти миллилитров. Мы сами видели,— ответила Света.

    — Чуть что поделаешь — ив поту,— сказал угрюмо больной.

    — А как, скажите, пожалуйста, вы заболели? — задал Валерий Федорович очередной вопрос.

    — По глупости. Все казалось — трава не расти.

    — Не совсем понятно,— по губам Валерия Федоровича пробежала легкая доброжелательная улыбка.

    — Был как бык, а здоровье кончил.

    — Как именно?

    — По-русски.

    — Вы отвечаете образно. Это говорит о самобытности вашего ума. Может быть, спрашивать об этом и нетактично, но мы специалисты, для нас это важно. Расскажите нам, пожалуйста, все как есть.

    — На заводе после армии лаву давал. Знал, что здоровье кончу, и кончил.

    — Не соблюдали техники безопасности? Больной презрительно усмехнулся.

    — Техники... Стоишь в робе, тычешь в пекло кочергой, а между ног по желобу металл. От него синева глаза ест и этим же дышишь.

    — Так вам не выдавали респираторы!?

    — Респираторы... Не продохнешь через них. А с тебя градом — пот. Чуть поработал и — невмоготу! Станешь под холодный душ — и опять за кочергу. За смену выпьешь конское ведро*

    — Воды?! — удивленно спросила Оля.

    — Специальный газированный раствор. Туда еще соли клали.

    — И сколько вы так проработали?

    — Двенадцать лет отдал, пока здоровье позволяло. Да пенсию вредную все хотел схлопотать.

    Больной посмотрел на Валерия Федоровича. И Валерию Федоровичу показалось, что профессия наложила отпечаток на его лицо: оно было не только серьезно-сосредоточенно, но и угрюмо, а в глазах — печальное выражение переутомления, усталости и еще какое-то особенное выражение людей, которые долго не знали свежего воздуха и годы провели среди грохота и шума, среди палящего жара печей, среди копоти и гари.

    — У вас не было контроля со стороны санэпидстанции?

    — Какой контроль! План только давай! Отстояли смену, двенадцать часов, брали на бригаду ящик водки — ив душевую. Тут же при цехе была. Казалось, чем бы не жисть! А на утро заказывали ящик вина. «Варна», такое тогда было, кажется, венгерское. Лучше всего с похмелья. Выпьешь стакана два-три — хорошо — и опять в смену.

    — И так каждый день?

    — Чем, казалось, тогда не жизнь? А на трезвую голову кто же там работать будет! Как у чертей на сковороде. Обычный интеллигент в очках, там н сутки не выдержит.

    — А начальство?

    — А что оно. Для него, главное, чтоб выработка была. А каким способом, его не касается. И водку с вином и закуской на заводской машине подвозили — без этого в смену б не вышли. Еще до революции, говорят, было так, те же порядки и при Демидове. С тех пор ничего не изменилось. Ну и платили, в сравнении с другими, неплохо.

    — А технология?

    — Технология... Иной раз от смрада очки не помогали: через очки ело глаза.

    — И вы не понимали, что так работать нельзя? — спросила Света.— Нужно было бросить, потребовать, чтобы создали хорошие условия труда.

    — А везде, я скажу, на плавке так. Да и артель подобралась: все за одного. Пока здоровье было, ничего. А чем дольше, тем хуже, чем хуже, тем больше, а как заболел — и не нужен никому.

    Больной поднял голову и, сверкнув белками глаз, выразительно посмотрел на Валерия Федоровича, и выражение обыденности, которое носит каждый, каждый день, которое привычно, как повседневный костюм, сбежало с его лица. Что-то, что было за этим повседневным выражением, бессознательно скрытое в тайниках души, теперь всплыло, но это «что-то» для Валерия Федоровича было не совсем понятно — со своими думами, заботами, тревогами он слишком был далек от больного.

    Больной, тщетно надеясь найти понимание и сочувствие, перевел глаза на девочек, и в его неподвижно остановившихся глазах с расширившимися зрачками отразился какой-то темный ужас, какая-то непокорность таинственным силам, осенявшим его душу. «Вот,— словно, хотел он сказать,— смотрите: всей жизни обман — когда-то был молод, крепок, полон сил и надежд человек, а теперь — досуха выжатый системой!».

    — А вы расскажите Валерию Федоровичу про травму, как вас из армии комиссовали,-*- обратилась к больному Оля, однако больной неподвижно-сосредоточенно продолжал смотреть в пол.

    — У вас была травма? — выводя его из оцепенения, спросил Валерий Федорович.

    — Было. Комиссовали.

    — По болезни?

    — Написали: по общему заболеванию. Травма была, контузия. До сих пор корешки подпирает. Через это и слабость на легкие, я думаю, пошла.

    — Что значит подпирает корешки?

    — А мне такой же вот, как вы, в госпитале врач объяснил*

    — Выслужили?

    — В воздушно-десантных.

    — И получили травму во время неудачного приземления с парашютом?

    — И это было. Один раз в овраг на деревья угодил. Ободрался о ветки, ногу подвернул, прошло.

    — Каким же образом вас контузило?

    — Да как вам сказать. В свое время мы подписку о неразглашении давали. Но дело прошлое, время вышло. Сейчас из этого секрета не делают. Во время службы нас в одну точку забросили. Переодели в ихнее. А народ у них мелкий: штаны — щиколотки наружу, обувка не лезет, первое время пришлось босиком ходить. Рубахи, накидки — чуть ниже локтя, не сходятся на груди. А у нас во взводе был даже один крупнее меня. И смех и грех! У них, к тому же, как: пришло время молиться — хоть светопреставление, бросают и оружие, и технику. Повертываются на восток, на колени — и лбом об песок. В это время делай, что хошь! А те пользовались этим: все побомбили. Ну, а как наши с ракетными комплексами заступили, в первый же налет половина самолетов у них погорела. На мировую пошли. При бомбежке меня и садануло. Хорошо еще, на спине рация была, спасла, а то бы перебило хребет. А как очнулся, ребята говорят: осколком на полкили в спину задело, рацию разворотило, а заодно и контузило взрывной волной. С тех пор крыльца стало подпирать, одно время отпустило, а сейчас к непогоде опять подпирает, но это полбеды. Главное — дыхание.

    Пока больной говорил, девочки с вниманием слушали его, и внимание к нему докторов, видимо, смягчило его. Теперь он, поднимая голову, смотрел то в окно, то на Валерия Федоровича, то на девочек.

    — Вас после этого комиссовали? — спросил Валерий Федорович.

    — Не совсем. Месяца полтора в госпитале провалялся, написали «общее заболевание» — и будь здоров. А тут и службы срок подошел. А на спине поначалу был со сковородку синяк, кровью недели две харкал, через это, я думаю, и слабость на легкие пошла. Сказывается.

    — А здесь вам,— Валерий Федорович, справляясь, сколько времени больной на стационарном лечении, взглянул на лицевую страничку истории болезни,— полегче не стало за три недели?

    — Да как вам сказать. Мокроты меньше, а прошлый раз поднялся на третий этаж и остановился: дыхание.

    — Вы работаете или на инвалидности? Вам бы устроиться куда-нибудь на пасеку. Разденьтесь, пожалуйста,— предложил Валерий Федорович.

    — Какой из меня пасечник... На пристани я. Закрепил швартовые, принял сходни, отвязал — и вся работа,— неловко расстегивая маленькие пуговки большими негнущимися пальцами, говорил больной.

    Между тем Валерий Федорович, обращаясь к девочкам, спросил: нет ли у них по истории заболевания вопросов. Нет, вопросов не было, но они заинтересованно принимали участие в обследовании пациента.

    Больной не торопясь, словно в ординаторской находился один, снял рубаху, перекинул ее через спинку стула и, взглянув на Валерия Федоровича, хотел встать, но тот жестом руки показал, что делать этого не следует.

    Тело больного было смуглое, и на этом фоне контрастировали, точно отлитые из серого чугуна, клешни рук и загорелая, покрытая сеткой мелких и крупных черных морщин, шея.

    — Вы раньше занимались тяжелой атлетикой? — спросил Валерий Федорович, обратив внимание на проступающие у больного контуры мышц плечевого пояса, в которых, однако, чувствовалась какая-то, как у не в меру заезженной лошади, надорванность и дряблость.

    — Сто десять в армии лежа без тренировки жал,— как о нечто само собой разумеющемся, ответил больной.

    Грудная клетка у него была развита, как у атлета, но уже расширились межреберные промежутки, что бывает вследствие эмфиземы при хроническом легочном заболевании, и по форме, как в таких случаях говорят медики, была бочкообразной.

    При ее выслушивании по всем легочным полям на фоне ослабленного дыхания определялись единичные сухие хрипы.

    —Печень не пошаливает? — спросил Валерий Федорович, подумав: «Нет ли еще здесь алкогольного поражения».

    — Бог миловал. Еще и сейчас, который раз, душа только водку принимает.

    — И как вы себя на фоне приема алкоголя чувствуете?

    — Легче.

    — Что легче, дышать?

    — На сердце. И дыхание, как будто, свободнее.

    — Это вам кажется.

    — Мне наговаривать на себя ни к чему.

    — И зачем только вы пьете!? Вам пить нельзя,— не выдержав, с чувством сказала Оля.

    Больной выразительно повел глазами и посмотрел на нее как на несмышленую девочку, которой не по уму и сердцу разобраться в его душе, а затем сделал рукой, с изменившимся выражением лица, особенный выразительный жест, что, дескать, он водочки попил и погулял всласть, и что об этом-то он как раз и не жалеет.

    — Вы дозы употребляли большие? — спросил Валерии Федорович.

    — За раз мог стакана два, а в течение получаса и три, и не узнали бы, в разговоре только появлялась медлительность. А был случай, литр выпил за раз.

    — Как литр? — удивился Валерий Федорович. При одномоментном употреблении большого количества алкоголя в крови на короткий период времени может возрасти не совместимая с жизнью его концентрация.

    — Спор был: кто выпьет друг за другом, не отрываясь, на одном дыхании, пять стаканов,— больной, не изменяясь в выражении лица, посмотрел на девочек, которые с ужасом смотрели на него.

    — И вы выпили?

    — Выиграл. Первый стакан выпил легко, второй труднее, третий с трудом, а поднес четвертый к губам — мутить стало, поддых стал к горлу подниматься, но пью, пью и представляю, что женщиной обладаю; через это и пятый осилил. А как выпил, вышел за дверь и два пальца в рот...

    — А за сутки? — удивляясь возможностям человеческого организма, спросил Валерий Федорович, который обычно, даже при хорошей закуске, не выпивал за вечер более двухсот граммов.

    — По молодости много, как воду мог пить, и пьяным, как некоторые, чтобы валяться, никогда не бывал.

    — Ну, все-таки?

    — Не считал, но, если скажу, что литра три-четыре, который раз, не совру.

    — И печень никогда не пошаливала? Больной всего лишь пожал плечами.

    Валерий Федорович посмотрел на девочек — не имеются ли у них к больному вопросы.

    — И как вы бросили пить? — спросила Света.— Вы лечились?

    — Да я больно-то и не пил. Как пью, так и бросаю.

    — Без лечения?

    Больной пренебрежительно посмотрел на молодых докторов.

    — Как пью, так и бросаю.

    — Вам легкие чем лечили? Что вам помогает? — спросил Валерий Федорович.

    — Да везде одно: пенициллин, стрептомицин... Я не запоминаю.

    — И что же все-таки вам помогает?

    — Считай, ничего,— ответил больной и стал, не торопясь, сосредоточенно-серьезно надевать рубаху.

    Валерий Федорович попросил Свету зачитать проведенные в больнице лабораторные исследования.

    — Сто — двадцать два миллиметра в час,— взяв историю, читала она.— Лейкоцитоз — семь тысяч сто; гемоглобин — тринадцать.

    — Это плохо? — проявляя вдруг интерес, спросил больной.

    — Да нет, при хроническом легочном процессе так и бывает,— ответила Света и продолжила.— На электрокардиограмме признаки увеличения правого предсердия и правого желудочка.

    — А это? — опять заинтересовался больной.

    — Это тоже вписывается в вашу клиническую картину,— ответила Света.— Правому желудочку трудно прокачивать кровь через ваше легкое. Когда в нем развиваются склеротические процессы, то возникает эффект запруды, и правый желудочек от перенапряжения расширяется,— объяснив, Света посмотрела на Валерия Федоровича — так ли?

    Он утвердительно наклонил голову и попросил показать рентгенограмму, которая почему-то оказалась в стопке снимков выписанных больных, но девочки ее отыскали.

    «Редко, очень редко у нас в районах могут делать качественные снимки: то недопроявят, то частично засветят, то не подберут верно экспозицию»,— разглядывая обзорную рентгенограммы органов грудной клетки, подумал Валерий Федорович. А снимок больного был действительно «мягковат», поскольку рентгеновский техник дал обычную экспозицию без учета больших размеров грудной клетки больного, и рентгеновские лучи ее не «пробили».

    «Надо же! Грудная клетка почти не помещается на пленке»,— глядя на снимок, подумал Валерий Федорович и, обращаясь к больному, сказал:

    — Если бы вы в свое время серьезно занялись каким-либо видом спорта, то добились бы неплохих результатов,

    — Сватали в армии в десятиборье, а получилось видите как...— с горечью ответил больной.

    На рентгенограмме легочной рисунок был значительно усилен, деформирован и петлист, что было обусловлено замещением, вследствие хронического воспаления легочной ткани, тканью соединительной, но и не исключалось отложение в Ткани легкого какого-то вещества. Аналогичная ситуация, к примеру, бывает, когда люди длительно работают, добывая уголь, в забое и на ряде других вредных производств.

    При вдыхании шахтером из года в год угольной пыли его легкие теряют способность, отхаркивая с мокротой всю попавшую в них пыль, самоочищаться; и легкие «каменеют». Возникает профессиональное заболевание — антракоз, с развитием, порой, некоррегируемой тяжелой дыхательной недостаточности.

    — Вы с бериллием не работали? — спросил Валерий Федорович больного, но он его не понял.— В руде, которую вы выплавляли, бериллия не содержалось?—уточнил он вопрос.

    — Вот в школе, в учебнике по химии таблица...

    — Менделеева,— подсказала Оля,

    — Она. Все, что там написано, все, нам говорили, в руде есть.

    — Есть такое заболевание: бериллез,— продолжил Валерий Федорович.— В легких осаждается бериллий. Как вы смотрите на то, если мы вас направим в Республиканскую больницу? Там посмотрят, пообследуют, если сочтут нужным, направят в отделение профессиональной патологии.

    — В Республиканскую...

    — Кроме того, вам нужно выделить из мокроты возбудителя, определить его чувствительность к антибиотикам, осмотреть и промыть бронхи. Если подтвердится бериллез легких можно схлопотать инвалидность по профессиональному заболеванию.

    — Согласен. По направлению?

    — Поедете с направлением. Полежите недельки три, излечить вас уже, конечно, совсем не излечишь, заболевание хроническое, но то, что вам будет полегче, можно не сомневаться.

    — Все равно согласен. Только бы мне от этой больницы недельки две отдохнуть, в баньке помыться, устал.

    — Разумеется. Вас там сразу и не положат, поставят на очередь.

    На том и порешили. Покидая ординаторскую, больной был, кажется, доволен.

    — Когда вас не было, мы тоже так думали об этом больном,— проводив великана глазами, обращаясь к Валерию Федоровичу, сказала Света, не замечая, как по его губам пробежала еле уловимая, легкая ироническая улыбка. Пробежала потому, что нечто подобное, когда он по вызову «санитарной авиации» приезжал в район, ему было хорошо знакомо; проконсультируешь сложного больного, поставишь диагноз, а местные доктора говорят, что они тоже думали так же. И действительно: на лицевой странице истории болезни в графе предварительных диагнозов у них, среди четырех, а то и более диагнозов стоит «то же». Каждый доктор у нас о себе очень большого мнения, никто не желает показывать свою некомпетентность.

    — У нас, Валерий Федорович, есть еще один не совсем понятный больной,— робко сказала Эльвира и вопросительно посмотрела на него.

    А он улыбался глазами, ему нравилось, что девочки так стараются за своих больных. «Хорошие будут доктора»,— глядя на них, думал он.

    — Его можно пригласить сюда, он ходячий.

    — Пожалуйста, пожалуйста, как вам удобней. Какие у вас вопросы?

    — Ему шестнадцать лет, скоро в армию, а у него прослушиваются шумы в сердце. Мы так подумали: это или врожденный порок, или приобретенный, ревматический, но до конца не разобрались,— сказала Эльвира и с румянцем на щеках, скорой, как ветер, легкой походкой вышла за больным.

    В ординаторскую несмело вошел худенький, на вид лет семнадцати, вытянувшийся мальчик с впалой неразвитой грудью, в запятнанной, потерявший первоначальный вид полосатой из матрацной ткани больничной пижаме, которая нескладно висела на его сутуловатой фигуре.

    Его фигура, весь склад его тела обнаруживали тот переходный возраст, когда усиленный рост заставляет вытягиваться, гонит вверх молодое, еще не окрепшее тело, делая его нескладным и несоразмерным, как будто отдельные части не поспевают друг за другом в развитии.

    Стесняясь девочек, он остановился у входа, а они с нескрываемым любопытством доброжелательно и любовно смотрели на него. Не зная, куда деть руки, мальчик, глядя куда-то под стол, переминался с ноги на ногу.

    — Проходи, Витя, садись,— сказала Оля, указывая на свободный стул.

    Мальчик сел на краешек стула, робко взглянул на докторов и потупился. Его бледное, худощавое лицо выражало природную доброту, мягкость и податливый, еще не самостоятельный характер. Все это производило впечатление чего-то несерьезного, полудетского, и Витя чувствовал это, и ему хотелось перед девочками как-то себя поставить, но он не знал и не умел, как это сделать. Поэтому, чтобы не казаться перед ними смешным мальчиком, он замкнулся и теперь глядел на свои ноги, на которых были разбитые без задников больничные сносившиеся шлепанцы, которые«го еще больше смущали.

    — Вы на что-нибудь жалуетесь? — спросил его Валерий Федорович, имея привычку ко всем пациентам, независимо от возраста, обращаться на «вы».

    — Он ни на что не жалуется,— ответила за мальчика Света,— Он военкоматский. На медосмотре у него обнаружили шум и направили к нам, а наша заведующая его посмотрела и поставила, под вопросом, ревматический порок. — Раздевайтесь, будем слушать,— обратился Валерий Федорович к мальчику, который продолжал сидеть, не поднимая головы.

    По левому краю грудины, с максимумом во втором межреберье у него выслушивался при сокращения желудочков не грубый систолический шум. Частота сердцебиений была учащена» что, очевидно, было связано с его волнением.

    — Учитесь в каком классе? — поинтересовался Валерий Федорович.

    — В девятом.

    — Футбольный мяч гоняете вместе со всеми?

    — Гоняю.

    — Одышки не возникает?

    — Нет.

    — Пожалуйста, на кушетку, на левый бок.

    Валерий Федорович прослушал сердце на левом боку, затем предложил мальчику сделать десять приседаний, еще раз прослушал и спросил у девочек, а что же выслушали они.

    — Может быть, мы Витю отпустим,— предложили девочки. Им явно не хотелось в присутствии мальчика быть в роли отвечающих учениц.

    Валерий Федорович был не против, и мальчику предложили одеться. Витя сгреб кучей одежду и, не одеваясь, поскорее покинул ординаторскую.

    — Что же вы выслушали? — повторил Валерий Федорович свой вопрос. Девочки между собой переглянулись, и по их лицам было видно, что ничего вразумительного они сказать не могут. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, У нас далеко не каждый из поликлинических врачей может толково выслушать больного и, тем более, на основании услышанного сделать заключение, какой же у пациента имеется порок. Это происходит не потому, что врачи тугие на ухо или не обладают музыкальным слухом — нет, они слышат шум, но не могут порой определить, когда он возникает: во время сокращения (в систолу)'или расслабления (в диастолу) желудочков сердца. Вот и сейчас девочки стали обсуждать, очень неуверенно, неконкретно и отвлеченно, что же они выслушали и как объяснить имеющуюся у мальчика шумовую характеристику сердца.

    В конце концов Валерию Федоровичу пришлось своим ученицам объяснить, что, с одной стороны, здесь может идти речь о юношеском сердце, когда в результате очень быстрого роста юноши, на десять-двенадцать сантиметров в год, у него, так же как и туловище, и руки, и нога, увеличивается сердце, а развитие сосудов, в1 частности, легочной артерии за ростом сердца не поспевает; вследствие этого происходит функциональное (физиологическое) сужение легочной артерии, что и приводит к появлению во время сокращения правого желудочка не грубого систолического шума.

    Но у мальчика незначительный систолический шум выслушивался и на верхушке сердца, что могло быть при пороке митрального клапана, отделяющего левое предсердие от левого желудочка. Конечно, скорее всего, этот не грубый шум, поскольку он не проводился в левую подмышечную область, был функциональным, то есть, не порочным, но это еще нужно было доказать.

    — Обзорный снимок органов грудной клетки не делали? — поинтересовался Валерий Федорович, поскольку, в случае, если бы на рентгенограмме определялась увеличенная тень сердца, то это свидетельствовало бы в пользу порока.

    — Нет,— сознавая упущение в обследовании больного, прикусив губки, ответила Эльвира.

    — А лабораторные показатели?

    — На верхней границе нормы.

    — Лорврач смотрел?

    — Пишет, что у больного хронический, вне обострения, тонзиллит.

    — Что же он получает?

    -— Пенициллин и аспирин.

    — То есть, вы лечите его от ревматизма?



    продолжение >>
    теги: Рустем Валентинович Юнусов, татарский писатель, член Казанской городской организации Татарстанского отделения Общероссийской общественной организации «Союз российских писателей»
  • Рустем Юнусов:




  • ← назад   ↑ наверх