• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Раиф Шарафутдинов

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    КНИГА ТРЕТЬЯ

    Chapter XV

    И когда мне становится очень тоскливо, и я уже ничего больше не понимаю, тогда я говорю себе, что уж лучше умереть, когда хочется жить, чем дожить до того, что захочется умереть.

    Эрнест Хемингуэй.

    81

    «18 ноября 1928 года

    Скотту и Зельде Фицджеральд

    Сент Луис.

    Дорогие Скотт и Зельда, поезд взбрыкивает и бросает из стороны в сторону (слава богу, не кренится). Мы прекрасно провели время — вы оба были просто замечательны. Простите мое занудство. Я боялся опоздать на поезд, и мы приехали на вокзал слишком рано. Когда вас задержал фараон, я позвонил со станции и объяснил ему, что ты великий писатель, фараон был очень любезен. Он сказал, что ты тоже сказал ему, что я великий писатель, но что он ни об одном из нас ничего не слышал. Я быстро изложил ему сюжеты твоих наиболее известных рассказов. Он сказал — передаю дословно — «Похоже, он первоклассный малый». Вот как говорят фараоны. Вовсе не так, как в книжицах Каллагана... [Каллаган, Морли — американский журналист, писатель. В 20 е годы работал с Хемингуэем в «Торонто дейли стар». Полин Пфайфер — американская журналистка, вторая жена Хемингуэя]

    Эрнест».

    82

    Я постоянно задумывалась: смущал ли Эрнеста очередной развод, когда он, едва влюбившись, тут же предлагал новому предмету своего поклонения руку и сердце. Похоже, предстоящий развод его не смущал, как и дальнейшая судьба оставшихся без отца детей – материально обеспечены и ладно. По этому поводу, это я сама наблюдала, он мучился только в первый раз, когда женился на Полин Пфайфер. Не удивлюсь, если узнаю, что в тот момент он даже подумывал о самоубийстве. Я была ему чрезвычайно преданной женой. Эрнест, похоже, ценил то, что я поддерживаю его бизнес – дорогостоящее увлечение литературой, причем не приносившее в семейный бюджет никаких дивидендов. Могла обходиться без модных платьев и готовить вкусные обеды, в сущности, из ничего. Но при всем при том, на пару-тройку бокалов «бордо» за столом он мог непременно рассчитывать.

    Сколько себя помню, всегда на женских посиделках сам собой возникал вроде бы шутливый вопрос: в чем отличие кавалера от джентльмена? Глубокомысленный и одновременно смешной вариант ответа находился быстро, например: кавалер никогда не сможет забыть о хороших манерах, а джентльмен может. Хемингуэй, если следовать подобной логике, несомненно входил в когорту джентльменов. Пока мы не разъехались, Эрнест жил с нами обеими одновременно, по-джентльменски предоставив женщинам право самим решать, кто уйдет первой.

    Его постоянные поездки на сафари, задиристость и показная смелость обсуждались во всех салонах и кафе Парижа, причем даже поклонники высказывались в том смысле, что все это лишь признаки панического страха Хема перед смертью. И действительно, Эрнест Хемингуэй в течение всей жизни раз за разом испытывал свою смелость или, возможно, пытался убить в себе отцовскую трусость. Если случая продемонстрировать свою храбрость не представлялось, то он прилагал все усилия, чтобы его найти.

    Эрнест всегда приближал к себе только отчаянных женщин. Например, Джейн Мазон, представительница старинного рода и жена богатого мужа, могла без особого труда взобраться к нему в гостиничный номер по водосточной трубе.

    Друзья отмечали, что и в характерах Полин и Эрнеста постоянно присутствовали, не особенно мешая друг другу в своем противостоянии, два начала: самоутверждение и саморазрушение. В случае с Полин стремления к фатальному концу в решении жизненных проблем, к счастью, не наблюдалось: она скончалась лишь в 1980 году. А вот Хемингуэй довел эту борьбу до логического завершения.

    Марта Джельхорн с легкостью переносила тяготы военной жизни и могла сутками без устали держаться на ногах, отважно карабкаться по скалистым склонам испанских гор. Увидев Марту в деле, Эрнест счел, что именно такую женщину он искал всю предыдущую жизнь. Но проведя после свадьбы на Кубе. всего два месяца, новобрачная вновь бросилась на поиски приключений, на этот раз в далекий Китай. Папа не подал вида, что все опасные авантюры в их семье могут быть инициированы им и только им. Он поехал вслед за Мартой, но им обоим стало понятно, что их скоропалительный брак дал трещину.

    Семейная жизнь закончилась после того, как Марта не учла того, что Папа свирепеет, когда отпускают шуточки в его адрес – он очень любил шутить сам, но юмора по отношению к себе не понимал и не принимал.

    Спустя некоторое время Хем сделал предложение своей последней жене, Мэри Уэлш. Она тоже относилась к категории тех женщин, которые презрительно смотрят на любые проявления слабости. Мэри, как и все предыдущие жены, вскоре поняла, что этот с виду смелый мужчина на самом деле ждет от женщины только одного - заботы. Именно поэтому он и искал жен, способных бороться до последнего. Сам же Хемингуэй, как выяснилось, «был слаб при отборе шайбы», что не позволяло ему резко и безоговорочно аннулировать авансы, данные от широты души или из обыкновенной мужской бравады накануне. Отсюда очередные браки.

    Перепады давления, старые раны и шрамы, полученные в войнах и авариях, отражались на его душевном состоянии. Самое страшное, что он не мог больше писать: диктуя тексты, Эрнест понимал, что это уже не стройные ряды бесконечно нанизываемых друг на друга придаточных оборотов. Прежде удачно подавлявшийся страх перерос в манию преследования.

    Как-то раз Мэри увидела, как Папа методично вставляет в ружье патроны. Приехавший доктор поставил диагноз - паранойя и посоветовал Хемингуэю лечь в клинику, под предлогом лечения повышенного кровяного давления. До рокового утра оставались считанные дни.

    83

    Когда на «Лепольдине» в 1922 году мы прибыли во Францию из Соединенных Штатов и поселились в Париже благодаря рекомендациям Шервуда Андерсона на улице Кардинала Лемуана, то сразу обратили внимание на то, как дружно и сплоченно держится американская колония. К каждому из нас можно было прийти в любой час дня и ночи без предупреждения, и тебе всегда были рады. Я уже немало рассказывала о своем теперешнем муже, весьма достойном гражданине и видном литераторе. Сегодня хочу добавить несколько штрихов к его портрету.

    Возможно, он не был самым частым и самым многословным гостем у нас. Но всегда появлялся с неизменной широкой улыбкой на лице, с литровой бутылкой вина в большой холщовой сумке. Впрочем, сам он не пил совсем, разве что пригубливал. Я это заметила сразу, как и по достоинству оценила его талант, а также реальные перспективы.

    Как кому, а мне нравятся матерые мужчины, а когда я Пола увидела с Хемингуэем рядом, для меня вопросы перестали существовать.

    Когда я захотела узнать о нем подробнее, вот что Пол, не вдаваясь в подробности, рассказал.

    Родился он 14 июля 1887 года в семье Руфуса и Нелли (Скотт) Мауреров. У Пола есть брат Эдгар Ансель 1892 года рождения. Глава семьи был коммерсантом, и когда его дела в провинции пошли плохо, Мауреры была вынуждена в интересах его бизнеса переехать в Чикаго. Таким образом, среднюю школу Гайд-парка он закончил уже в Чикаго, в 1905 году.

    Тогда же он начал публиковать свои стихи, был соредактором школьного литературного журнала. Параллельно он писал короткие информации для «Чикаго Дейли Ньюс». С 1906 по 1908 год Пол посещал лекции в университете штата Мичиган и был редактором ежедневной университетской газеты. Конечно, будучи на таком посту, он когда еще мог выхлопотать себе докторскую степень. Но степени почетного доктора филологии был удостоен лишь в 1941 году.

    8 мая 1909 года он женился на Уинифред Адамс. Вернувшись в Чикаго, Пол поступил в местную «Дэйли Ньюс», в которой в разных должностях работал до 1945 года. Но, что важно, с 1910 года Пол жил в Париже – последовательно был собственным корреспондентом «Чикаго Дейли Ньюс», директором Информационного военного обслуживания, официальным военным корреспондентом, аккредитованным во французской армии на закате Первой мировой войны.

    На основе своего журналистского опыта и поэтических упражнений Пол Скотт издал десятки книг. В 1918 году он получил французский орден Почетного легиона. Маурер первым после ее учреждения был отмечен Пулитцеровской премией за иностранную корреспонденцию, а в 1932 году – журналистской наградой США SDX с денежной премией, которая тогда представляла собой целое состояние - где-то 50-60 тысяч долларов. В том же году они с Уинифред развелись, а 3 июля 1933 года мы с ним женились.

    Понятно, я учитывала и такой фактор, что при взгляде на меня его глаза прямо-таки начинали источать любовь.

    Тем не менее, я ему сказала чуть ли ни в день первой близости, что ему повезло, что в нашем с Хемингуэем доме появилась Полин.

    - Иначе бы тебе не видать меня, как собственных ушей, дорогой, несмотря на твою красноречивую молчаливость, - со смехом сказала я.

    Сказывался ли наш вполне приемлемый для супружеской пары возрастной баланс, но мне было, оказывается, комфортнее находиться рядом с этим пожившим уже, рассудительным мужчиной, чем с гиперсексуальным юношей, готовым задрать тебе юбку в самый неподходящий момент.

    Как стало ясно позже, при всех успехах на этом поприще, журналистика для Маурера являлась любовницей, а любимой женой, возможно даже более любимой и лелеемой, нежели я, была поэзия. Где-то в 1950-х годах журналистика была заброшена, и Пол Скотт полностью погрузился в поэзию.

    - Знаешь, скольких поэтов я видела на Монпарнасе? – напомнила я однажды, немного перебрав при дегустации запасов наших подвалов. – Можно было выбрать и покрасивее, и помоложе, и поталантливее.

    Пол Скотт стал основателем и руководителем всевозможных поэтических обществ и школ национального масштаба. Губернатор штата Нью-Хемпшир Джон Кинг совместно с общественными организациями в сентябре 1968 года проголосовали, чтобы назвать Маурера первым Лауреатом Поэзии Нью-Хэмпшира пожизненно. Фраза из ответного слова Лауреата как можно лучше характеризует его: «Приговор к пожизненному заключению довольно жесток, если учесть, что мне сейчас всего только 82 года, и имеются все возможности промучиться в этой ответственной должности следующие 50 лет. Но хорошее поведение – это реальный путь для сокращения срока».

    Срок пребывания Маурера в звании первого Лауреата Поэзии Нью-Хэмпшира был, к сожалению, короче, чем он предполагал.

    84

    Буквально накануне смерти Пола я навестила его в Южной Каролине с тем, чтобы потом вместе уехать с курорта домой. Пол чувствовал себя превосходно и выглядел соответственно. Никто не признал бы здесь в нем великого поэта и неистового репортера. Он был как бы слепком представителя викторианской эпохи с неспешным и размеренным течением жизни. Меня это развеселило, и я сказала:

    - Эй! Давно хочу спросить, старый ковбой: а с чего ты, обремененный семьей человек, вдруг решил отбить супругу у коллеги Хемингуэя? На приключения потянуло или, как говорится, седина в голову...?

    В принципе, вопрос был шутливым и задан был именно таким тоном, но Пол Скотт вдруг поднялся и произнес торжественно:

    - Я с самого начала ждал этого вопроса.

    - Так ответь, - произнесла я, продолжая улыбаться. Я уже решила, что происходящее имеет какую-то зловещую подоплеку и приготовилась к самому худшему.

    - Помнишь Элеонору Саймон?

    - Нет, - сказала я растерянно.

    - Библиотекарь из Вашингтона. Когда вы со строгой своей мамашей в 1908 году возвращались из Европы, то на пароходе познакомились с Саймонами. Тетя Элеонора еще намеревалась пристроить тебя куда-то в Вашингтоне учиться музыке.

    - И какова их дальнейшая судьба? - спросила я, еле сдерживая волнение – так много надежд я связывала тогда с предложением миссис Саймон. Но не сбылось...

    - А как по твоему? Больше 60 лет прошло с тех пор. Это тебе, молодой, всего 80.

    - А ты кто этим Саймонам? И вообще, откуда знаешь все обстоятельства этой истории в океане?

    - Так я плыл с вами. Я стеснялся своей полноты и все время держался особняком. Мне не было скучно – я писал стихи. В основном, они были посвящены тебе, девочке с золотыми волосами.

    - Я считала, что ты их сын!

    - Тетя Элеонора, если была возможность, всегда скрывала, что она бездетна.

    - Ты говоришь о склонности к полноте. Но я никогда не наблюдала в тебе чрезмерного веса.

    - Диета и физические нагрузки. Я научился сочинять стихи во время бега. Думаю, что здесь свою роль сыграло и ощущение безответной любви. У тети Элеоноры был твой адрес. Пару лет я писал тебе письма, которые скапливались у меня в столе. В конце концов я попросту сел на поезд и постучался к вам. Тебя дома не оказалось, а твоя мать встретила меня очень неприветливо...

    - Она со всеми молодыми людьми была неприветлива.

    - Кто-то из домашних сказал мне, что у тебя есть теперь молодой человек, учитель музыки Харрисон Уильямс. Ничего удивительного, столько времени прошло... И я уехал назад, домой. Я был очень неуверенный в себе молодой человек. Вначале это даже мешало моей журналистской карьере.

    - Но вскоре ведь ты женился на Уинифред.

    - Она была внешне очень похожа на тебя.

    85

    - Я разгадал истоки необычного и такого притягательного стиля молодого Хемингуэя, - сказал тогда в Бофорте, Южная Каролина, Пол Скотт Маурер – Это была самотерапия, заклинание неких демонов, о влиянии которых на себя юный Эрни догадывался.

    Я удивилась проницательности Пола. Я вспомнила гнетущую атмосферу хемингуэевского дома в Оук-Парке, где Эрнест провел детство, откуда неудержимо после стремился убежать. Но куда денешься от влияния генов, доставшихся от родителей? От привычек, впитанных с молоком родной матери?

    И все же я прошептала то, что было продиктовано моим уже неувядающим материнским инстинктом:

    - Но не могла же родная мать вредить собственным детям! Она скорее пожертвовала бы собой!

    - Если бы человеку было дано знать, сколько и чего вытеснено в его подсознание!

    Да, вспомнила я, Хемингуэй интуитивно ощущал зловещую роль мамаши Грейс в своей судьбе. Привычно демонстрируемое ею разочарование несостоявшейся певицы Метрололитен Опера определило неприязнь Эрнеста к проявлениям артистизма и интеллектуализма.

    Хемингуэй не любил ее и боялся. Он никогда ни устно, ни письменно не выражал не только любви, но даже простой признательности к ней. Во многих произведениях писателя образ матери, а нередко и просто женщины, представляет собой некую разрушительную силу.

    Насколько далеко зашел конфликт с матерью, видно из простого житейского факта: когда мать в 1951 году скончалась, прославленный сын не приехал на похороны.

    Психоаналитики утверждают: ребенок, вырвавшийся из-под опеки деспотичной матери, навсегда сохраняет в душе отпечаток ее давления - и из духа противоречия стремится найти подругу жизни, по отношению к которой он мог бы быть и супругом-повелителем, и маленьким сыном, прячущим голову в мамины коленки. Не случайно, в молодости Хема гораздо сильнее привлекали женщины старше его. И, должно быть, чтобы уравновесить разницу в возрасте со своими избранницами, он стал именоваться Папой, чем вызвал негодование даже Папы Римского.

    Только третья и четвертая жены-журналистки Марта Джельхорн и Мэри Уэлш, были заметно моложе Хемингуэя. С Мэри Хемингуэй сочетался браком весной 1946 года. Здесь уже Эрнест сам выступил в роли разлучника: Мэри Уэлш была замужем. Это оказался самый продолжительный семейный союз в его жизни – полтора десятка лет.

    Перевалив на шестой десяток и будучи уже четырехкратно женатым, Хемингуэй попытался показать, что есть еще порох в пороховницах. В Венеции в 1949-м он увлекся 19-летней Адрианой Иванчич, полуитальянкой-полухорваткой; в 1959-м, купив дом в Кетчаме, штат Айдахо, пригласил секретаршей 20-летнюю студентку Валери Банби-Смит. Но мудрая Мэри сумела разрулить ситуацию.

    - Если глубоко вникнуть в его характер, то Хемингуэй представляется нравственным уродом, - безжалостно продолжал Пол Скотт Маурер - В раннем детстве, до шестилетнего возраста, мать одевала Эрни как девочку. Понятно, что это дезориентировало мальчика при его самоидентификации.

    Проявления навязанного мамой в детстве комплекса прошли через всю жизнь Эрнеста Хемингуэя. Тебе, наверное, не нужно подробно рассказывать о формах его проявления? - Пол с заговорщицкой усмешкой взглянул на меня. - И в его творчестве таких примеров найдешь немало.

    - Это прежде всего Джейк Барнс из романа «И восходит солнце», - подсказала я для того, чтобы показать, что мне памятны обстоятельства создания этого произведения, и чтобы таким образом закончить не совсем приятный для меня разговор. Следующим этапом этих откровений, я знала, будет сублимация отцеубийства, выражавшаяся в пристрастии Хемингуэя к корриде и охоте на крупного зверя.

    - Похоже, он, пока был жив, искал смерти, - продолжала я. – Он был охвачен интересом к насильственной смерти, постоянно подвергал свою жизнь опасности. На этом человеке буквально не было живого места. В юности он сбежал из дома на войну и получил 227 осколков и полуоторванную ногу. Затем были тяжелые инфекционные заболевания, три автомобильных аварии, две авиакатастрофы. Он перенес шесть травм одной только головы. Он был и до конца остался подростком, патологически фиксированным на необходимости доказать свое мужество.

    - Это была месть кармы, как это называется в буддизме. Ты забыла, что такая фиксация не только в конце концов погубила его жизнь, что ничего не добавляет, согласись, к его частной биографии, но и сильно повредила его литературе. В большой мере это относится к роману «По ком звонит колокол», считающемуся одним из самых высоких достижений Хема. А ведь изображение Хемингуэем Гражданской войны в Испании ничем не отличается от прочих композиционных наборов автора, в число которых входят лагерно-охотничья жизнь, выпивка и женщины. Вот начало одного из внутренних монологов Роберта Джордана: «Кто бы мог представить себе, что здесь найдется виски, думал он. Но если уж на то пошло, так единственное место во всей Испании, где можно рассчитывать на виски, - это Ла-Гранха. Но каков Эль Сордо - мало того, что расстарался достать бутылку виски для гостя-динамитчика, он еще не забыл захватить ее с собой и оставил здесь. Это у них не простая любезность!»

    Если смотреть непредвзято, то, «По ком звонит колокол» очень наивная книга. Ее трагизм - наигранный, неврастенический, он не может быть характерен для автора, прошедшего с боями по испанской земле. Напомню, что такую оценку дал роману русский диверсант Ксанти, который был прообразом Роберта Джордана.

    86

    - Бытует мнение, что несчастливые браки с Мартой и Полин объединяла одна причина: Хемингуэй женился по расчету, - сказал неутомимый Пол Скотт. – А почему распался ваш брак с Эрнестом? Я никогда тебя об этом не спрашивал, но вряд ли все дело в Полин. Скорее, рассыпались под напором реальности воздушные замки, которые вы воздвигли.

    Деликатно выразился Пол Скотт, черт бы его побрал, ничего не скажешь. Не нужно, однако, забывать, что неврастеник Эрнест Хемингуэй был действительно мужественным и готовым на жертвы человеком, подумала я.

    - Нельзя валить все в одну кучу, - произнесла я, помолчав.- Наверное, в чем-то была виновата и я.

    Все-таки Эрни думал не только о своем сочинительстве. Когда транши с моих счетов в американских банках иссякали, а газетные труды, как обычно, не приносили достаточно денег для содержания семьи, Эрнест, вспомнила я, подрабатывал как спарринг-партнер у боксеров-профессионалов. Дельные тяжеловесы в Европе всегда ценились, и ему довелось противостоять на ринге знаменитостям: чемпиону Европы Жоржу Карпантье, первой перчатке Британии Тому Хини.

    Потом он говаривал: «Бокс научил меня никогда не оставаться лежать, всегда быть готовым вновь атаковать. Атаковать быстро и жестко, подобно быку».

    - Когда ему позволяли средства, Хемингуэй писал, ловил рыбу, охотился в Африке, путешествовал, - в тоне Пола мне почудилась капля ехидства. - Африканские сафари увлекали Эрнеста не меньше океанских вылазок. Виллу «Вихья», как живописали посетившие ее журналисты, украшали охотничьи трофеи: множество чучел птиц; шкуры льва, тигра, пантеры, еще каких-то зверей; неимоверной величины рога, голова слона. Все было добыто, о чем непременно упоминалось, собственноручно, и хозяин не забывал историю каждого экспоната. С гордостью демонстрировалось чучело льва, застреленного бесстрашной Мэри. Правда, лев был очень старый и, должно быть, немощный...

    - Когда Хемингуэй перестал искать приключений, - Пол опять раскурил сигару, - они сами посыпались на него – череда авиа- и автокатастроф выбила его из колеи. У него опять начало портиться зрение, он страдал от головных болей.

    - Но в более или менее сносные дни, несмотря на протесты докторов, Эрнест работал – в 1952 году выходит в свет повесть «Старик и Море», за которую он получил Пулитцеровскую и Нобелевскую премии. Это была вершина творчества – превзойти себя самого он уже не мог, - напомнила я. - Теперь это превратится в цель для писателей будущего.

    Пол направился в подвал за очередной емкостью калифорнийского. Когда он вернулся, я делала вид, что клюю носом и ожидаю только предложения идти в постель. Но Пол не захотел обратить внимание на мое состояние.

    - Хемингуэй успел написать и отредактировать книгу воспоминаний о Париже 1920-х годов «Праздник, который всегда с тобой». С тобой! – он, взглянул на меня. - Но с осени 1960 года у него началось психическое расстройство, появились устойчивые галлюцинации. Даже в моменты просветления сознания он не мог работать – не только буквы, но и мысли расползались, превращались в кашу, - на глаза Пола набежали слезы. Он плакал, из жалости к Эрнесту, а может быть и к себе. Только теперь я увидела, какой он у меня старый.

    - Хемингуэй испытывал необъяснимую привязанность к домашним кошкам. В 1957 году на его вилле в особом помещении жило 57 животных: 43 взрослых и 14 котят. Он ввел традицию давать клички, непременно содержащие звук «С» - якобы особо любимый мяукающим племенем. Весь кошачий выводок писателя имел особенность - по 6 когтей на лапах. Первый такой кот был подарком от приятеля-капитана дальнего плавания. Хозяин закрепил в потомстве эту черту и гордился выведенной породой. Усопшие меховые домочадцы хоронились на особом кошачьем кладбище - прямо под дверью столовой, - пересказала я вычитанное в каком-то журнале.

    Само собой пришло в голову сопоставление: Мэри Уэлш – «Кровавая Мэри». Открытие заставило меня сесть на кровать. К «Кровавой Мэри» Эрнест испытывал пристрастие с давних пор, и именно этот коктейль, состоявший в основном из водки и томатного сока, сгубил его. В «наше время» ежевечерней нормой были 12 фужеров «Кровавой Мэри». Потом здоровье сдало. Как писала Мэри, обследование 1956 года ужаснуло медиков: кровяное давление 210/105, двойной уровень холестерина, больные печень и почки, признаки диабета. Приговор врачей был строг: диета, абстиненция, воздержание во всем. Жизнь без экзотических яств, алкоголя и секса утратила яркость красок...

    Врачи отметили еще один, коварно подкравшийся недуг: МДП - маниакально-депрессивный психоз. Скрытное лечение с применением электрошока лишь усугубило болезнь. Хемингуэй уже не мог работать...

    А тут еще победоносная кубинская революция 1959 года. Из-за барбудос во главе с Фиделем писатель лишился обжитой виллы с парком, библиотекой, коллекциями. Была потеряна и обожаемая яхта «Пилар»...

    Chapter XVI

    Что мешает писателю? Выпивка, женщины, деньги и честолюбие. А также отсутствие выпивки, женщин, денег и честолюбия.

    Эрнест Хемингуэй.

    87

    «13 сентября 1929 года

    Скотту Фицджеральду

    Андей, Франция

    Дорогой Скотт, отвратительное состояние депрессии, когда терзаешься, хорошо ли, плохо ли ты написал — это и есть то, что называется «награда художнику».

    Бьюсь об заклад, все получилось дьявольски хорошо. И когда ты собираешь вокруг себя этих слезливых пьянчуг и начинаешь плакаться, что у тебя нет друзей, ради бога, внеси поправку. Если ты скажешь, что у тебя нет друзей, кроме Эрнеста — паршивого короля романов с продолжением, — то и этого будет достаточно, чтобы их разжалобить.

    Ты не выдохся и знаешь еще предостаточно, и если тебе кажется, что запас твоих жизненных познаний иссякает, рассчитывай на старину Хема. Я расскажу тебе все, что знаю: кто с кем спал и кто раньше или позже женился — все, что тебе потребуется...

    Летом неохотно работается. Нет ощущения приближающейся смерти, как это бывает осенью — вот когда мы беремся за перо. Пора расцвета проходит у всех — но мы же не персики и это не значит, что мы гнием. Обстрелянное ружье делается только лучше, равно как и потертое седло, а уж люди тем более. Утрачивается свежесть и легкость, и кажется, что ты никогда не мог писать. Зато становишься профессионалом и знаешь больше, и когда начинают бродить прежние соки, то в результате пишется еще лучше.

    Посмотри, что получается на первых порах: творческий порыв, приятное возбуждение — писателю, а читателю ничего не передается. Позже творческий порыв иссякает, и нет того приятного возбуждения, но ты овладел мастерством и написанное в зрелом возрасте лучше, чем ранние вещи...

    Просто нужно не отступать, даже когда совсем скверно и не ладится. Единственное, что остается, если взялся за роман — это во что бы то ни стало довести его, проклятого, до конца. Мне бы хотелось, чтобы ты в материальном отношении зависел от этого или других романов, а не от треклятых рассказов, потому что они опустошают тебя и в то же время служат отдушиной и оправданием — треклятые рассказы...

    Черт возьми! У тебя больше материала, чем у кого либо, и тебе это больше по душе, и, бога ради, не бросай, закончи роман и, пожалуйста, пока не закончишь, не берись ни за что другое...

    Писать рассказы — вовсе не значит продаваться, просто это неразумно. Ты мог и по прежнему можешь достаточно зарабатывать одними романами. Чертов ты дурак. Продолжай, пиши роман...

    ...Если письмо получилось занудным, то только потому, что меня ужасно расстроило твое подавленное настроение, и я чертовски люблю тебя, а когда начинаешь рассуждать о работе или «жизни», то это всегда ужасно банально...

    Полин шлет поцелуй тебе, Зельде и Скотти.

    Всегда твой Эрнест».

    88

    Свое шестидесятилетний юбилей Хемингуэй отпраздновал в особняке под Малагой, повеселившись вовсю. Он отстреливал пепел с сигар, которые его приятели держали в зубах, с удовольствием потчевал гостей экзотическими блюдами и винами, от которых ломился стол. Казалось гостила вся округа, даже пожарные, которых вызвали соседи, испугавшись небывалого фейерверка. Потом были устроены гонки по улочкам предместья. Все понадеялись, что писатель пошел на поправку.

    А через год у Хемингуэя сильно ухудшилось зрение. Он не мог сомкнуть глаз из-за ночных кошмаров. По возвращении в Кетчам появились и другие тревожные симптомы. Эрнест уверял всех, что за ним следят ФБР и налоговая полиция, что его собираются арестовать.

    Однажды его охватил ужас от того, что он будто бы разорен. Мэри, при нем позвонила в банк в Нью-Йорке, чтобы убедить его в том, что его счет полон. Хемингуэй не желал признавать себя душевно нездоровым и обратиться к специалисту. Он считал, что только усилием воли он сам может себе помочь. Наконец Мэри уговорила его лечь под чужой фамилией в клинику Мэйо в Рочестере под предлогом лечения гипертонии, которой он давно страдал. Весь город состоит из всемирно известной больницы и многочисленных гостиниц вокруг, где живут родные и близкие пациентов. Мэри сняла комнату в отеле и каждый день навещала мужа.

    Однако газетчики узнали о том, что Папа Хем не на шутку болен. Состояние его не улучшалось, и врачи решили, что домашняя обстановка пойдет ему на пользу. В Кетчаме он пытался продолжить работу над книгой парижских воспоминаний, но ничего не мог из себя выжать.

    - Это потрясающая книга, я знаю, как все должно быть, но у меня ничего не получается, - возмущался Хемингуэй. Он обвинял врачей и Мэри в том, что они загубили его талант, говорил, что предпочитает быть психом и уметь писать, чем быть как все. Когда от него потребовалось написать предисловие из нескольких строчек для публикации одной старой книги, он тщетно пытался связать слова в предложения, плакал. В конце концов, через две недели с помощью Мэри все же сочинил требуемый текст.

    Как мне сообщила Мэри, параллельно готовятся к изданию еще несколько книг. Действие одной из них открывается в Кении, в день, когда близкий друг Хемингуэя, легендарный охотник Поп, оставляет его ответственным в лагере. Тем временем, среди различных племен усиливаются напряженные отношения и не исключено нападение на охотников. Хемингуэй вынужден принять на себя роль лидера и одновременно помочь Мэри преследовать Великого Льва, которого она настроена убить перед Рождеством. Мастер воссоздания имевших место на охоте острых ощущений и сердечных отношений с африканскими соседями, Хемингуэй складывает, богатую юмором и описаниями красот пейзажа мозаику рассказа.

    - Тебе что-нибудь приходилось слышать, милый, о фактически целиком написанной новой книге Эрнеста о его африканских приключениях?

    - Я считаю, что в эту книгу должна войти новость, о которой наш нобелевский лауреат сам заявил еще в сентябре 1955 года – мол, в Кении, у 18-летней Дэббы из племени Вакамба, у него родился сын.

    - По-твоему это правда? - спросила я с улыбкой..

    - Теперь об африканском потомке Хемингуэя могут сказать что-то определенное лишь Небеса.

    - Я о другом. Любил ли Эрнест кого-либо из приписываемых ему женщин по-настоящему?

    - Я думал об этом и пришел к выводу, что Хемингуэй любил только себя и... - совсем как драматический актер Пол Скотт выдержал паузу, - кинодиву Марлен Дитрих. Кстати, их первая встреча произошла тоже на пароходе, пересекающем Атлантический океан.

    - Ты же говорил, что у Дитрих большая неувядающая любовь с Ремарком, даже рассказывал подробности...

    - Сама Марлен не скрывает, что у нее были сотни, а может, тысячи избранников. Ее любимое изречение: «Я могу быть с разными мужчинами, но сердце свое отдам лишь одному».

    Наутро мы с Полом Скоттом выехали домой, чтобы к вечеру оказаться на месте. В салоне «боинга», следовавшего в Нью-Йорк, ровно гудел кондишн, было прохладно. Потом до Чокоруа нас должно было добросить такси. Пол Скотт был оживлен, много говорил о Хемингуэе, о Марлен Дитрих, о необходимости поскорее избавиться от рукописи, хранящейся в отрогах Австрийских Альп.

    - Не сочти это за бред выжившего из ума старика, но ты не можешь быть спокойна, пока над вашей семьей довлеет ее энергетика. Сколько лет прошло с войны, а Джек все никак не может полностью оправиться после ранения, нанесенного ему в тех горах. И необходимо застраховать дочерей Джека, Мэриэл и Марго, мечтающих о тернистой карьере кинозвезд от воздействия «дедушкиного микроба».

    Внезапно Пол умолк – как оказалось, навсегда. Он скоропостижно скончался 7 апреля 1971-го на 84 году жизни от жестокого сердечного приступа – сказались резкие колебания артериального давления при снижении машины.

    К этому, наверное, я никогда не смогу привыкнуть.

    89

    Прежде, еще при жизни Пола, мы посещали Париж каждое десятилетие. Привычно ворча друг на дружку, мы бродили по знакомым улицам Монпарнаса. Но хотя Пол свою молодость да и зрелые годы провел именно на этих холмах, у нас, у каждого, был свой Париж. Должно быть, сказывалась разница в возрасте – не моя с Полом, а Хемингуэя с ним. Когда они впервые встретились, Эрнест был начинающим репортером, а Пол – признанным мэтром.

    Хемингуэя нет на свете уже десять лет, по Полу Скотту Мауреру я еще ношу траур. Наверное, скоро придет и мой черед покинуть этот мир.

    Хемингуэй явно не прожил отведенное ему Господом. Наверное, мы, находившиеся рядом, как водится, даже не попытались уберечь свое национальное достояние.

    Будь бережна к своим сыновьям, Америка!

    За считанные часы я пересекла Атлантику на «Конкорде» компании «Эйр-Франс» и перенеслась из Нью-Йорка в аэропорт имени Шарля де Голля в Париже. Мне не требуется гид, но чтобы обеспечить круглосуточное внимание к себе в течение этой пары дней я приобрела личный тур.

    Любовь к тому или иному городу, обусловлена чувствами, которые, живя в нем, довелось испытать. Мне не надо искать собственный след на улицах Парижа и полвека спустя. В это первое утро моего пребывания здесь я одна-одинешенька просто поворачиваю направо из дверей гостиницы и утыкаюсь в ближайшую забегаловку. Теперь это бар «Динго». Получается, буквально двадцать ярдов ходу до памятного «Венецианского Трактира» с его стенами, украшенными гондолами, палаццо и видами Большого Канала, где барон Франкетти приветствовал нас с одного из балконов.

    Но фактически ароматный кофе-эспрессо связывает Венецию, Хемингуэя и Париж. Ведь когда-то, именно здесь Эрнест познакомился со Скоттом Фицджеральдом и принстонской звездой бейсбола Данком Чаплином.

    Я опускаю свою булочку в кофе со взбитыми сливками, закрываю глаза в попытке добиться некоего психического единения между непосредственно мной и двумя из наиболее знаменитых американских писателей столетия – и Данком, разумеется - но все, чего я добиваюсь, это бронхиального рева кофеварки и требования подвинуться, поскольку, оказывается, я здесь сижу уже двадцать минут, а вокруг меня собралась очередь жаждущих занять мое место. Но все обращения в мой адрес предельно корректны: слава Богу, несмотря на все катаклизмы ХХ столетия, женщина в трауре по-прежнему может рассчитывать на внимание и сочувствие как раз в то время, когда она в них нуждается.

    Наша квартира нынче опять занята американцами – как и в двадцатые годы. Макс и Эдвард ее полновластные владельцы. Они дружелюбны, но их немного утомляют частые визиты поклонников Хемингуэя. Приблизительно две-три дюжины групп звонят в дверь каждую неделю.

    Хозяева позволяют мне войти и осмотреть крошечное пространство, над которым, кажется, не властно время.

    Признаюсь, я несколько была шокирована, когда узнала, что эта собственность выставлена на продажу. Один миллион франков. Или 100 000 £, или $180000. Хотя, обязана напомнить, что это - не больше, чем комната, продолговатая и весьма тесная, с крошечными кухней и ванной. Поэтому, получается, единственным реальным признаком былого присутствия здесь Хемингуэя является запрашиваемая цена.

    Надо сказать, городской пейзаж, который Хемингуэй приводит в таких отвратительных деталях в первой главе «Праздника...», не мог за это время очень измениться. Окружающие корпуса имеют по возрасту не так уж много лет, но те, что под нечетными номерами, будто стоят в наклон друг к другу, как будто устали от вертикального положения. Это те же самые здания, которые я видела когда-то. За углом, на рю Декарт, по-прежнему принимает клиентов на сутки гостиница, настенная мемориальная доска на которой оповещает о том, что здесь умер Верлен, и в которой Хемингуэй снимал каморку для работы. Меня немного задевает то, что сведения о Хемингуэе изобилуют неточностями.

    Но, понятно, масштабные изменения в окружающей обстановке не могли не произойти за пятьдесят лет. Где когда-то доились козы, сейчас автомобильная стоянка за $150 в месяц. А кафе «Для любителей», которое Хемингуэй любовно обозначил «выгребной ямой улицы Муфтар», является ныне приличным заведением, полным студентов, туристов и просто зевак.

    90

    Парижское метро – лучший способ передвижения. А если вы желаете без помех посетить хемингуэевские места, более удобного вида для этого еще не придумано. Я обожаю парижскую систему метро, я испытываю прямо-таки нежность к Métro, потому что меня с некоторых пор стали завораживать так поэтически звучащие наименования станций. Я даже решила их коллекционировать. Вот на линии 7 станция Daubenton, что произносится как dobata – или примерно так. Познавательная информация всех видов изобилует в Париже, и в течение секунд, которые поезд стоит на станции, я узнаю, что Луи Жан Мари Добата, натуралист, профессор, член французской Академии наук, жил с 1716 по 1800 годы.

    На прилавках торговых точек улицы Муфтар – непременно экземпляр «Праздника...», хроника парижских дней Хемингуэя, 30 лет его творческой деятельности - обязательный набор для паломников. Сразу начинаешь сознавать, что истоки биографии писателя надо искать именно тут, среди этих замечательных узких, переполненных рыночных улочек. Трудовое средоточие и к тому же туристское гетто.

    Чтобы продлить удовольствие от впечатлений от рю Муфтар, сворачиваю налево, к основанию холма с церковью Сент-Медер, которая имеет необычную конструкцию из рифленых колонн внутри. И, говорят, была какое-то время связана с «судорожными» - не группой поддержки Элвиса Пресли, а с протестантской истерикой. Кто-то и вправду не сомневался, что различные чудеса произошли здесь.

    Напротив церкви старый дом с нарисованным фасадом, изображающим эпизоды истории страны. А для меня Франция начинается с уличного рынка Муфтар, потому что здесь утром будоражат ноздри запахи новоиспеченного хлеба, свежего сыра, крепкого кофе, жареного цыпленка, миндаля, трав, колбас, моллюсков – всего того, что у среднего француза вызывает ряд ощутимых обонятельных оргазмов.

    Дальше, по круто скошенной булыжной мостовой поднимаюсь на холм, где разместилось кафе «Ле Муфтар». Это скромное, простое, управляемое одной семьей и поэтому очень хорошее место. Сидя здесь за чашечкой кофе, удобно наблюдать людские приливы и отливы, скрытые от стороннего взгляда потоки жизни рынка.

    91

    Мимо вереницы баров, клубов и недорогих греческих ресторанов выхожу на площадь Контрэскарп, ту самую, где обосновалось посещенное мной ранее кафе «Для любителей», обрисованное Хемингуэем как «выгребная яма улицы Муфтар» и которое даже он избегал. Теперь здесь кафе «Пивная кружка», веселое, даже бесшабашное место, популярное у студентов ближних лицеев. Я слышала там, как группа французских девочек пела потрясающую по гармонии версию «Happy birthday».

    Направо от кафе - улица Кардинала Лемуана, где на третьем этаже мы с 22-летним Хемингуэем нашли нашу первую парижскую квартиру. Он вспоминал позже, что там из удобств имелись только холодная вода и клозет без сидения на каждом этаже. «Эти уборные соединялись с выгребными ямами, содержимое которых перекачивалось по ночам в ассенизационные бочки». Туалет в квартире есть, но это удовольствие оценивается на рынке услуг теперь в 1 миллион франков.

    Хотя Хемингуэй был командирован в Париж как журналист «Торонто Стар», он готовился стать настоящим писателем, и, чтобы работать, он снял как уже говорилось, комнату в гостинице на рю Декарт, 39. Эрнест ежедневно, зимой и летом, поднимался на верхний этаж. Часто - с вязанкой хвороста, чтобы разжечь огонь в холодные зимние дни. Там он и написал рассказ о Северном Мичигане.

    В «Празднике...» писатель вспоминает «о славном кафе на площади Сен-Мишель». На обратном пути сегодня я постараюсь заглянуть и туда, где, хочется верить, еще теплится дух великих предшественников, таких, как Вольтер, Руссо, Виктор Гюго и Золя, который, наверное, вдохновлял Эрнеста. Исчерпав все способы избежать людных магистралей, оказываюсь перед необходимостью пройти шумным бульваром Сен-Мишель. Поворачиваю направо к Сене и стараюсь высмотреть «славное кафе» Хемингуэя. Но на месте кафе, где

    Хемингуэй писал, выпил рюмку рома «сент-джеймс» — необыкновенно вкусного в тот холодный день, попался на глаза симпатичной девочки и затем попросил, чтобы принесли дюжину португальских устриц и полграфина сухого белого вина, сегодня поднялись огромные столовые, книжные и сувенирные магазины. Громадный город требует для своего нормального функционирования современной транспортной инфраструктуры, и она находится ныне в окрестностях прославленного Хемингуэем приятного кафе – уютного, чистого, теплого. Окрестности сохранились, самого кафе уже нет.

    В 1924 году мы переселились в сказочно недорогую квартиру по адресу Нотр-Дам де Шан, 113 над самой лесопилкой. В настоящее время это здание представляет собой покрытый бетоном блок - часть Эльзасской Школы. Надо отметить, то сейчас во Франции, как грибы, растут новые школы и колежи, и если вы хотите встретиться с Францией будущего, вам необходимо забрести в полдень в любое кафе и убедиться, что все они заполнены студентами.

    А рядом располагалась пекарня, и Хемингуэй не забывал регулярно заглядывать туда через черный ход, который выходил на бульвар Монпарнас, и брал там хороший хлеб, который пахнет духовками и противнями. Если тщательно оглядеться, то можно обнаружить короткую крутую лестницу, которая все еще ведет в булочную, где выпечка и всевозможные печенья так хорошо пахнут, что не мудрено испытать искушение купить один из этих искусно изготовленных багетов и разделаться с ним, не откладывая, в каком-нибудь укромном уголке Люксембургского сада.

    Отелю «Венеция» сужено было скрывать супружескую неверность Эрнеста мне с Полин, которая в конце концов, в 1927 году стала второй миссис Хемингуэй. А первая миссис Хемингуэй, то есть я, вместе с маленьким сыном переехала в скромный отель «Бевуа» – как раз через дорогу, если ориентироваться на статую маршала Нея от знаменитого кафе «Клозери де Лила». В «Клозери», конечно, приятно провести время, но если становится необходим более дешевый ресторан, надо повернуть направо из «Клозери» и следовать по бульвару Монпарнас, пока не окажешься в центре известных благодаря Хемингуэю классических баров, таких, как «Ротонда», «Дом», «Куполь». А пройдя мимо них, вы встретите бар «Динго». Так теперь называется «Венецианский Трактир», хотя кулинария в нем остается итальянской, но, понятно, это уже далеко не то место, где Хемингуэй встретился в первый раз со Скоттом Фицджеральдом и двумя английскими аристократами, ставшими прообразами персонажей романа «И восходит солнце» - книги, с которой началась всемирная слава Хемингуэя и Парижа, открытого Хемингуэем.

    92

    В парижский период в нашей семье появился сын Джек. Мы обосновались на Монпарнасе, в центре сообщества экспатриантов. Хемингуэй здесь издал сборники «Три рассказа и десять стихотворений», «в наше время» и первые два свои романа: «Вешние воды» и «И восходит солнце». Герой второго романа сразу же был идентифицирован с автором, и тот, возможно небезосновательно, приобрел славу прожигателя ночной парижской жизни.

    Хемингуэй покинул Париж в 1929 году и в составе передовых отрядов союзных войск возвратился в 1944-м, в дни освобождения города от нацистской оккупации. Во главе группы бойцов французского Сопротивления, именовавших своего командира не иначе, как «полковником», Хем блестяще осуществил операцию по захвату винного подвала отеля «Ритц», позже вошедшую во все официальные и неофициальные биографии писателя.

    Следую по улице де ля Юшет на восток и через понтонный мост попадаю на рю де ля Бушери, где нахожу окруженный неровным частоколом строений шестнадцатого столетия знаменитый книжный магазин «Шекспир и Компания». Понятно, это уже совсем не та лавка, которой управляла Сильвия Бич в 1920-х -1930-х годах, и где Хемингуэй, Джойс, Генри Миллер, Эзра Паунд и другие были постоянными читателями. Однако нынешний владелец Джордж Уитман продолжает традицию индивидуального обслуживания. Он работает, обставленный полками и стеллажами с книгами, сохраняющими, на первый взгляд, из-за своей перегруженности довольно неустойчивое равновесие.

    - Вы кто? – спрашивает мистер Миллер без обиняков.

    - Я Хэдли, - отвечаю так же просто. Уточняющих вопросов нет – только слова сочувствия по поводу траура.

    Незаметно пришло время чая. Мистер Миллер сказал, что считает правилом угощать клиентов.

    За чаем мистер Миллер расспрашивал о Сильвии Бич, о ее знаменитом окружении. Рассказал о последних сплетнях, касающихся творческого наследия Эрнеста, об афере, целью которой будто бы является присвоить права наследников Хемингуэя.

    - Никто не станет разносить сплетни, если их некому слушать, - наверное, не совсем тактично брякнула я.

    - У меня имеются сведения о том, что в игру уже вступили профессиональные мошенники, которые хотят использовать не до конца понятную до сих пор историю с пропавшим в декабре 1922 года на Лионском вокзале Парижа чемоданом со всеми ранними рукописями Хемингуэя. – Теперь уже мистер Миллер понял, что сам оказался не совсем тактичным. Должно быть, чтобы поправить положение, он пустился уточнять:

    - В частности, планируется написать несколько произведений в стиле раннего Хемингуэя, чтобы представить их как рассказы из пропавшего чемодана. С помощью этой аферы злоумышленники намереваются заработать много денег. Возможно, вы по этому поводу в Париже?

    - Вроде нет, - я неопределенно пожала плечами. – И не ностальгия привела меня во Францию: Париж и Монпарнас далеко уже не те.

    Я посмотрел по сторонам, мистер Миллер пододвинул пепельницу. Я была уверена, что мои слова будут с точностью воспроизведены в сегодняшних вечерних газетах. И не ошиблась.

    Похоже, перемены коснулись и воров в законе, подумала я за ужином. В свое время я была знакома с несколькими гангстерами и обнаружила, что их правила и принципы часто в какой-то мере совпадали с моими. Но теперь их усилиями проблема пропавшего чемодана может быть вновь реанимирована. Поэтому тем более я должна стать более осмотрительной и поторопиться с осуществлением своих намерений.

    Chapter XVII

    Каждый человек рождается для какого-то дела. Работа - это главное в жизни.

    Эрнест Хемингуэй.

    93

    «28 мая 1934 года

    Скотту Фицджеральду

    Ки-Уэст

    Дорогой Скотт, книга твоя и понравилась мне и нет («Ночь нежна»). Она начинается великолепным описанием Сары и Джеральда... А потом ты стал дурачиться, придумывать им историю, превращать их в других людей, а этого делать не следует, Скотт. Если ты берешь реально существующих людей и пишешь о них, то нельзя наделять их чужими родителями (они ведь дети своих родителей, что бы с ними после ни случалось) и заставлять делать то, что им несвойственно... Вымысел — замечательнейшая штука, но нельзя выдумывать то, что не может произойти на самом деле...

    ...Кроме того, ты уже давно перестал прислушиваться к чему-либо за исключением ответов на твои собственные вопросы. В книге есть и лишние куски — хорошие, но лишние. Что иссушает писателя (все мы сохнем понемногу, я не хочу обидеть тебя лично), так это неумение слушать. Именно это источник наших знаний — умение видеть и слушать. Видишь ты хорошо, а вот слушать перестал.

    Книга значительно лучше, чем я говорю, но ты мог бы написать еще лучше...

    ...Бога ради, пиши и не думай о том, что скажут, или о том, будет ли твоя вещь шедевром. У меня на девяносто одну страницу дерьма получается одна страница шедевра. Я стараюсь выбрасывать дерьмо в корзину для мусора. Ты печатаешь все, чтобы жить и давать жить. Дело твое, но если наряду с этим ты будешь писать в своей лучшей манере, то число шедевров пропорционально возрастет...

    Забудь о личном горе. Все мы обжигались поначалу, а ты, в особенности, прежде чем начать писать что-то серьезное, должен испытать настоящую душевную боль. Но, пережив эту треклятую боль, выжимай из нее все, что можешь, не играй с нею. Оставайся предан ей как исследователь, только не думай, что событие обретает значимость лишь оттого, что это случилось с тобой или с кем-то из твоих близких....На сей раз я не удивлюсь, если ты пошлешь меня... Как легко советовать другим, как писать, жить, умирать и т. д.

    Хотелось бы повидаться с тобой и потолковать обо всем серьезно. При встрече в Нью-Йорке ты был таким занудой, что говорить о чем-либо было невозможно. Видишь ли, Бо, ты не трагический персонаж. Как, впрочем, и я. Мы всего лишь писатели и должны только писать. Ты же более чем кто-либо нуждаешься в дисциплине, чтобы работать, а вместо этого ты женишься на человеке, который ревнует тебя к работе, стремится соперничать с тобой и губит тебя. Все не так просто, и когда я впервые познакомился с Зельдой, то решил, что она сумасшедшая, и, влюбившись в нее, ты еще больше все усложнил, да к тому же ты выпивоха. Но ты не больше выпивоха, чем Джойс или другие хорошие писатели. Но, Скотт, хорошие писатели всегда возвращаются. Всегда. А ты сейчас в два раза лучше, чем в то время, когда ты мнил себя великолепным писателем. Знаешь, я никогда не считал «Гэтсби» шедевром. Теперь ты можешь писать в два раза лучше. Нужно только писать искренне и не заботиться о том, какая участь ждет твою работу. Держись и пиши.

    Всегда твой друг Эрнест»

    94

    Потом прогулка к Сене, поворот на запад вдоль набережной Гран Августин. Хемингуэй никогда не жалел времени, рассматривая прилавки букинистов, темно-зеленые металлические коробки которых до сих пор прижаты к каменным стенам набережной. Похоже, начался мертвый сезон – большая часть лавчонок пустовала, но тем не менее, на виду красовались совершенно соблазнительные вещи — от древних трактатов в кожаных переплетах и старых почтовых открыток до безукоризненных фотографий c девочками и разрозненных экземпляров Хастлера. И все это под печальные рулады одинокого сакс-альта - пока светофор сигналит красным, они усиливаются отраженным эхом в каменном коридоре улочки, но новая лавина двигателей внутреннего сгорания через интервал опять разбивает мелодию на отдельные такты.

    Осознаю, что появляется реальный шанс, выждав момент, прейти дорогу и найти тихий особняк номер 7 по левой стороне улицы Гран Августин, или как называют их здесь, видимо, из-за широких каменных ворот и обширного внутреннего двора для лошадей и карет, - отелями. Этот дом много лет был студией Пикассо, где он написал трагическую «Гернику». Перехожу и сразу обнаруживаю, что знаменитая парижская ухоженность и чистота канули в Лету, несмотря на обилие суетящихся вокруг людей в зеленого цвета комбинезонах. Между тем, именно подобная четко налаженная коммунальная служба призвана содержать Центральный Париж в идеальном состоянии. Сточные канавы прополаскиваются дважды за сутки, мусор специальным персоналом собирается в предназначенные для этой цели емкости и также регулярно в течение дня вывозится.

    Поражает, насколько стены домов по улице де Гран Августин пестрят надписями. Возможно, это должно подчеркивать, что вы находитесь в деловом торговом районе, полном магазинов, крошечных предприятий, ремесленников и дамских мастеров. К тому же здесь расположены жилые массивы, из этого следует сделать вывод, что вас окружают далеко не праздно шатающиеся личности. Поворот направо на Сент-Андре-де-Арт и выхожу на длинную прямую рю Джекоб, в витринах которой настоящая экспозиция изящных старинных вещей. За открытыми дверными проемами - милые сердцу внутренние дворики.

    На шумном углу рю Джекоб по-прежнему имеется бар «Эскориал», заведение, в общем-то, ничем не примечательное, но которое в 1920-х было очень фешенебельным рестораном, где Хемингуэй прижал свой нос к окну, чтобы наблюдать за обедом Джеймса Джойса и его семью. И где Скотт Фицджеральд пожаловался Хемингуэю на то, что у него есть некоторые основания сомневаться по поводу размера своего члена. Хемингуэй, с его слов, отвел друга в туалет и после тщательного изучения предмета исследования, пришел к выводу, что волноваться ему ни о чем не стоит.

    95

    Разговор не остался без последствий. Cкорее всего это было при других обстоятельствах, что не имеет сейчас большого значения, но однажды я наткнулась на листки, озаглавленные Selda. Вот это сюрприз - Зельда Фицджеральд? Дружба Хемингуэя со Скоттом Фицджеральдом всегда была окрашена духом соперничества. В момент их знакомства Фицджеральд был автором «Великого Гэтсби», вхожей в литературный высший свет персоной, а Хемингуэй — начинающим литератором. Фицджеральд ссужал Хемингуэя деньгами, представлял своего молодого друга издателям. Все изменилось после того, как Хем стал позволять себе уничижительные громогласные высказывания относительно размера пениса неуверенного в себе Фитцджеральда. В основе этого жульнического утверждения лежал открытый Эрнестом «принцип Хемингуэя», согласно которому свой член, наблюдаемый в верхней, искажающей проекции, меньше чужого, наблюдаемого сбоку. Безусловно, здесь крылся какой-то застарелый комплекс.

    Приведу пример из творчества Эрни, в какой-то мере проливающий свет на данное обстоятельство. Гораздо раньше, в одну из первых наших встреч я пригласила Гертруду Стайн и Алису Токлас, хотя, признаться, и недолюбливала их обеих к нам, на улицу Кардинала Лемуана, на чай. Гертруда, казалось, расцветала от внимания, советовала, как нам построить свою личную жизнь, и даже давала рекомендации, как отложить деньги, сократив расходы на одежду — в особенности, на женское платье.

    - Не следует обращать особого внимания на моду, в Париже за ней не угонишься, - учила она. - Одежда должна выбираться по принципу удобства и прочности, только и всего. А на сэкономленные деньги можно покупать картины.

    Эрнест был восприимчив и обладал даром убедительно польстить при случае. Я с тревогой и отвращением поглядывала на мешковатые одеяния самой Гертруды

    Гертруда читала рассказы и стихи, которые показывал ей Хемингуэй. Ей понравилось все, за исключением одного из самых первых рассказов Эрнеста «У нас в Мичигане», содержавшем откровенную сексуальную сцену.

    Хемингуэй был раздосадован.

    - Ваше прямо-таки викторианское целомудрие навевает тоску, - сказал он осторожно. Эрнест был черноволос, статен, мисс Стайн не скрывала, что очарована им.

    Гертруда обосновала свое замечание тем, что писать о подобных вещах непрактично.

    - Рассказ действительно хорош, - сказала она. - Просто он inaсcrochable, неприемлем, как картина, которую художник написал, но никогда не сможет выставить из-за ее непристойности. И ни один коллекционер ее не купит, поскольку ее нельзя повесить на стену.

    Когда Хемингуэй мягко возразил, что это была попытка написать правдиво о жизненных фактах, Гертруда резко ответила, что ему следует избегать всего inaccrochable:

    - В этом нет никакого смысла. Это неправильно и глупо.

    Понятно, я помалкивала, но как раз в тот день отчетливо поняла, что в отдельных эпизодах рассказа в авторе попросту срабатывает эффект компенсации, заставляющий забыть о требованиях литературного вкуса - например, когда героиня рассказа жалуется на размер пениса героя. Настоящая мужская дружба, оказывается, подчиняется тем же законам, что и жестокое побоище, спортивное соревнование, непрекращающееся физическое соперничество, беспрерывное сравнение членов.

    96

    Пол Скотт своей репликой о love story между Дитрих и Хемингуэем разбудил дремавшего во мне детектива. Раз была влюбленная парочка, то должны были остаться какие-то свидетельства их отношений, прежде всего письма. Оказалось, что добраться до них очень непросто, потому что хранились они в разных руках, подчас в противоположных уголках планеты. Передо мной, как когда-то, встал вопрос «было-не было». Я понимала, что сегодня любой ответ на него не имеет никакого значения, но тогда мне пришлось бы привыкать к тому, что меня Хемингуэй любил не в той мере, как мне представлялось все эти годы. Между тем, я почему-то наивно цеплялась за убеждение, что мысленно его жизнь последние десятилетия, несмотря на матримониальные зигзаги, проходили в Париже 1921-1926 годов рядом со мной. И он хочет вновь вернуться в свои двадцать пять, вновь стать тем никому неведомым, бедным и влюбленным юнцом, который в апреле 1925 наткнулся в баре «Динго» на улице Деламбр на в стельку пьяного Скотта Фицджеральда.

    Кстати, в «Динго» можно было встретить Айседору Дункан, Тристана Тцара, Мана Рэя... Вечерами вперемешку с творческими дискуссиями Хем давал Джеймсу Джойсу уроки бокса. А однажды литературный новичок Хемингуэй прикатил знаменитого автора «Улисса» домой на тачке. Джойс, оказывается, обожал поэкспериментировать со своей женой Норой и, как говорят, под парами спиртного убедил ее взять в любовники Хемингуэя. Но тот как раз находился в одном из своих импотентных периодов и Нору отверг.

    . Самое простое было бы встретиться и поговорить по душам с «голубым ангелом» - Дитрих, которая славилась не только своей красотой, но и умом. Думаю, она бы смогла понять, что я не покушаюсь ни на чью честь. Во всяком случае, я уверена, что копии писем у нее сохранились.

    Я развернула настоящее расследование сразу же после кончины Пола Скотта. Знаменитая пара действительно познакомилась в 1934 году на роскошном океанском лайнере «Иль де Франс». Хемингуэй после сафари в Восточной Африке через Париж намеревался вернуться в Ки-Уэст. Дитрих же стремилась назад, в Голливуд, после посещения родственников в нацистской Германии. Это была одна из последних ее поездок домой. Но несмотря на то, что многие из окружающих считали их любовниками, семья фрау Дитрих отказывается этому верить. Потомки Марлен между строк видят то, что хотят видеть.

    У меня тоже свой взгляд на многие вещи. Не думаю, что Марлен и Эрнесту ни разу не доводилось оказаться в одной постели, но ведь это теперь не так уж и важно, особенно если отношения между мужчиной и женщиной определяются как «несинхронизированная страсть».

    Он именовал ее «Дочкой» и, как это ни странно звучит, «Моей маленькой квашенной капустой». Для нее Эрнест был просто «Папа». Хемингуэй и Дитрих начали писать друг другу, когда ему было 50, а ей было 47 лет, и продолжалась переписка до самоубийства Хемингуэя в 1961 году.

    Я встретилась и переговорила с десятками людей. Я затратила на это много времени, сил и денег.

    Мне в руки часто попадали обрывки писем, датировку которых невозможно было установить.

    - Эта корреспонденция, - игнорируя очевидное, уверяли меня, - укрепляет нас в том, что мы всегда знали в семье - эти два человека были большими друзьями.

    - Это была чистая связь двух великих людей. Они тянулись друг к другу. Не существует никаких свидетельств о том, что Марлен и Эрнест выходили за рамки чисто духовных отношений.

    97

    Эрнест Хемингуэй и Эрих Мария Ремарк, которого прежде я практически не знала, во многом показались мне людьми похожих судеб и достойными соперниками во всем, что касается как творчества, так и высоких чувств. Они оба были способны искренне и безоглядно любить.

    - Однако если Хемингуэй списывал своих героев с себя, то трудно найти много общего между Ремарком и его персонажами, - тем не менее считал нужным оговориться Пол Скотт Маурер, который знал о литературном мире все. - Хотя, безусловно, некоторое сходство существует - в основном, в мелких деталях.

    В молодости Ремарк был невероятно тщеславен, продолжал свою увлекательную лекцию мой муж. Вернувшись с фронта строевым солдатом и без единой награды на груди, он с апломбом носил мундир лейтенанта и Железный крест. Затем его, простолюдина, потянуло в высший свет. За 500 рейхсмарок он уговорил обнищавшего барона Хуго фон Бухвальда усыновить себя и обзавелся титулом.

    Как раз в этот период у Ремарка были весьма нежные отношения с дочерью одного крупного издателя. Благодаря этому Эриху удалось перебрался из германской провинции в столицу. Бросив вскоре поднадоевшую благодетельницу, он женился на танцовщице Ютте Замбоне, страдавшей туберкулезом. Она и стала прототипом Пат в «Трех товарищах».

    Горя желанием увековечить жену в литературе, Ремарк вовсе не хранил ей даже элементарную верность. Поселившись в квартире одной из своих любовниц, он за полгода написал роман, принесший ему мировую славу, - «На Западном фронте без перемен». Примечательно, что его подругу звали Лени Рифеншталь, с которой впоследствии их дороги, как известно, далеко разошлись. Ремарк вынужден был эмигрировать, его книги нацисты стали жечь на площадях немецких городов. Лени же достигла при Гитлере завидных высот на своем профессиональном поприще: фильмы «Олимпия» и «Триумф воли» в постановке Рифеншталь прославят ее не меньше, чем Ремарка его романы. О да, колода на зеленом сукне казино по имени жизнь всегда тасовалась поистине причудливо!

    98

    Роман «На Западном фронте без перемен» стал сенсацией. С 1929 года во всем мире он выдержал 43 издания. Огромные гонорары за каждое переиздание романа и прокат фильма обеспечили его на всю жизнь. Писатель приобрел виллу в Южной Швейцарии, роскошный автомобиль и стал собирать картины импрессионистов.

    Брак Ремарка с Юттой постепенно изжил себя, и писатель, покинув опасное отечество, погрузился в роскошные объятия сладкой жизни. Эрих Мария заводил бесчисленные романы с актрисами, и, подкрепляя себя алкоголем, с завидным упорством работал над «Тремя товарищами». Любил красиво одеваться. В 1938 году Ремарк безумно влюбился в Марлен Дитрих, что стало поворотным пунктом в его судьбе. Вместе они отплыли в Америку. Эриху Марии хотелось любви и спокойствия, но Марлен этого дать ему не могла. Любовная связь с писателем не помешала ей завести лесбийский роман с американской аристократкой. А когда Ремарк попросил ее выйти за него замуж, она поведала, что только что сделала аборт от партнера по фильму, актера Джимми Стюарта. Всю горечь испытываемого им мучительного чувства Ремарк излил на страницы романа «Триумфальная арка», где главная героиня Жоан Маду, женщина весьма вольных нравов, откровенно списана с Марлен Дитрих. В дневнике писатель называл свою возлюбленную «Пумой» и признавался, что она разрушила его жизнь.

    Америка так и не стала для изгнанника родным домом. Писатель много пил, болел, и будущее казалось ему беспросветным. Но в 1951 году, когда ему было 50 лет, он встретил 40-летнюю Полетт Годдар. Полетт была богата благодаря своему первому мужу и весьма знаменита благодаря второму - Чарли Чаплину: он снимал ее в своих фильмах. Кроме того, Полетт была необыкновенно красива: ее признали в ходе кастинга лучшей претенденткой на роль Скарлетт О'Хара в «Унесенных ветром», и только неожиданное появление Вивьен Ли не дало Полетт возможности сыграть любимицу Америки. Веселая и искренняя, она избавила писателя от приступов меланхолии. Ей он дал прозвище Ангел.

    Книгу «Время жить и время умирать» Ремарк посвятил Полетт. Был с ней счастлив, но писал в дневнике, что подавляет свои чувства, запрещает себе ощущать счастье, словно это преступление. Что пьет, потому что не может трезвым общаться с людьми, даже с самим собой... Из-за болезней Ремарк все чаще оставался в Швейцарии, а Полетт разъезжала по свету. Осенью 1970 года прославленный писатель скончался. Полетт выбросила розы, которые, как в насмешку, прислала Марлен, узнав о кончине не нашедшего ответной любви писателя. И сожгла письма Дитрих, развеяв по ветру пепел.








  • Раиф Шарафутдинов:
  • Татарская жена
  • В мирные дни
  • Хемингуэй. Эпиграфы для глав
  • Имам Шамил так и не получил похоронку
  • Пять встреч и одна судьба




  • ← назад   ↑ наверх