• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Ришат Ситдиков

    "СЛОВО ДАЮ - ЦВЕТАМ!"


    Когда однажды в редакционной почте газеты «Юлдаш» Дюртюлинского района оказалось письмо младшей сестры поэта-земляка Зии Мансура, к тому же сотрудника довоенной районки, в память о котором в фойе редакции установлена мемориальная доска, радости нашей не было предела. Решение созрело моментально: надо выехать по указанному адресу в город Агидель, записать все, что она помнит о своем знаменитом брате, о жизни в их родном Зитембеке. Тем более, что и сама она, как сообщалось в письме, в девичестве некоторое время работала у нас, потом, выйдя замуж, уехала в Среднюю Азию и лишь недавно вернулась поближе к родным пенатам. Как же не повидать бывшую свою коллегу!


    И вот наш «уазик» колесит в новом для нас направлении. Городок с ноготок, а красивенький, чистенький, застроен современными пяти- девятиэтажками. Встречаются преимущественно молодые лица, понятия не имеющие о названиях улиц, как будто живут в деревне, где все друг друга знают и им дела нет, что их улица в сельсоветских списках еще как-то обозначена. Лишь постовой милиционер, на удивление вежливый и корректный, помог нам сориентироваться в аккуратных кварталах жилого массива, и мы остановились у подъезда с табличкой «Здесь проживает ветеран Великой Отечественной войны Нафиса Мансуровна Зиянгирова». Нам как раз ее и нужно было.


    Хозяйка квартиры, стоило нам только прикоснуться к кнопке звонка, тотчас распахнула дверь, нисколько не насторожилась, увидев незнакомых, и с приветливой улыбкой пригласила войти. Сразу же отметили про себя, что здесь живут люди, сохранившие такую трогательную деревенскую манеру общения, - открытые, доброжелательные, благочинные. А мы-то опасались, что нас некоторое время продержат у порога, потребуют верительных грамот...


    Смекнув из наших слов, кто мы и откуда, она не стала дослушивать, зачем пожаловали, и, бросив: «А это потом, сперва попьем чаю. Негоже так сразу о делах», - шустро захлопотала, накрывая на стол. Помогает ей и дочь, преподаватель детской музыкальной школы.


    Чаевничая, ведя, как водится, неторопливую беседу о погоде, о дороге - обо всем, только не о главном, украдкой взглядываем на хозяюшек, ищем сходства с портретом Зии Мансура, что за стеклом стенки, сплошь уставленной книгами. Сестрица, кажется, своего брата ничем не напоминает. Зато в ее дочери мансуровская порода уж точно угадывается. А когда прибежали из школы ее детишки, внуки Нафисы-ханум, так и почудилось, что в комнату заглянул юный Зия...


    Наконец чайная церемония завершена и с позволения Нафисы Мансуровны мы включаем диктофон.


    1


    «Мы родились в большой семье, - рассказывает она, - где одно время насчитывалось четырнадцать душ. Я у родителей была восьмым ребенком, а Зия-абый - сейчас посчитаю... - шестым. Что сказать о родителях? Отец - звали его Мансурьян - всю жизнь без устали работал: пахал, плотничал, вообще был мастеровым человеком. К чему бы ни прикасались его руки, все выходило ладно. Изготовлял сани-дровяники, колеса для телег. По нашему двору протекала речка. Прокопав отвод, он устроил небольшой водоем, где отмачивал заготовки для своего ремесла. Когда в стране заговорили о кооперациях, различных товариществах и объединениях, мой отец со своим младшим братом Сабирьяном, таким же умельцем и затейником, как и сам, создали товарищество по возделыванию льна. Поле их находилось за рекой Базы. Возле озера, куда погружались пучки растений, отец поставил собственноручно сделанную льнотрепалку.


    Потом на пустыре возле нашего дома они смастерили крупорушку на конном приводе, сколотили над ней что-то вроде навеса-сарая, где перерабатывали просо, овес, ячмень, гречиху и другие культуры в крупу. К ним везли зерно со всей округи. Советская власть выделила братьям молотилку. Наш огород, таким образом, превратился в своеобразный полевой стан, где до глубокой осени молотили свезенные отовсюду снопы.


    Когда по указанию сверху стали крестьян объединять в создаваемые коллективные хозяйства, братья решили покориться судьбе и одними из первых подали заявление в колхоз. Но все равно над ними нависла опасность раскулачивания. Ведь по меркам тех лет они были зажиточными. Хотя какие уж мы богатеи? На ногах, как и у большинства односельчан,- лапти, на семью в двенадцать едоков - две коровы да две рабочие лошади. Спали еле умещаясь на сэке. Но нашелся-таки один люмпен-пролетарий, затесавшийся в активисты, который обвинил братьев в том, что те содержали батраков и что надо отнять у них молотилку и вообще раскулачить. И вправду - пришли, забрали молотилку, корову, лошадь. Устроив форменный обыск, выскребли все подчистую. Ладно, бог с ней, с молотилкой, власть ее дала для поощрения первых товариществ, она же ее и отняла. Но корову-кормилицу, лошадь зачем забирать, последние крохи съестного у детей отнимать? Хорошо еще мать схоронила ведро маслица у соседей в колодце.


    И тогда отец усадил меня за стол, и я с его слов написала подробное письмо на имя прокурора с объяснениями, что те работники, используемые в сезоны молотьбы, являлись вовсе не батраками, а членами товарищества, что хлеб он для прокорма семьи добывает исключительно своим трудом... Удивительное дело, но письмо это возымело действие, отца с матерью не тронули.


    Несколько слов скажу о нашей маме. Она была абсолютно неграмотная. Вместо подписи ставила какие-то закорючки. Прекрасно готовила всякие кушанья. Самые румяные да пышные караваи на селе - это, по общему признанию, были ее. Поэтому маму в колхозе использовали в качестве повара-кашевара, да и всякие уполномоченные из района столовались у нас. За это ей начислялись трудодни.


    До глубокой старости родители трудились в колхозе, до самой кончины прожили в Зитембеке.


    Хотя нас у отца с матерью было десять детей, - продолжает свое неторопливое повествование Нафиса-апа, - все мы жили дружно. Чтобы ссорились из-за чего-то, не помню. Старшие заботились о младших. Более того, когда старшие подрастали, то, отделившись от нашей большой семьи, забирали к себе и кого-то из младших, чтоб отцу с матерью было немного полегче. Так, Гафур-абый, женившись и отделившись от родительского очага, забрал в свою семью и Зию-абыя, а меня взял к себе Шакирьян-абый, отучившийся, как и старший брат, на бухгалтерских курсах и посланный работать в только что образованный Илишевский район.


    Мы сызмальства привыкли трудиться, причем брались за работу без подсказки родителей. Воспитанием нашим они специально не занимались, но перед нашими глазами всегда стоял родительский пример трудолюбия, почитания старших, бережного отношения друг к другу - и этого было достаточно.


    Как и многие в те времена, они были глубоко набожны, но при этом я не припомню, чтобы они так уж строго соблюдали религиозные каноны, по пять раз в день коленопреклоненно стояли на молитвенном коврике. Да и где найти время для регулярных намазов, когда в доме десять детей? «Главное, не надо грешить, тогда не придется вымаливать у Всевышнего прощения», - убежденно говаривала мама.


    То, что мы все очень хотели учиться, это тоже, наверное, идет от наших родителей. Хотя им самим и не довелось получить даже начального образования, отец самоучкой постиг грамоту. Бывало, после трудов праведных он вечерами подсаживался к керосиновой лампе и с большим интересом считывал текст с листка отрывного календаря. Если попадалась газета или книжка, не пропускал и их. Это, кстати, хорошо передано в стихотворении моего брата про отца.


    Когда моя сестра Мавлида засобиралась в школу, наш брат Заки-абый смастерил ей ящичек из фанеры для учебных принадлежностей, а я, шестилетка, тоже увязалась за ней. Но меня в первый класс не записали, сказали, чтоб пришла на следующий год. От обиды я весь день проревела, усевшись на подоконнике. И тогда отец уговорил учительницу, чтоб мне разрешили посещать уроки, как теперь говорят, вольнослушателем. Полгода я так и проходила. Бывало, если кто из учеников ошибался, она поднимала меня, и я старательно выдавала ей правильный ответ. «Вот видишь, - принималась она укорять незадачливого, - даже малолетка Нафиса знает урок, а ты...»


    В нашей деревне была лишь начальная школа-четырехлетка, под которую отвели бывшую мечеть, спилив с нее на наших глазах минарет. После ее окончания многие из нас учились в Гремключе. Когда я пришла в пятый класс, Зия-абый учился в восьмом. Был активистом. Выпускал стенгазеты - сам разрисовывал их, сочинял заметки. У него явно был художнический дар, его с детства тянуло к сочинительству. Бывало, уединится где-нибудь или уйдет в себя даже будучи в обществе - и мы знали, что в это время в нем рождаются рифмованные строчки. Знали о том и наши родители и никакого недовольства по этому поводу не выказывали.


    Затем, уже после окончания учебы в деревенских школах, мой брат отправляется в Уфу, поступает в учебное заведение, где, кажется, готовили культпросветработников. Там он учится вместе с известной певицей Фаридой Кудашевой. Об этом я узнала от нее самой, когда оказалась несколько лет тому назад вместе с ней в одном из санаториев...»


    Из стихов Зии Мансура о дюртюлинском крае


    РОДНЫЕ ДОРОГИ

    Дороги эти полюбил я с детства,

    Я бегал здесь чумазый и босой,

    Но не могу доныне наглядеться,

    Налюбоваться милой красотой.

    Здесь каждая былинка дорога мне,

    Куда ни глянешь - кровное родство,

    Здесь в самом малом кустике и камне

    Любовь и нежность сердца моего.

    Вот надо мною жаворонок шалый

    Запел, запел: гляди вокруг! Гляди!

    Гляжу и вижу: солнца лучик алый

    Огнем горит на крохотной груди.

    И не могу я высказать словами

    Все то, чем переполнена душа,

    И я бегу лугами и полями,

    Волнуясь, задыхаясь и спеша.


    2


    Все дальше и дальше тянется нить воспоминаний Нафисы-ханум. Вот уже мы вплотную подошли к предгрозовым сороковым годам: «Гафур-абый к тому времени с семьей перебрался в Дюртюли. Стал у них жить и вернувшийся из Уфы Зия-абый. Так как его привлекал литературный труд, он устроился в редакции районной газеты «Ярыш». Сначала его приняли корректором, потом перевели на должность литсотрудника, поручив ему и дикторство на радио. Газета тогда выходила на двух полосах, печаталась латинским шрифтом.


    Еще до войны брат и меня уговорил переехать в Дюртюли. Устроил машинисткой в прокуратуру, а позднее, когда ушел в армию, пригласили работать в редакции и меня. Жили мы с ним в доме старшего брата Гафура. Когда Зия-абый припозднится - с работы или со свидания (дело-то молодое), - я ему дверь открывала, так что хозяева могли спать спокойно.


    Редакция в те годы располагалась в здании на углу теперешних улиц Чеверева и Марии Якутовой, где сейчас построен универмаг. Редактировал газету Аминев-абый, ответсекретарем был Бадруш Мукамай, запомнившийся мне очень веселым, незлобивым острословом, таким же сухощавым, быстрым в движениях, как и мой брат, тоже увлекающимся стихосложением. Сидел он за дощатой перегородкой, отделявшей его от редактора, с которым они звонко переговаривались, пошучивая. На почве общих интересов Зия-абый особенно с ним сошелся, сдружился, хотя и спорили они подчас нещадно, но исключительно по делу, все «ради нескольких строчек в газете». Именно в те годы, работая в районке, брат впервые увидел опубликованными свои стихи и радовался этому, как мальчишка.


    В декабре 1939-го его призывают в армию. Там его застает известие о вероломном нападении фашистской Германии на нашу страну. С первых ее дней и до победного конца он на фронте. Демобилизовали его лишь весной сорок шестого.


    Я, как вы знаете, тоже воевала, участвовала в Сталинградской битве. Домой, в Дюртюли, возвратилась раньше брата. Снова меня зачислили в штат редакции, работала литсотрудником, вела радиопередачи. Так что когда брат вернулся, место его уже было вроде как занято. Зия-абый по этому поводу не выразил никакого недовольства, хотя, последуй малейший намек, я сразу бы его уступила. Наверное, он пожалел меня, полагая, что женщине труднее найти приличную должность, пусть, мол, работает. К тому же не чужая ведь, а родная сестренка. Да и замуж успела выскочить, деньги ей ох как нужны...


    Впрочем, я все же настояла, чтобы он взял у меня дикторство в местном радиовещании. Поработал он там немного и перевелся инспектором отдела культуры исполкома райсовета. Был и художником районного Дома культуры, даже некоторое время там директорствовал. Женился быстро, хотя и не женихался вроде бы долго. Женой его стала девушка из нашей деревни, моя одногодка Ракия.


    Жили мы в Дюртюлях, поддерживая друг друга. Помню, сорок седьмой год выдался голодным. Люди пухли от недоедания. Еле-еле душа в теле ходил и брат. Бывало, увижу из окошка своей квартирки в полуподвальном этаже дома его медленно бредущую фигуру, постучу по стеклу и помашу: зайди, мол, - он так и засветится радостью. Напою его чаем с лепешкой. Он попьет, а к лепешке не притронется - домой несет, вместе с женой, говорит, съедим.


    Однажды я сильно захворала. Зия-абый зашел меня проведать. Что, говорит, тебе нужно? А я, дуреха, возьми да ляпни: хочу, мол, белого хлеба. Он тотчас заспешил на рынок возле пристани, купил втридорога лепешку из белой муки размером с блюдечко и принес мне... Такой уж он у нас был заботливый, ради близких ничего не жалел.


    Летом 1948 года Зия-абый подался в Илишевский район, работал там директором районного Дома культуры. Задавал тон в драмколлективе, возил его со спектаклями, где и сам играл, на различные смотры. В трудовой книжке брата, хранящейся в дюртюлинском музее, есть запись, датированная апрелем 1949 года, о награждении его Почетной грамотой и денежной премией в сумме 400 рублей по итогам республиканского смотра театральной и художественной самодеятельности с формулировкой: «за создание полноценного образа в пьесе...»


    Из стихов Зии Мансура, написанных в Дюртюлях


    БЕРЕЗА

    Березка зовет: в прохладной тени,

    Если устал, присядь, отдохни.

    Машет ветвями березка,

    Встречает весенние дни.

    Взгляни,

    Как травы в лугах горячи,

    Как ярки солнечные лучи.

    Взгляни.

    И думаю нежно я,

    Березка!

    Милая ты моя!..

    Сравнил бы я

    С молодостью тебя,

    Песню б тебе посвятил любя.

    Но как же мне быть,

    Ведь осенью ты

    Сбросишь на землю

    Свои листы...

    Но нет. Я не прав.

    Ведь кора ствола

    Останется даже зимой бела.


    3


    О том, как Зия Мансур призывался в армию, Нафиса-ханум вспоминает:


    «Вечером по обыкновению по пути из прокуратуры, где я работала, зашла в редакцию за братом. Вижу, его нет. На мой вопрос о нем сотрудницы отвечают: «Ты разве не знаешь? Его же в армию забирают. Вот и вызвали в военкомат». От неожиданности я сразу же в слезы. «Ну что ты, - принялись успокаивать меня женщины. - Он не прямо сейчас уезжает, а на следующий год». Дело происходило в первых числах декабря 1939 года. А я еще пуще прежнего слезами заливаюсь: «Так ведь этот год уже скоро».


    И впрямь, 1940 год он встречал уже далеко от родных мест, в армейской казарме. А там и война грянула, в которой пришлось участвовать, кроме него, еще одному брату - Закию да и нам с сестрой Мавлидой. К троим из нас судьба смилостивилась, и мы остались живы, а вот Заки-абый так и пропал...»


    Прибыв в армию с определенным багажом знаний, а также благодаря тому, что мог довольно сносно изъясняться по-русски, Зия Мансур не затерялся в общей солдатской массе. Его вскоре назначают командиром отделения. Как только началась война, направляют в Сретенское пехотное училище для прохождения курса подготовки младшего комсостава. На фронте лейтенант Мансуров был командиром взвода стрелкового полка. Менялись литеры войсковых соединений, а место нашего земляка оставалось по-прежнему на передней линии, в окопах первого эшелона. Жернова войны нещадно перемалывали пехотинцев, но он выжил, хотя и был тяжело ранен, находился на волосок от смерти.


    О его фронтовом пути и о том, что за проявленные отвагу и мужество в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами награжден орденом Отечественной войны 2-й степени, документально свидетельствует справка из архива Минобороны, выданная по запросу Нафисы Мансуровны. К сожалению, сам Зия Мансур не оставил никаких воспоминаний о военных годах. Не любил говорить о войне даже в кругу своих братьев и сестер, так же, как и он, воевавших. «На мой вопрос, - говорит Нафиса-ханум: «За что тебе дали боевой орден?» - только и ответил: «За то, что вывел взвод из окружения». Лишь позднее признался: «Знаешь, сестренка, мы ведь чуть не угодили в плен к немцам. Нас спасло то, что, воспользовавшись темнотой, сумели выскользнуть из их «мешка».


    В нашем музее хранится письмо младшей дочери поэта Эфиры, где она, в частности, тоже пишет: «К стыду своему, я ничего не знаю о его военных временах. Дело в том, что папа был из категории людей, которые не говорили о войне и тем более о своей роли в ней. Ясно одно, что было ему там несладко. И умер он рано, так как получил бронхиальную астму во время войны. Как я помню, они выходили из окружения и сутки сидели в холодной воде...»


    Поэт-воин в редкие минуты затишья брался за карандаш, наскоро переносил на бумагу роившиеся в голове стихотворные строки. В его творческом наследии весомый кусок - это стихи, пропахшие порохом, опаленные войной. Вчитываясь в них, представляешь фронтовой путь автора.


    «...Земляк Тукая, я пролил кровь за чудесный край Кобзаря...», - пишет он, продвигаясь с боями по Украине. «Я из Польши увидел Уральский хребет», - читаем в стихотворении «Мята», пронизанном неизбывной тоской о крае своего детства. Если и дальше следовать его поэтической подсказке, то можно предположить, что лейтенант Мансуров освобождал Вену, Чехословакию, сражался на подступах к Берлину.


    О раздумьях Зии Мансура в военную пору дают представления газеты тех времен. Несколько таких экземпляров имеется в фондах нашего музея.


    Из военной лирики поэта-земляка


    ПЕСНЯ НЕНАВИСТИ

    Сожженное село. Печные трубы

    Поют печально песенку свою.

    Февральский ветер рыскает - ему бы

    Хотелось тоже отыскать семью.

    И он летит и смотрит: что такое?

    Вдали синеет статуя из льда.

    Она застыла с поднятой рукою,

    Сосульками свисает борода.

    Здесь заморожен пленный... Причитая,

    Простился ветер с мертвым земляком...

    А мы идем. И ненависть глухая

    Лежит на сердце как свинцовый ком.


    ПОДАРОК

    Госпиталь на тихом полустанке,

    Надо мной маячит потолок,

    Позади окопы, взрывы, танки,

    Гарь и копоть фронтовых дорог.

    Здесь покой. Читай весь день газету,

    Забивай с товарищем «козла»...

    Вдруг в палату, словно лучик света,

    Еле слышно девушка вошла.

    Кто такая? Вижу здесь впервые.

    А она несет букет цветов:

    - Вот держите. Это полевые,-

    И назад к дверям, без лишних слов.

    Я лежу, растерянный, в кровати.

    Рядом ваза. В ней цветы стоят.

    И плывет над нами по палате

    Нежный и прозрачный аромат.

    Я ушел на фронт. Бывал повсюду.

    Много с той поры умчалось лет...

    Буду умирать - и помнить буду

    Этот скромный полевой букет.


    4


    «Зия-абый, - продолжает свои воспоминания Нафиса-ханум, - по возвращении с фронта несколько раз ездил в Уфу с тетрадями своих стихов. Но пробить их в издательство так и не смог. И это его очень угнетало. Конечно, его охотно печатала районная газета «Ярыш», но этого ему было мало. Ведь каждый, кто занимается литературным творчеством, мечтает быть изданным, увидеть свои сочинения книжкой. К тому же он всерьез подумывал о том, чтобы учиться дальше, нагонять упущенное за годы пребывания на фронте. Выбрал для этого Казанский университет. Тем более, что и до этого брат имел контакты с некоторыми литераторами соседней республики, которые отнеслись к его стихам более благосклонно. Окрыленный этим, в 1949 году брат перебирается в Казань, поступает на историко-филологический факультет университета, одновременно активно сотрудничает с различными республиканскими изданиями. Уже в годы студенчества выходит в свет его первая книжка стихов, названная «Язгы ташкыннар» («Весеннее половодье»). А потом последовали другие поэтические сборники: в 1951 году - «Омтылу» («Стремление»), через год - «Казан жыры» («Песня Казани»), в 1954 году - «Весенний дождь»...


    Окончить университет ему так и не удалось: помешала болезнь, полученная еще на фронте. Немного поправившись, устраивается редактором отдела литературных передач республиканского радиокомитета, затем работает в штате редакции сатирического журнала «Чаян». Вскоре его принимают в Союз писателей СССР. Так писательский труд в конце концов превратился в его профессию.


    Здоровье, изрядно подточенное войной, с годами все чаще его подводило. Видимо догадываясь, что судьбой отпущено ему немного, он продолжал упорно, до изнеможения работать. Но когда бы ни приезжала, всегда заставала его за работой над чьей-либо рукописью или же с новой книжкой какого-нибудь автора...»


    О последних встречах с братом Нафиса-ханум вспоминает:


    «Мы с семьей жили тогда в Узбекистане и непременно старались в свой отпуск побывать на родине, навестить всех родственников. И вот приехала я в один год с детьми к брату в Казань. Он очень обрадовался, отложил все дела, повел нас по достопримечательным местам города, интересно рассказывал об истории построек, легендах, связанных с ними, хотя чувствовалось, что ему нелегко говорить, дышит с трудом.


    В тот приезд я нежданно-негаданно заболела. Случилось это как раз в воскресенье, когда ни одна поликлиника не работала. Тогда брат - сам весь хворый - повез меня на дом к какому-то профессору медицины.


    Отчетливо помню встречу, оказавшуюся последней. Прибыли мы в Казань, а брату как раз в санаторий надо было ехать. До того он огорчился этому, что заявил: никуда, мол, не поедет. Еле уговорили его, пообещав, что завтра же навестим его там. На другой день мы, купив билет на электричку туда и обратно, отправились к нему. Все то время, пока пробыли у него, он был необычайно оживлен, подробно расспрашивал о каждом из родственников, угостил детей первой клубникой, купив ее у частников. А сам съел ли хоть одну ягодку, и не помню.


    Когда пришла пора прощаться, он долго стоял на платформе и махал нам вслед. Вскоре его не стало. Скончался он в больнице, не дожив даже до своего сорокадевятилетия. А потом умерла его верная спутница жизни Ракия. Смерть унесла и их старшую дочь Венеру. На квартире брата сейчас живет семья младшей дочери Эфиры.


    А из его прямых родственников только мы с сестренкой Фагимой и остались. Живем в городе Агидель. Мне уже под восемьдесят, да и ей тоже немало годков.


    Спасибо вам, что приехали к нам, что помните о брате. А то мы уж думали: вот уйдем в мир иной, найдется ли живая душа, кто вспомнит, что был такой поэт Зия Мансур...»


    Нет, Нафиса Мансуровна, напрасны ваши сомнения: его помнят и чтят в нашем крае. О нем собран богатый материал в краеведческих уголках ряда дюртюлинских школ, в музее города. Имя его увековечено в названиях улиц в Зитембеке и в Дюртюлях. Творчеству поэта-земляка посвящен специальный стенд в центральной районной библиотеке, за которым, кстати, следит его внучатая племянница Ирина Мансурова, работающая там. Наконец, не забываем его и мы, журналисты газеты «Юлдаш», являющейся правопреемницей «Ярыша», где Зия Мансур работал в довоенную пору. Живет он и в сердцах тех, кто соприкоснулся с его стихами, весь пафос которых поэт выразил в строчках: «Я хочу, чтобы каждый жил на земле, как и следует - по-людски...»


    5


    Готовясь к этой публикации, я перерыл, проштудировал все, что имелось в фондах районной библиотеки, городского музея о жизни и творчестве Зии Мансура.


    Стихи его, на первый взгляд, кажутся незатейливыми, слепленными без особых «архитектурных» изяществ. В какой-то мере они напоминают стиль Маяковского с его нарочито сбивчивым стихотворным строем, грубоватостью рифм, подчеркнутой направленностью на то, чтобы быть взятым в арсенал агитпропа. То наш земляк воспевает труд дворника (Пусть «кто-то криво усмехнулся: сросся-де с метлой», но пролетарий городских дворов глубокомысленно изрекает: «...я людям не желаю зла. Я для них и подметаю, и дорогу расчищаю, всем дорогу прибираю, чтоб светлей была»), то ставит себя в рать непримиримых борцов против «зеленого змия». Малейшее облегчение крестьянского быта - появление в доме сепаратора, воды из уличных колонок, «железного коня» на полях - приводит поэта в искренний восторг. Лишь позднее он иронизирует над собой по поводу того, что «...краски розовой подчас мы клали слишком много».


    Давно подмечено, что творчество любого поэта во многом автобиографично, лирический герой тождествен самому автору. Так и в сборниках Зии Мансура мы находим стихи, пронизанные любованием милой сердцу родной сторонкой, посвященные отцу, супруге, сестрам и, конечно же, дочерям. А в стихотворении «Мята» встречаем и дорогой всем нам топоним «Дюртюли». Есть у него и стихи, где он со скупой мужской нежностью говорит о своем редакционном сослуживце, начинающем поэте Бадруше Мукамае, но которому, в отличие от него, не довелось остаться в живых.


    Зия Мансур, как мы знаем, всю войну провел на передовой. Жуткие фронтовые будни и потрясения не могли не оставить следа в его поэтическом творчестве. Даже в первых стихах той поры, написанных в традиционно-патетической манере, он остается верен суровой правде.


    Большой пласт в его поэтическом наследии составляют стихи шуточные, сатирические, с явной саркастической интонацией. Таковы, к примеру, «Самокритика», «Ворота», «Тансык», «Милый мой», «Бюрократы» и многие другие. Есть у него и басни: «Слон-редактор», не дающий ходу молодым авторам; «Вол», которого подбадривали, когда был в силе и тянул, и стали третировать, когда ослаб; «Индюк» - о напыщенном рецензенте...


    В саркастическом стихотворении «Фасхи» автор дает такие иронические советы халтурщику от пера: «Стой за себя повсюду горой. Громче ори и больше шуми...» Согласитесь, эти его «советы» небезуспешно применяются и по сей день.


    В четверостишье, посвященном одному из талантливых прозаиков татарской литературы, Зия Мансур открывается перед нами как мастер дружеских шаржей. Удаются ему и едкие эпиграммы. В моем переводе на русский одна из них выглядит так: «Живем мы дружненько с тобой - не разольешь водой. Но если ты окажешься в раю, место мне пусть отведут в аду...» А вот как остроумно заканчивает он небольшое стихотворение «О свинье и свинине»: «Не опасайтесь вы свинины, поданной на стол на именины. Пусть и ферма будет у свиней, лишь бы хряк не заправлял на ней».


    Зия Мансур получил широкую известность и как автор произведений для детей. Особенно полюбились маленьким читателям его стихотворные сказки.


    Поэтический мир Зии Мансура хотя и лишен внешней броскости и эффектности, тем не менее многоцветен и ярок. Самое ценное в нем - это сгусток мысли, глубокая образность, предельная, подчас обжигающая правдивость. Так, слово, по концепции автора, сродни бомбе. А какой от бомбы может быть покой? И поэт восклицает: «Бомбы, бомбы тревогу сеют то здесь, то там... Но я - человек. Слово даю - цветам!» Верный своему поэтическому кредо, он и знаменитую улыбку Гагарина сравнивает с сияющей яркостью голубых цветов.


    До обидного мало прожил поэт на этом свете. Причем он сам понимал близость конца, поэтому так торопился сделать как можно больше. За неполные семнадцать лет заключительного казанского периода его жизни он успел выпустить свыше десятка сборников стихов. Посчастливилось ему увидеть и первую книжечку «В эти минуты», изданную в Москве на русском языке. Одновременно он усердно работает над переводами русских поэтов на родной язык, рецензирует поэтическую почту периодических изданий, книги молодых авторов, готовит статьи в связи с юбилеями видных деятелей татарской литературы.


    В одном из последних стихотворений, озаглавленном «Постовой», он так излагает свою поэтическую программу-максимум:

    Когда бы постовым я в мире стал

    Земли, небес, морей и грозных скал,

    Преградой стал бы горю и страданью...

    И только счастье, радость, ликованье

    К народам бы свободно пропускал.


    Таким нам и запомнился Зия Мансур - поэт высокого гражданского звучания, нежный лирик и пламенный борец за все человеческое в человеке.





    «…ЯРОСТЬ БЛАГОРОДНАЯ ВСКИПАЕТ КАК ВОЛНА»

    Недавно мне в руки попала пожелтевшая, изрядно обветшавшая на сгибах газета «Комсомольская правда» от 20 сентября 1942 года. Передала ее моя дальняя родственница Эльза Давлетова, выпускница средней общеобразовательной школы № 4 г. Дюртюли. Обнаружили ее в ящике стенки, где хранится все самое дорогое для многих поколений семьи Давлетовых, в одной из картонных папок, завязанных шелковой тесемочкой, с почетными грамотами, благодарственными письмами, наградными удостоверениями, врученными в разные годы Эльзиным дедушкам и бабушкам с обеих сторон.

    Как она оказалась там? Этого никто не знает: ни ее мама, ни бабушка, живущая вместе с ними. Остается нам с Эльзой строить догадки.

    Может, это ее дедушка с папиной стороны, ровесник Октября, воевавший против белофиннов, а потом и с гитлеровскими полчищами, рвавшимися к Ленинграду, позднее участвовавший в разгроме милитаристской Японии, упросил комсорга-агитатора, проводившего с бойцами в пору затишья беседу о положении на фронтах, дать ему «Комсомолку».

    А может, газету эту привез в вещмешке другой ее дедушка, который сражался с немецкими фашистами с первых дней войны и уже в конце июня 41-го был тяжело ранен, попал в госпиталь и как не пригодный для дальнейшего несения военной службы отправлен домой.

    А может, сберегла газету бабушка-солдатка Эльзы с отцовской стороны? Она все годы войны, как и другие женщины, не щадя себя вкалывала в колхозе: на коровенках, а то и на себе таскали по полю бороны; жали серпами хлеба; по весне за десятки верст пешком отправлялись на элеватор за семенным зерном и, взгромоздив на плечи тяжелые мешки, пробирались обратно в деревню. А сердце разрывалось от тревожных дум: как там, на фронте, мужья, суженые, живы ли? Вечерами при свете керосиновой лампы, а то и лучины они вязали шерстяные носки, варежки, чтобы отправить их в посылках на фронт, писали бойцам-красноармейцам ободряющие письма.

    Может, чем-то показался ценным этот номер газеты бабуленьке с маминой стороны, которая до войны окончила медицинское училище и всю жизнь, в военные годы тоже, вплоть до ухода на пенсию, проработала медсестрой в сельской больнице. Она и сейчас рассказывает, как тяжело приходилось им тогда. Сами заготавливали дрова для печей, заботились о пропитании больных, выхаживали их как могли. Все были донорами, помногу раз сдавали кровь для спасения больных, среди которых немало было эвакуированных, истощенных, надорвавшихся от непосильного труда, отравившихся недоброкачественной пищей, особенно зерном из пролежавших под снегом колосков. Обращались к ним и изувеченные на войне солдаты, отправленные домой.

    Кстати, один из них стал потом дедушкой Эльзы. К сожалению, счастье бабушки продлилось недолго. Раны, полученные дедом на войне, сделали свое страшное дело: когда Эльзиной маме было всего пять лет, он умер.

    ...А может, газету сберегли потому, что на второй ее странице есть фото, запечатлевшее комсомолку З. Хусниахметову, которая на отлично училась в ремесленном училище и за это ее выдвинули мастером группы. В дни войны, сказано в тексте, группа пришла работать на завод и с первых же дней стала выполнять и перевыполнять сменные задания. На снимке мастер — сама еще молоденькая девчушка — запечатлена проверяющей работу 16-летнего токаря М. Двинянинова по обточке тяжелых корпусов. Нам не удалось выяснить, находится ли она в родстве с Давлетовыми. Но фамилия-то ее наша, татаро-башкирская. Поэтому осмелюсь выдвинуть гипотезу, что работница оборонного завода вполне могла являться родственницей или же быть знакомой старшим поколениям, хранителям этой реликвии военных лет.

    …Бережно разворачиваю пожелтевший номер газеты и вчитываюсь в строки, пронизанные напряженным драматизмом тех жестоких дней. Это было время, когда судьба страны еще висела на волоске. Хотя враг уже отброшен от Москвы, он еще очень силен и коварен, упорно рвется к Сталинграду, пытается захватить Кавказ. «В течение ночи на 19 сентября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздок. На других фронтах существенных изменений не произошло», — сообщается в утренней сводке Советского информбюро. А в вечерней сводке за этот день добавляется: «В районе Сталинграда наши части предприняли ряд контратак, в результате которых очистили от гитлеровцев несколько улиц… В боях в районе Моздок убит командующий немецкой первой танковой армией генерал-полковник фон-Клейст…»

    К сожалению, генералы гибли и у нас. В газете публикуется Постановление Совета Народных Комиссаров СССР о выдаче единовременных пособий семьям погибших при исполнении служебных обязанностей генерал-лейтенантов артиллерии Корнилова-Другова Г.В. и Мышкова К.Р. в размере 15000 рублей.

    В сообщениях Совинформбюро приводятся эпизоды героических действий наших подразделений под Воронежем, Ленинградом, партизанских отрядов в тылу врага. Одновременно публикуются документальные свидетельства о зверствах гитлеровцев на нашей земле. У убитого ефрейтора Дюла Янко в записной книжке найдено: «Прошли три деревни и сожгли их дотла… Пришли еще в одну деревню… Поджигали дом за домом… Одной старухе я отрубил голову топором, другую женщину пристрелил из винтовки…» В другом сообщении говорится: «В деревне Николаевка, Воронежской области, немецко-фашистские мерзавцы захватили в доме крестьянина Никифорова тяжело раненого красноармейца Озерова Ивана Николаевича. Гитлеровские бандиты живым зарыли в землю раненого бойца. За то, что крестьянин приютил у себя в доме раненого красноармейца, фашисты расстреляли Никифорова, его жену и трех их детей».

    Немудрено, что от таких свидетельств о злодеяниях фашистов вскипала у воинов «ярость благородная», желание мстить врагу.

    Нельзя без содрогания читать статью Константина Заславского «Немцы-помещики на советской земле», продолжающую тему фашистских злодеяний на временно оккупированных территориях. Там повествуется о каторжном труде крестьянок на полях, издевательствах и надругательствах над ними немцев-надсмотрщиков. Возмездие неминуемо настигнет их. Адольфу Беку, избившему плетью крестьянку-мать за то, что она во время работы на поле украдкой дала грудь изголодавшемуся ребенку, перерезали горло, а все его имение сожгли. «Горят немецкие помещичьи усадьбы, горят немецкие хлеба. Немцы на Украине, в Белоруссии, в захваченных русских районах окружены народным морем ненависти», — пишет публицист. Гитлеровцы сами вынуждены были признать, что их надежды на стабильные поставки хлеба и продовольствия с оккупированных территорий не оправдались. Борьбу за хлеб они, таким образом, проиграли уже на первом этапе войны.

    Между тем наша страна мобилизовала все свои ресурсы во имя победы. Первая страница газеты открывается лозунгом, написанным крупными буквами: «Борьба за хлеб — это борьба за победу!» А под ним другой клич: «Становись к плугам, молодежь! Встретим ХХV годовщину Октября боевым соревнованием на зяблевой вспашке!» Во вступительной части, предваряющей подборку материалов о самоотверженном труде земледельцев страны на осеннем поле, выделено жирным шрифтом: «Рано и глубоко вспахать зябь — значит на 15—20 процентов повысить урожайность колхозных полей. Если на гектаре земли, засеянной по весновспашке, колхозники собирают 80 пудов зерна, то на этом же гектаре, вспаханном под зябь, можно собрать 100 пудов…» Далее следуют заметки из Рязанской, Амурской областей, Красноярского края, Чувашии о том, как молодые колхозники, используя по методу Нагорного сменные упряжки лошадей, пашут за день до 4—5 гектаров земли вместо одного гектара.

    Из архивных источников известно, что в нашем Дюртюлинском районе в годы войны тоже рождались свои почины. Каждый колхоз, например, засевал зерновыми дополнительно к плану фронтовые гектары. Причем дюртюлинцы никогда не оставались в долгу перед государством, перед бойцами Красной Армии по поставкам хлеба, другой сельскохозяйственной продукции.

    Как видно из газеты, труженики тыла прилагали героические усилия, чтобы фронт ни в чем не испытывал недостатка. «Красная Армия получит больше вооружения» — под таким заголовком помещен материал о том, что коллектив Н-ского завода принял предоктябрьское обязательство увеличить план выпуска продукции по сравнению с августом на 12 процентов. А присутствовавший при этом фронтовик Герой Советского Союза Мичурин сказал: «Давайте соревноваться — вы даете больше своего замечательного оружия, мы больше уничтожаем фрицев…»

    «Свет и тепло Ленинграду» — так озаглавлено письмо с торфоразработок, где без утайки рассказывается о том, в каких тяжелых условиях молоденькие девчата заготавливают топливо для электростанций, заводов. «…От напряжения ломит руки, ноет спина так, что к вечеру не разогнуть ее. Но девушки понимают, что сейчас в стране всем трудно. И если иногда кто-нибудь усталым голосом раздраженно скажет: «Ну и жизнь, только и отдых, когда спишь», — поднимаются все:

    — А бойцам на фронте легче? Много ли они отдыхают?

    …Равнение на бойцов Красной Армии во всем — в стойкости, выносливости, дисциплине — стало законом для всей бригады…»

    В заметках на второй странице говорится о том, что в Мурманской области идет сбор средств на постройку танковой колонны «Североморск», труженики Хабаровского края делятся своим заработком для эскадрильи санитарной авиации. И так повсюду, в том числе и у нас. Известно, что в фонд обороны труженики Дюртюлинского района Башкирской АССР ежегодно добровольно вносили 2,8 — 3 миллиона рублей. Кроме того, только в 1943 году собрано средств на строительство эскадрильи самолетов имени Салавата Юлаева и «Башкирский истребитель» 2 миллиона рублей. Большую лепту в победу над врагом внесли пионеры и учащиеся, за что они не раз получали благодарственные телеграммы от Верховного Главнокомандующего. Одна из них гласит: «Передайте учащимся Дюртюлинского района, собравшим 53665 рублей на строительство эскадрильи «Пионер Башкирии», благодарность Красной Армии и мои пожелания здоровья и успехов в учебе и общественной работе. Иосиф Сталин».

    «Комсомолка» — газета молодежная. Поэтому она не могла не затронуть тему любви между молодыми красноармейцами и девушками, преданности жён своим мужьям-фронтовикам. Целая страница отведена письмам из действующей армии, в которых наши бойцы с нежностью и благодарностью пишут о своих любимых, чьи теплые, полные сердечных чувств весточки, поддержка и верность придают им силы бить врага.

    Судя по публикациям на полосе, письма слали и арийки своим арийцам. Но какие это были послания? В заметке нашего воина сообщается о том, что среди прочих трофеев из разгромленного немецкого штаба обнаружен чемодан с письмами, адресованными «незнакомым солдатам», и приводятся некоторые образчики их: «С тобой хочет познакомиться немецкая девушка. Ей семнадцать лет, у нее красивая фигура и замечательный голос...», «Ты, наверное, не прочь познакомиться с немецкой девушкой чистой крови. У нее стройные ноги и ей 18 лет, то есть она в цвету...», «...Многие мои подруги получали посылочки из России. У них есть неплохие вещички. Может, и своей кошечке ты пришлешь что-нибудь на память о еще неизвестном, но уже любимом солдате...».

    Автор заметки с омерзением комментирует эти строки: «Какая разящая пустота и пошлость! Читаешь и чувствуешь, словно ты находишься в зверинце, в котором держат дрессированных волчиц... Они живут не чувствами, а инстинктами...»

    К сожалению, такие проповедницы животной любви, оказывается, встречались и среди наших женщин. Редакционная почта отражает отголосок гневных отповедей гражданке Ливановой, погрязшей, как пишет один из красноармейцев, в блудливых помыслах, разрушающих семью фронтовика. Приводится случай из фронтовой жизни: солдат наш получил письмо из дому, что жинка его «балует», так он, бедолага, и осторожность потерял, подорвался на мине из-за этого…

    Да, война — это жестокое испытание. В горе, в бедствиях, долгих разлуках проверяются на крепость узы дружбы и семейные основы. Говорить о преданности, честности и дружбе до гроба в мирное время — это одно, а пронести священную чашу любви, не расплескав, через тяжелые годы войны — совсем другое. Мы знаем, блистательно резюмирует развернувшуюся дискуссию красноармеец К. Писарев, что наши верные подруги, живя одними помыслами с нами, с честью пронесут ее сквозь все испытания.

    На четвертой странице помещена подборка материалов из стран зарубежья о поддержке Красной Армии, которая ведет ожесточенные бои с основными силами фашистской Германии, о зверствах оккупационных властей в порабощенных гитлеровцами территориях. Излагается, в частности, заявление бывшего министра авиации Франции Пьера Кота с призывом к демократическим правительствам немедленно открыть второй фронт в Европе. Сообщается о свирепствовании военно-полевых судов в Люксембурге, о расстреле 116 французских патриотов в Париже, о стремлении оккупантов истребить всех старших офицеров чехословацкого генерального штаба, о массовом выходе рабочих из норвежских профсоюзов в знак протеста против поддержки профсоюзных комитетов профашистского правительства Квислинга, о росте детской беспризорности в Румынии...

    Газетный номер завершается колонками, информирующими о культурной жизни в стране. Что может волновать деятелей искусства в те грозные годины? Конечно же, тема войны.

    «В литературном объединении при отделе пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ Корней Чуковский прочел свою новую антифашистскую сказку «Одолеем Бармалея»...».

    «Казахское отделение Государственного издательства выпустило сборник песен народных акынов об отечественной войне — «Гнев народа»...».

    «В выставочном зале Московского товарищества художников открылась выставка творчества пионеров столицы, на которой представлено более трехсот работ... Они говорят о горячей любви к родине, к Москве, к истории своей страны, о величайшей ненависти к врагам...».

    ...Вот и всё, что я смог прочесть из этой чудом сохранившейся в семейном архиве газеты «Комсомольская правда» от 20 сентября 1942 года. Ее страницы дают полное представление о том, каким неимоверным напряжением сил на фронтах и в тылу выкована, выстрадана Великая Победа в Великой Отечественной войне.

    Но разве можно было предположить тогда, что в стране, которая так сильно пострадала от фашизма, в наши дни могут появиться выродки, проповедующие эту человеконенавистническую теорию, оскверняющие памятники советским воинам. Может, одна из причин этого позорного явления в том, что молодежь мало знает о суровых буднях тех лет, о подвиге нашего народа. Ведь не секрет, что зачастую молодые люди, тем более дети, затрудняются назвать героев Великой Отечественной.

    И еще одна мысль не дает мне покоя. Сравним любой номер современной «Комсомолки» и сентябрьский 1942 года. Скажем, за тот же день 20 сентября, но только 2006 года. Конечно, она стала многоцветной, богато иллюстрированной, каждый ее номер — «толстушка». Но о чем она пишет, к чему призывает? Вот заголовки некоторых ее статей: «Под Рязанью автотрейлер сбил железнодорожный мост…», «…а в Воронеже столкнулись два поезда», «Борис Стругацкий попал в больницу…», «…а «товарищ Сухов» по-прежнему в реанимации», «Дружественный» огонь на поражение», «Парни гламурные, девчонки фигурные!», «Пугачева — моя козырная карта!», «Абдулов и Алферова снова вместе», «Стриженова обиделась на мужа из-за Орбакайте»… И ни строчки о повседневных делах в российской экономике, аграрном секторе. Единственное, на мой взгляд, чтение для души — отрывки из дневника Мустая Карима под заголовком «Год без Мустая», сверстанные на двух полосах, подготовленные сотрудниками региональной редакции «Комсомолки». Но и они, дабы соответствовать общему духу газеты, в анонсе на первой полосе не удержались от экивоков: «Почему Мустай Карим отказался быть депутатом». И уж явное стремление угодить своим московским коллегам из Издательского дома «Комсомольская правда» прослеживается в местных сообщениях «Лифт со школьником загорелся по вине неизвестного хулигана», «Уфимцы отдавали деньги липовому агентству под действием гипноза?»

    Сегодня, наверное, периодическая печать, радио и телевидение не могут прожить без рекламы. А что же она, называющая себя любимой газетой миллионов, рекламирует? Пиво «Белый медведь», водку «Эталон»… А мы недоумеваем, чего это, дескать, страна спивается.

    Нынешняя «Комсомолка» жалеет строчки для сообщений с производственных вахт, строительных площадок, игнорирует человека труда. Но в то же время на целых страницах живописует наряд какой-нибудь эстрадной дивы, смакует подробности жития артистической богемы. Судя по рубрике «Читательский рейтинг», наибольшие отклики вызвали материалы «Рабочие-узбеки убили двоих русских парней», «Лолита планирует родить ребенка», «Школьные пытки попали в Интернет» и т.д. и т.п. Сдается нам, что повествования из производственной сферы тоже могли попасть на страницы сегодняшней «Комсомолки», если бы в них содержалось что-либо «жареное», из ряда громких сенсаций и скандалов. Все остальное для нее неинтересно.

    Так куда же нас пытается завести эта «Комсомолка», какое общественное мнение стремится сформировать? Разве могут возвысить душу сплетни о знаменитостях, погоня за сенсацией? Конечно нет. И разве не бездуховность является причиной возникновения профашистских группировок в стране, победившей фашизм?

    Когда я читал ту «Комсомолку» за 1942 год, испытывал боль за замученных фашистами мирных жителей, жгучую ненависть к врагу, гордость за подвиги советских солдат. Очень хочу, чтобы об этой газете, хотя бы с моих слов, узнало как можно больше людей.



    Источник: © "БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ", 2003

    Ситдиков Ришат

    Ситдиков Ришат, Ришат Ситдиков
    теги: Ришат Ситдиков, татарский писатель
  • Ситдиков Ришат:




  • ← назад   ↑ наверх