• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Раиф Шарафутдинов

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    КНИГА ВТОРАЯ

    Chapter VIII

    Из всех животных только человек умеет смеяться, хотя как раз у него для этого меньше всего поводов. Эрнест Хемингуэй.

    42

    «11 октября 1923 года

    Гертруде Стоим и Алисе

    Токлас Торонто.

    Дорогие друзья, свободное время за пишущей машинкой в редакции — миф. У меня не было никакого свободного времени, ни на что. Вчера в два часа ночи родился молодой Джон 7. Все в порядке. Мне говорили, он славный, но лично я нахожу в нем поразительное сходство с испанским королем.

    Я был очень занят... На прошлой неделе ездил в Нью Йорк для встреч с Ллойд Джорджем. Проехал с ним на специальном поезде от Нью Йорка до Канады. Когда родился малыш, я был в поезде, идущем в Торонто. Ллойд Джордж — вздорный, злой, вредный субъект, который тщательно старается скрыть это от посторонних. Эти длинные волосы неспроста. Вечером он отменяет все назначенные на следующий день встречи, а утром проснувшись бодрячком, распекает за это секретаря. Мне доводилось видеть его без прикрас. Он хочет устроить брак своей дочери и надеется навязать себя Европе с этой стороны Атлантики. В Штатах его принимали с помпой, но канадцы, читающие английскую прессу, остались более сдержанными. Я рад избавиться от него.

    Здесь все как в кошмарном сне. Работаю от двенадцати до девятнадцати часов в сутки и к ночи так устаю, что не могу спать. Вернуться сюда было большой ошибкой. Правда, у нас просторная квартира с солнечной стороны на краю оврага, где кончается город, с чудесным видом и холмами, где вы можете, вернее, я могу, кататься на лыжах, если есть снег и свободное время. Хэдли и малышу здесь хорошо, и мы можем скопить немного денег, чтобы вернуться в Париж...

    ...Нас обоих ужасно тянет назад. Впервые в жизни я понял, как кончают самоубийством просто потому, что накапливается слишком много проблем и дел и им не видно конца. Малополезное открытие. За четыре дня в Нью Йорке я не смог связаться ни с Шервудом, ни с кем либо другим, кого хотел повидать, — был занят. Нью Йорк очень красив, особенно в районе Бродвея и Уолл стрит, куда вообще не проникает солнечный свет, только случайные лучи. Но что за люди там живут. За все время я ни разу не видел, чтобы кто нибудь улыбнулся. Перед биржей какой то человек рисовал на тротуаре желтым и красным мелом, выкрикивая: «И послал он туда своего единственного сына. И послал он единственного сына умереть на виселице...»

    Собравшаяся вокруг толпа молча слушала. Бизнесмены, клерки, рассыльные. «Досталось парню», — сказал мальчишка рассыльный, обращаясь к приятелю. Превосходно. Есть действительно красивые здания. Новые. Любопытные формы. Через триста лет люди будут приезжать сюда из Европы и ездить по улицам в туристских автобусах. Мертвые, заброшенные громады, как в Египте...

    Ни за что не согласился бы жить там. Пора ехать в больницу, так что закругляюсь.

    С любовью от Хэдли и меня,

    Хемингуэй».

    43

    Как и последняя жена Хемингуэя Мэри, так поэты из штата Чикаго, в том числе Пол Скотт Маурер, никогда не хранили копии своих писем. Но некоторые из них благодаря аккуратности адресатов после смерти поэта были обнаружены в различных архивах. На полках книгохранилищ, как оказалось, можно отыскать также его статьи, корреспонденции, книги и поэзию. Папки избранного содержат обширные размышления Маурера о поэзии и поэтике, о собственных поэмах.

    Пол Скотт надеялся еще при жизни издать некоторые свои письма и стихи под одной обложкой. Создал макет книги. Существуют также копии очерков Маурера касательно Парижа, Лондона и Марокко, написанные для «Чикаго Дэйли Ньюс», сборник рыбацких историй по заказу журнала «Саги» и копии колонок редакционных статей для «Нью-Йорк Пост». Понятно, что в фондах архивов имеется еще очень много не разобранных материалоа, в том числе и о Хемингуэе, но боюсь, что без моего непосредственного участия это невозможно будет осуществить.

    Недавно для программы телевизионных новостей я подготовила сюжет о работе Пола Скотта в Европе, в частности, в Париже. Легко обнаружила фотографии 1910-1924 годов, которые хранятся в образцовом порядке. Восемь снимков относились к различным фронтам Первой мировой и Первой балканской войн, а несколько фотографий были сделаны в Париже и в Великобритании. Так что экспонаты в достаточном количестве имеются, только их надо разыскать и систематизировать.

    Я вышла замуж за 22-летнего Хемингуэя, когда мне было почти 30 лет.

    - Почему происходит так? – однажды не без удивления спросила я – скорее себя, чем Пола. – Мы с тобой уже много десятилетий вместе, но в общественном сознании я так и осталась «той» Хэдли. А ведь с Хемингуэем мы были женаты всего каких-то пять лет.

    - Для окружающих все это не имеет значения. Я ведь не ханжа? – спросил Пол, но по тону его было ясно, что это не вопрос, а утверждение. - Для меня это тоже не имеет значения, потому что что-то великое, что нас соединяет, живет, несмотря на быстротекущие годы. А вообще-то следовало давным-давно привыкнуть к тому, что ты как бы являешься национальный символом, достоянием США. Ты навсегда останешься частью нашей истории, связующим звеном всех будущих поколений американцев с гениальными поэтами и писателями из когорты Эзры Паунда, Гертруды Стайн, Джона Дос Пассоса. И к тому же, - Пол широко улыбнулся, - ты являешься чемпионкой и экспертом среди представительниц прекрасного пола по боксу, по боям быков и пьяным парижским разгулам.

    И я снова отдала должное такту Пола Скотта Маурера, который не стал лишний раз напоминать, что моим гидом по всем сомнительным достопримечательностям Парижа был молодой человек по фамилии Хемингуэй, которого я именовала «принцем». И что этот молодой писатель, искренне гордившийся моими музыкальными талантами и открывший для меня секреты молодого женского счастья, оставил меня ради невзрачной Полин Пфайфер. И я в чужом городе, в чужой стране, отделенной от моей родины безбрежным океаном, не впала в отчаяние только благодаря поддержке собкора «Чикаго Дейли Ньюс», за которого потом и вышла замуж.

    Но прежде, в период хемингуэевского «брака втроем», наш повелитель однажды ворвался домой разъяренный, в то время, как мы с Полом обсуждали наши дела, целомудренно держась за ручки. И мужчины ушли, чтобы «прожевать» проблему, в ближайшее кафе, я же осталась ждать их решения. Маурер в то время был несвободен, к тому же у него имелись несовершеннолетние дети, а я не желала для себя роли вечной любовницы – я знала, что стою дороже. Коллеги вернулись скоро, уже не такими разгоряченными. И было заметно, что старший из них, Пол, сумел умерить разгулявшееся чувство собственника Хемингуэя. По Монпарнасу разлетелись всплывавшие то и дело слухи о том, что Хэдли сбежала от супруга-импотента к плодотворному поэту Мауреру.

    - А кто тогда отец Джека? – мне было смешно.

    - Маурер, - отвечали мне без всякого смущения. – Он такой же пухленький.

    Хемингуэя я видела после этого, практически, лишь однажды, когда мы вместе с Маурером столкнулись с ним в Вайоминге. Но была еще одна очень короткая встреча, о которой я расскажу позже.

    Понятно, я давно не держу зла на бывшего мужа. И я в полной мере сознаю, что при наших с ним весьма скромных финансовых возможностях Эрни не смог бы превратиться в пророка целого поколения Эрнеста Хемингуэя, в писателя с мировой славой. Но не забывается, а постоянно всплывает на страницах одного или другого автора напоминание о том, что Хэдли написала Эрнесту прежде, чем Кэтрин Баркли сказала Фредерику Генри: «Я хочу того, что Вы хотите».

    44

    В архиве Маурера сохранилась корреспонденция, личные материалы, но большая часть фондов связана с поэтической деятельностью. Маурер также написал многочисленные критические эссе, касающихся поэтических подходов и традиций. Имеется ряд фотографий, снятых Маурером во время его работы на Балканах и в Марокко, на французском фронте в ходе Первой мировой войны, снимков самого Маурера и его семьи. Также хранятся аудио записи поэзии Маурера в исполнении автора. Отведено место и для писем Мэри и Эрнеста Хемингуэй.

    - В сущности, чем знаменит Хемингуэй? Тем, что далеко не каждый может с ходу разобраться в хитросплетениях его придаточных и бесконечных повторах? - Как всегда, Пол Скотт был очень точен в выводах и формулировках. - Оба его главных романа написаны о войне и о ее влиянии на мир. Сначала в «Фиесте» показано следствие, а потом в «Прощай, оружие!» Хемингуэй возвращается к причинам. Инвалид Джейк Барнс и невеста убитого, но невидимого персонажа, Брет Эшли, даже в большей степени обломки войны, чем, скажем, Кэтрин Баркли, героиня «Прощай, оружие!», для которой потерянный на войне жених – это уже пережитое прошлое.

    Наверное, чтобы лишний раз подначить и встряхнуть клюющую носом жену, Маурер обычно добавлял, чтобы «Хэдли не особенно задирала нос»:

    - И все же лучшие произведения, составившие ему славу, вышли из-под пера Эрнеста после развода с тобой. Не могу даже догадываться, что с ним делала Пфайфер, но кроме двух сыновей в период этого брака, на свет вышли очередной сборник рассказов - «Мужчины без женщин» и второй роман – «Прощай, оружие!», который якобы имел огромный успех как у критики, так и у читателя, - едко добавил Пол Скотт.

    И я, видя мужа в таком разгоряченном состоянии, не рискнула вслух уточнять, что многие литературоведы считают «И восходит солнце», «Прощай, оружие!», наряду с более поздним «По ком звонит колокол», самыми лучшими произведениями Xемингуэя., в которых ясный, сжатый и очень емкий литературный стиль достигает совершенства. Критик Малкольм Каули, живший тогда в Нью-Йорке, заметил, что «молодые люди старались напиваться так же невозмутимо, как герой романа, а молодые девушки из хороших семей проповедовали нимфоманию героини... Все они говорят в манере, которую я потом определил как хемингуэевскую, – жестко, сухо, доверительно».

    45

    - Не скрою, - говорил Пол Скотт Маурер, - что всю жизнь у меня складывалось такое ощущение, будто я вовсе не читал Хемингуэя. Но это, понятно, не так. Я очень хорошо знаю романы «Старик и Море», «По ком звонит колокол», повесть «Зеленые холмы Африки», но никогда не был захвачен ими. Как ты знаешь, я все книги читаю до конца и потом размышляю над ними. Прочтя очередную вещь Хемингуэя, я отмечаю: «Было несколько хороших строк, но в основном опять рыбы-носороги, не так ли?»

    Я пытаюсь ответить на этот вопрос самому себе весь следующий день, но долго не могу организовать свои мысли. Во-первых, я должен без оглядки высказаться по поводу стиля Хемингуэя: это ловкость рук, посредством которой он создает напряженность через намек, а не через описание. Ха-ха, подобные методы используются, чтобы вызвать пограничное психологическое состояние у читателя. Позже примерно такими приемами стали пользоваться Воннегут и Сэлинджер. Можно назвать еще немало фамилий авторов, наловчившихся писать гудящую прозу, с большим количеством речитатива, глупого диалога, который убаюкивает или гипнотизирует читателя, завороженного непривычно окрашенными образами.

    - Люди, которые не любят Хемингуэя, обычно напоминают о том, как он прославляет насилие и кровавый спорт. Но ведь насилие это часть человеческой натуры, - вставила я свое слово в длинный монолог Пола. - А вот «Зеленые холмы» или «Белые слоны» - блестящие рассказы, очень короткие и емкие.

    - Рассказы, я считаю, соответствуют краткости стиля Эрнеста намного больше, чем романы, - Пол на секунду задумался. - Хемингуэй в своих рассказах берет лучшее у модернизма и возводит это в N-ю степень. Он сокращает свою прозу так, что на поверхности остается сборник афоризмов, а действие происходит между строк. Автор как бы наблюдает героев со стороны, рассказывая их психологические истории.

    Мне, наверное, следовало к этому добавить, что повествование Хемингуэя стало напоминать беспристрастный глаз камеры, не объясняющий ничего. Никто не анализирует чувства действующих лиц. Вместо этого мы ощущаем проявление характеров. Точно так, как происходит в жизни. Поэтому я спросила, хорошо представляя ответ:

    - «И восходит солнце» была одной из самых ранних книг Хемингуэя, не так ли? На мой взгляд, между его первым и последним романами ощущаются большие различия.

    - В более поздних книгах язык усовершенствовался, стал более организованным, тщательно построенным. Я слышал, и по-моему как раз ты мне об этом говорила, что в то время, у Хемингуэя не было большого уважения к роману как к литературной форме, но он старался достичь его удобочитаемости.

    Ну и память у моего старого Маурера!

    - Но в 1930-е годы, однако, в творчестве Xемингуэя был заметен спад, - по своему тону Маурер уже все меньше напоминал коллегу, а больше – прокурора. -Это было проявление пресловутой «звездной болезни», которой нередко заражаются молодые удачливые авторы.

    Ничего себе спад, подумала я про себя.

    - Дорогая Хэдли, ты не можешь не согласиться, что навязчивое, прямо-таки вызывающее изображение из себя «настоящего мужчины» уже многими воспринимается в лучшем случае как пародия, в худшем – как позерство.

    - Скорее всего, Эрни, постоянно примеривая на себя маску чемпиона, пытался победить свои комплексы, - предположила я – Мы ведь с тобой как-то говорили о том, что наши комплексы рождаются еще в детстве. Для Эрнеста не представлялось возможным преодолеть психологический удар, нанесенный самоубийством отца. Родителя своего он небезосновательно считал подкаблучником у матери. Всю жизнь Эрнесту хотелось хотя бы выглядеть сильным и волевым. Но все его жены оказывались сильнее, потому что были старше и умудреннее него. А к тому же - богаче.

    - Патрик, когда был у нас, вспоминая свою бабушку, Грейс Хемингуэй, всегда говорил, что отец не любил ее. Но все же ты слишком примитивно объясняешь многочисленные браки Хемингуэя. Творчество, как правило, несет в себе бескорыстие. И внутреннюю гармонию. И романтику. И стремление к прекрасному, - наконец Маурер, кажется, заговорил о Хемингуэе как о писателе. - Будь объективной, Хэдли. И признай, что если бы, даже при всех твоих замечательных человеческих качествах Хемингуэй тридцать лет назад остался с тобой, сумел ли бы он стать Хемингуэем? Или благодаря твоей железной воле и стремлению непременно достигать своего любыми средствами, Хемингуэй с горя пропил бы свой талант?

    - Не я заметила: талант не пропьешь, - несколько обиженно произнесла я. - Но не следует упускать из внимания и того обстоятельства, что благодаря мне Хемингуэй научился любить и понимать высокую музыку.

    - Ты забываешь, что у его матери – не будем обсуждать ее человеческих качеств – могла сложиться карьера выдающейся оперной певицы национального масштаба. А Эрнест с раннего детства не только бродил по окрестным лесам в обществе какой-нибудь маленькой скво с дробовиком, но и уделял достаточно времени игре на музыкальных инструментах, которых в доме, как и всевозможного оружия, было великое множество..

    46

    Без сомнения, Маурер прекрасно сознавал, что Хемингуэй один из наиболее известных и талантливых американских авторов ХХ века. Человек, полный жизни, но не чуждый страшных депрессивных состояний.

    Не мог Пол Скотт не понимать этого. Но хотелось поворчать. Показать лишний раз свое превосходство над ушедшим, увы, соперником. И все же в чем-то глубинном Пол Скотт был прав – вместе с издевающимся над Хемингуэем в пьесе «С днем рождения, Ванда Джун!» Куртом Воннегутом. Хемингуэй, не смолкая распространяющийся о войне, революции, бое быков, боксе, охоте, выпивке,.. – понятное дело, слюнтяй, изо всех сил старающийся скрыть свое слюнтяйство!

    Сколько критиков, столько и мнений. В американской литературной критике произошла так называемая «феминистская революция», которая окончательно низвергла Папу. Ранний Хемингуэй, оказывается, еще туда-сюда -- он мог описать, например, мужчину, который перерезает себе горло, потому что не может вынести мучений жены во время родов; но уже в романе «Прощай, оружие!» повествователь убивает героиню, опять же во время родов, якобы мстя прототипу - вполне реальной медсестре, отвергшей ухаживания мальчишки, будущего писателя. Хемингуэй создает мир, где женщине отведено место только на обочине, у ног хозяина-мужчины, - заключают критикессы. И где хорошая женщина - это мертвая женщина, не мешающая мужскому братству, фронтовому и прочему.

    Ну что можно сказать по этому поводу? Вот и Маурер не стал развивать напрашивавшиеся мысли, пошел прогуляться вдоль озера.

    Хемингуэй называл меня Рыжей Хэш и говорил, что соскучиться со мной просто невозможно. Мне, избегавшей рутину мещанского быта и любого проявления респектабельности, льстило, что окружающие считают меня легкой, очаровательной. Меня привлекали путешествия, развлечения и творчество, чем в свою очередь бредил и Эрнест. Неблагоустроенное парижское жилье, новые друзья и вереница кафе, в которых Хем так любил творить.

    - Всякое искусство, - говаривал Эрнест, - имеет дело с абсурдом, но стремится к простоте.

    Денег поначалу нам хватало - казалось, молодость и любовь стоили гораздо дороже любых сокровищ мира. Сама атмосфера этой столицы располагала к творчеству. Утром Хем приходил в маленькое кафе, заказывал чашку черного кофе и погружался в мир придуманных образов. Вечерами же мы, взявшись за руки, часами бродили по узким улочкам древнего города. Впоследствии писатель вспоминал: «После работы мне необходимо было читать. Потому что, если все время думать о работе, можно утратить к ней интерес еще до того, как сядешь на другой день за стол. Необходимо получить физическую нагрузку, устать телом, и особенно хорошо предаваться любви с любимой женщиной. Это лучше всего...»

    Мы много путешествовали: Италия, Германия, Испания, Ближний Восток, Америка и снова Париж. Нас объединяла ненасытная потребность узнавать что-то новое. Даже находясь на восьмом месяце беременности, я умудрялась посещать боксерские матчи и бои быков.

    - Рождение сына, которого ласково называли Бамби, казалось, должно было укрепить семейные узы, - рассудительно говорил Маурер.

    - Но идиллия ведь не может продолжаться вечно, - возражала я. - Унаследованные мной состояния незаметно уплыли, а репортерские опыты Хема помогали мало. Его первые книги, несмотря на мизерные тиражи, оставались пылиться на складе.

    И все же мы не отчаивались и верили, что пройдет немного времени и мир признает писательское дарование Хемингуэя, подумала я.

    Но внезапно замкнувшая классический треугольник женщина спутала все карты. Чем объяснить вспыхнувшее чувство Эрнеста к своенравной, эксцентричной богачке? Страсть? Безумие? Жажда испытать что-то новое? «Молодая незамужняя женщина временно становится лучшей подругой молодой замужней женщины, приезжает погостить к мужу и жене, а потом незаметно, невинно и неумолимо делает все, чтобы женить мужа на себе, - вспоминал потом Хемингуэй. - Когда муж кончает работу, рядом с ним оказываются две привлекательные женщины. Одна – непривычная и загадочная, и, если ему не повезет, он будет любить обеих». Эрнесту не повезло.

    Для меня все стало ясно с самого начала. Я не поспевала идти с ним в ногу. Я все время ощущала усталость и думаю, именно это и было главной причиной охлаждения наших отношений. Я мечтала об уюте и доме, а Эрнест, которому исполнилось двадцать пять, сходил с ума в четырех стенах. Чувствуя себя запертым зверем, он грезил совсем о другом.

    Удивительно, как меняются отношения некогда близких людей.

    У меня впоследствии часто спрашивали, была ли любовная связь между Хемингуэем и Дафф?

    - Что может знать бедная жена? Он всегда нравился женщинам, – скромненько отвечала я. И действительно я многого не знала, но когда связанное с Полин тайное стало явными, я, вспомнив к тому же о приключениях Дафф Твизден, потребовала у мужа развод. И брак наш плавно перекочевал в фазу «брака втроем». Но жить с мужчиной, который тебя не любит, унизительно для женщины.

    Известно, что каждая следующая жена хуже предыдущей. В этом в полной мере имел возможность убедиться Хемингуэй. Например, третья его жена Марта не знала жалости не только к себе, что, с точки зрения Эрнеста, было очень даже здорово, но и к нему - что было непростительно. Однажды в Лондоне, перебрав за ужином спиртного, Хем с друзьями попал в автомобильную катастрофу и угодил в госпиталь с травмой головы. Когда Марта его увидела, то неожиданно начала смеяться. Ей показалось, что это очень забавно: неуязвимый Папа с забинтованной головой, а из бинтов пробивается всклокоченная борода. Эрнест страшно обиделся. Женщины в его романах переживали за раненых мужчин, а не хохотали, как ненормальные.

    В 1945 году Хемингуэй освободился от своих третьих по счету брачных уз. Тогда же он познакомился с корреспонденткой журнала «Тайм» Мэри Уэлш, которая вскоре стала его четвертой и последней женой.

    Ей немало пришлось вытерпеть от супруга: она закрывала глаза на его многочисленные пьяные похождения, в том числе, на то, что уже пожилой писатель завязал платонический роман с молодой югославкой Адрианой Иванчич., который длился долгих шесть лет. Смолчала даже, когда, желая в который раз вспомнить о юности, Хемингуэй повез Мэри в Италию, чтобы показать те места, где когда-то развивалась самая романтичная история в его судьбе.

    В конце концов мнительный и чувствительный писатель захотел покончить жизнь самоубийством. Супруга, всерьез обеспокоенная душевным здоровьем мужа, отправила его в клинику для душевнобольных. Но лечение лишь усугубило депрессию Хемингуэя.








  • Раиф Шарафутдинов:
  • Татарская жена
  • В мирные дни
  • Хемингуэй. Эпиграфы для глав
  • Имам Шамил так и не получил похоронку
  • Пять встреч и одна судьба




  • ← назад   ↑ наверх