• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Диас Назихович Валеев

    Без конца и без края

    - А книги у тебя есть?
    - Есть. Адекамерон вот! Про всякие нехорошие анекдоты книжонка, братка рассказывал. Такая шикарная, в красной обложке.
    - Вон как! Читал?
    - Больно надо. Скукота.
    Сашка - белобрысый, маленький, кожа от загара сходит со спины клочьями. На лице, на руках - веснушки, глаза большие, восторженные, как два голубых шара.
    - А вы чего ищете? Здесь чего-нибудь есть, да? - спрашивает он.- Сера вот тоже ископаемое?
    - Встречал где-нибудь?
    - В чулане кусок лежит, отец со станции приволок. Горит!
    Замолкает на минутку.
    - А чего еще нужно, кроме силы, чтобы как ты?
    - Котелок, голова то есть. Воображение.
    - Чего-о?
    - Ну-у... умение умно врать, что происходило с землей в прошлом. На бумаге... Потом здоровые ноги нужны, ходить приходится много, и, конечно, приличное сердце.
    - Врать-то я могу. И ходить могу...- и смотрит удивленно.
    Иван привязался к Сашке. Каждое утро мальчишка приезжает на лошади. Он пасет коров. По утрам в степи холодно, трава в крупной росе, туман дрожит над речкой и тихо, пугливо все кругом. Сашка вброд переезжает речку, а у палаток спешивается. Утром он в ватных штанах, в засаленной старой телогрейке - все равно что абрек какой-нибудь.
    Они садятся на берегу речки и разговаривают.
    - Братишка у меня был... такой же пацан. Потом разметало, закружило - ищи ветра в поле! - усмехаясь, бубнит Иван.- Война была. Сейчас, наверное, большой. Отыскать бы... Тоже дошлый, как ты, был.
    - Ну-у, а у меня братов полно.- Сашка вскидывает голову.- Нас четверо сейчас. А еще трое - померли. Одного братку глиной завалило. Всю грудь сперло, крикнул: "Мама!" - и каюк. А другие - кто как. Один, еще совсем маленький,- от дифтерии...- и замолкает, потом, словно куда-то отодвинув все, что было в душе, говорит: - Когда еще в маршрут пойдем? А?
    Речонка, а за нею - огромная степь, и солнце на краю ее рыжим горбом. Все выше поднимается, и шире небо, светлее. И роса на траве горит уже ярче. Повариха возится у костра. Пахнет гречневой кашей, супом. Скоро подъем.
    - Ну ладно, я пошел,- вставая, деловито бросает Сашка.- К свату гостевать приехали. Пьяный в дымину. Сегодня пасти одному. Пока.
    Днем в степи невмоготу. Лучи солнца золотыми остриями протыкают землю. От всего тянет вяжущим, как смола, горьковатым теплом. Цепь холмов, дальний гребень хребта - все словно в зыбком, остекленелом дыму. Жарко...
    Сашка лежит на траве и глядит в небо. Если прищурить глаза, сразу встает красная стена. А если открыть их, то все кругом голубое. Делать нечего. И он лежит и хлопает глазами.
    Пасти коров скучно - скотина спокойная. Только гляди, чтобы не забрела в овес да не потоптала его. Другое дело свиньи или козы. Там - одни нервы.
    Презрительно сплевывая, он поднимается, лениво оглядывает стадо. Оно все растянулось вдоль речки. Одна корова отбилась, бредет куда-то в рожь. Надо идти. Но шагает степенно, неторопливо, слегка поигрывая бичом, еще издалека голосит по привычке:
    - Но, морда!.. Куда? Куда потащилась, харя?!
    Поорать и то утеха. Сейчас бы с ним походить, с Иваном, тоже небось качается, как маятник, где-то по степи. Поискать бы с ним чего-нибудь...
    Скидывает сапоги, брюки и голяком сигает с обрывчика в воду. Хорошо. Нырнешь, раскроешь глаза - и все зеленое кругом, странное. Так бы и сидел под водой, не вылезал. Нет ни коров, ни жары. Только камни на дне да крохотные желтые кувшинки плещутся наверху у широких листьев. Но пора вылезать. Уже и есть хочется.
    Натянув штаны, Сашка вытаскивает из тайника под крутояром литровую банку. Горбушка хлеба взята из дома, так что все есть. Теперь подоить только. Он доит коров по очереди: сегодня - одну, завтра - другую. Скотина разная, как и люди, у каждой свой характер. И молоко тоже разное бывает. Нужно у всех перепробовать.
    У Белухи соски тяжелые, толстые. Они словно из розовой тугой резины. Молоко чуть ли не само сочится. Сашка вытирает вымя. Банка как раз под соском. Оттягивает его, и струя с силой бьет мимо банки в ковыль, окропив землю белыми брызгами. Сашка сопит, тычется своей головой в мохнатую горячую ногу, потом устало отваливается, бормочет, бессильно пихая корову кулаком в живот, чертыхается:
    - Отрастила титьку, скотина! Пальцы поломаешь!
    Тут же около коровы он и ест, запивая хлеб молоком. Молоко теплое, точно из печи вынуто. Возьмешь в рот -тает, пей да пей. Наевшись до отвала, он вытаскивает из кепки мятую папироску и, прикурив, разваливается. От коровы на земле большая тень, и в ней не так жарко, как на солнце. Тело налито усталостью, и, смежив веки, он лениво и долго выискивает что-то в далеком небе, медленно водит рукой по глади нагретой земли, ворошит траву - в эти минуты приходит ощущение, что как бы растворяешься во всем, превращаешься сам в травинку или частичку земли. Но и смотреть в небо скоро надоедает, и, перевернувшись на живот, морщась, хрипло кашляя, Сашка пускает дым в траву. Муравьи. Газовая атака. Но муравьев вдруг становится жалко.
    "Скорей бы вечер! - думает он.- К геологам можно будет пойти... С ними интереснее".
    Однажды ходил Сашка с Иваном и еще с одним парнем в маршрут. Утром их забросили на машине куда-то далеко от лагеря. Из кабинки высунулась лохматая рыжая голова, прохрипела сипло: "Давай!.. Вам здесь". И они полезли за борт. Кто-то из кузова бросил геологический молоток - видно, Иван забыл его. Молоток упал и подскочил на вершок. Иван потряс кулаком: "До вечера!"
    Русый ссохшийся ковыль шелестел под ногами, до самого горизонта никого. Шагай, шагай, и все будет одно и то же. Иван в маршруте стал другим - неразговорчивым, насупленным.
    Сашка сначала было сунулся, стал расспрашивать, но он только буркнул, оборвав:
    - Не мешай. Шаги считаю.
    Потом бросил парню, который был с ними:
    - Дай радиометр. Пусть тащит.
    Так и шли. Сашка тащил радиометр. Прибор висел на груди: маленький, легкий. В руках длинная блестящая трубка. Когда останавливались, Сашка шарил ею по земле, по камням, и внутри что-то щелкало, стрекотало, будто кузнечики бились о стекло.
    Иван разбивал камни, долго глядел на них, записывал что-то карандашом в коричневую книжечку. Они разговаривали между собой, и слова были незнакомые, красивые: "Милонитизация... Зеркало скольжения...". Домой вернулись только ночью. Мать не спала. Чуть не исхлестала ремнем...
    Или еще ходили по речке и мыли шлихи. Тоже втроем. Только уже не с тем парнем, а с женщиной. Через каждые полкилометра где-нибудь на излучине - остановка.
    Лопатой нагребали в деревянный лоток гальку с песком, потом промывали в струе. Лоток, будто играя сам с собой, плясал в руках. Песчинки слетали в воду, а черный остаток ссыпали в бумажный пакетик.
    На следующий день с утра был дождь, за полог палатки носа не высунешь. Иван сидел у себя в большой палатке. На прозрачной кальке промытый шлих. С виду просто кучка мелкого черного песка, а посмотришь в микроскоп, словно кто зажег все внутри,- радуга и песчинки в ней светились, как огоньки.
    Сашка намертво приклеился к глазку окуляра. Иван иголкой выводил песчинку на середину, объяснял:
    - Медь вот. Никель. Смотри.
    - Это все здесь нашли? У нас?
    Иван улыбался:
    - Ну! Там, где ты коров пасешь!
    Сашка приподнялся, отирая вспотевшее лицо, оглянулся вокруг. Одни коровы. "Не поговоришь ни о чем, мычать надо".
    Рядом стояла Белуха. Ласково смотрела на него в упор коричневым мокрым глазом. Сашка вскочил.
    - Ну чё глядишь? Чё уставилась?
    Замахнулся. А потом и сам не заметил, как заговорил: все-таки живая, соображать тоже немного должна. Корова стояла, мычала. Может, тоже думала о чем-нибудь своем, далеком?..
    А солнце уже переметнулось куда-то, прячется в зреющих литых хлебах, точно подсолнух какой, и жара как бы спала сразу, и не так уж дымна и зыбка степь. Кузнечики тоже попритихли - надоело, наверное, "тюкать" по своим "наковальням". И вечер такой, что рукой даже его почувствовать можно.

    Вечером в клубе крутили "Дона Сезара де Базана". Над кассой - табличка: "Дети до 16 годов не допускаются". Темнело, кое-где на небе уже заблестели звезды, но собирались в клуб лениво: у кого скотина еще не доена, у кого другие дела. И ждали, не начиная, пока не наберется народ. Ребята толпились, сбивались в ватагу: "Сазан и базар!" Вой, галдеж... Но Сашка молчал - ждал геологов. Они обязательно должны прийти. Вечером они ничего не делают. Только сидят у костра или в карты дуются, а когда кино, всегда приходят. Да и Иван обещал... И он стоял и глядел в конец улицы. Но геологов отчего-то все не было и не было.
    А после картины ребята сидели на бревнах за клубом, грызли семечки, трепались - делать нечего, ночь впереди.
    - Один раз начальник ихний рассказывал, Иван,- Сашка уселся поосновательней,- тогда еще в лесу он где-то работал, в тайге вроде...
    Говорил небрежно, будто бы раз плюнуть на все это дело, а сам судорожно соображал: "О чем бы еще рассказать? Что-нибудь помудренее бы".
    И рассказывал о том, как возникают вулканы, о том, что давным-давно, несколько миллионов лет назад, здесь было море (Иван как-то говорил об этом) и что возле Кривой балки нашли морские ракушки. Никто из пацанов ничего не понимал, но все молча слушали и завистливо глядели ему в рот. "С геологами якшается, поднахватался". А раньше просто королем коровьим называли...
    Вернулся домой поздно, в мазанке было тихо, душно, как в темном мешке. Только сверчок потрескивал да часы тикали, не уставая.
    Посапывая, шатаясь от усталости, скинул штаны, майку, бросился на кровать, зарылся в подушку. Но спать вовсе не хотелось - в глазах стоял день, и он лежал и устало улыбался...
    - Вставай!.. Михеич уж приходил, ругался. Выгонять надо, вставай,- у постели мать. Стоит, тормошит за плечи, дергает. А за окном уже рассвет острой зеленой полоской и на траве матовым налетом роса.
    Сашка пришел в лагерь, когда геологи собирались уезжать. Одни грузили на машину бочки с горючим, другие свертывали палатки. Сашка вначале было тоже ринулся помогать - таскал пустые ящики, засовывал в чехол спальный мешок, а потом, насупясь, вдруг все бросил и молча сел в стороне.
    Подошел Иван.
    - Ты чего горюном сидишь? - И улыбка поплыла по щербатому лицу.
    Сашка не ответил ему, отвернулся, и вдруг его словно прорвало:
    - Не сказал даже!.. А еще друг! Уехали бы... А еще друг!
    И может, тогда впервые Иван взглянул на него всерьез. Почувствовал его тоску, что ли? Сел, ссутулясь, рядом на берегу, хрустнул пальцами...
    - Да, получилось так вот. Неожиданно. Не должны были, понимаешь? Так уж, сегодня здесь, завтра - черт знает где. Всю жизнь...- он положил руку Сашке на плечо, задумался.

    К вечеру лагерная стоянка была пуста. Там, где еще совсем недавно стояли палатки, остались большие желтые пятна вытоптанной травы. Там, где костер - обгорелая земля, несколько черных от копоти камней да спекшиеся, подернутые пеплом угли.
    Теперь Сашка приходил к лагерю редко - ему там становилось не по себе.
    Вечерами перед ребятами он иногда продолжал трепаться про геологию: как вода под землей течет или что это за порода такая - речной песок; рассказывал, как всегда, с важностью в голосе, равнодушно вроде бы клея слово к слову, а перед глазами стояло солнце, вскинувшееся к зениту желтым орлом, да лежала ковыльная, в дымке, даль степи, по которой, по выжженной траве, уходили куда-то к горизонту две еле заметные полоски следов протектора...

    1969

    Источник: www.diasvaleev1.narod.ru



    ← назад   ↑ наверх