• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Раиф Шарафутдинов

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    КНИГА ПЕРВАЯ

    Chapter I

    Так начались путешествия юного Хемингуэя. И продолжались они всю остальную жизнь.
    Хэдли Ричардсон Маурер-Хемингуэй.

    1

    «18 августа 1918 года

    Письмо к родным Милан

    Дорогие родственники. Сюда я включаю и дедушку, и бабушку, и тетушку Грейс. Большое спасибо за 40 лир! Очень кстати. Вот так штука, дорогие, но мое ранение точно наделало много шума! Сегодня получил «Оук ливс» и оппозиционную газету и уж начал подумывать, что вы меня недооценивали, пока я жил под семейным крылышком. Большее удовольствие может доставить только чтение некролога о собственной гибели.

    Знаете, говорят, в этой войне нет ничего смешного. И это так. Не скажу, что война — ад, уж очень заездили такие слова со времен генерала Шермана, но раз восемь я предпочел бы угодить в преисподнюю. Может статься, там не так скверно, как на этой войне. Например, в окопах, когда во время атаки в группу людей, среди которых стоишь и ты, прямым попаданием угодил снаряд. Снаряды не так уж страшны, если нет прямого попадания. Конечно, может задеть осколком. Но при прямом попадании на тебя градом сыплются останки товарищей. Буквально сыплются. За шесть дней, проведенных в окопах на передовой всего в пятидесяти ярдах от австрийцев, я прослыл заговоренным. Надеюсь, так оно и есть. Вы слышите постукивание — это звук моих костяшек о доски на койке.

    Что ж, теперь я могу клятвенно поднять руку и заявить, что был обстрелян фугасными минами, шрапнелью, химическими снарядами, ручным «гранатометом», снайперами, пулеметами и в дополнение ко всему аэропланом, совершавшим налет на наши позиции. Правда, в меня еще не бросали ручной гранаты, но винтовочная граната разорвалась довольно близко. Возможно, ручная граната еще впереди. И после всего получить только пулеметное ранение и осколки мины, да и то, как говорят ирландцы, наступая в направлении тыла, это ли не везение. Что скажете, родственники?

    227 ранений, полученных от разорвавшейся мины, я сразу даже не почувствовал, только казалось, будто на ноги мне надели резиновые ботинки, полные воды. Горячей воды. И колено повело себя как то странно. Пулеметная пуля стегнула по ноге словно обледеневший снежок. Правда, она сбила меня с ног. Но я поднялся и дотащил своего раненого до блиндажа. У блиндажа я просто рухнул. Итальянец, которого я тащил, залил кровью мой китель, а брюки выглядели так, словно в них делали желе из красной смородины, а потом прокололи дыры, чтобы выпустить жижу. Капитан, большой мой приятель — это был его блиндаж — сказал: «Бедняга, Хем, скоро он О. В. П.». Это значит «обретет вечный покой». Из за крови на кителе они решили, что у меня прострелена грудь. Но я заставил их снять с меня китель и рубашку. Нижней рубашки не было, и мой старый торс оказался целехонек. Тогда они сказали, что я, возможно, буду жить. Это меня бесконечно ободрило. Я сказал капитану по итальянски, что хочу взглянуть на ноги, хотя мне и было страшно. Итак, мы стянули брюки, и мои конечности были на месте, но, бог мой, в какое месиво они превратились. Никто не мог понять, как мне удалось пройти сто пятьдесят ярдов с такой ношей, простреленными коленями и двумя здоровенными дырками в правом ботинке. Кроме того, я получил еще свыше двухсот легких ранений. «О, — сказал я, — мой капитан, это пустяки. В Америке такое может любой. У нас главное не показать противнику, что мы разбиты!»

    Тирада эта потребовала некоторого напряжения моих лингвистических способностей, но я с ней справился и тут же отключился на пару минут. Когда я пришел в себя, они потащили меня на носилках три километра до перевязочного пункта. Дорога была перепахана снарядами, и санитарам носильщикам пришлось идти напрямик. Как только заслышат большой снаряд — жж ух бум, — так сразу меня на землю и сами плашмя рядом. Теперь мои раны болели так, словно 227 дьяволят впивались когтями в тело. Во время наступления перевязочный пункт эвакуировали, так что в ожидании санитарной машины мне пришлось два часа проваляться в конюшне, крышу которой снесло снарядом. Когда машина пришла, я приказал им проехать дальше по дороге и подобрать раненых солдат. Машина вернулась, полная раненых, и меня погрузили в кузов. Артобстрел все еще продолжался, и где то позади ухали наши батареи, и 250— и 350 миллиметровые снаряды, грохоча как паровоз, проносились над нами в сторону Австрии. Потом мы слышали их разрывы за передовыми позициями, и снова свист большого австрийского снаряда и грохот взрыва. Но наши палили чаще и более крупными снарядами, Потом сразу за нашим навесом заговорили полевые пушки — бум, бум, бум, бум, и 75— и 149 миллиметровые снаряды, шипя, полетели к австрийским позициям, и пулеметы трещали, как клепальные молотки, — тат а тат, тат а тат.

    Два три километра меня везли в итальянской санитарной машине и потом выгрузили в перевязочном пункте, где оказалось полно знакомых офицеров медиков. Они сделали мне укол морфия и противостолбнячный укол, и побрили ноги, и извлекли из них двадцать восемь осколков разной величины. Они великолепно наложили повязки, и все пожали мне руки и, наверное, расцеловали бы, но я их высмеял. Пять дней я провел в полевом госпитале, а затем меня перевезли сюда, в базовый госпиталь.

    Я послал вам телеграмму, чтобы вы не волновались. В госпитале я пробыл один месяц и двенадцать дней и надеюсь через месяцок выйти отсюда. Хирург итальянец здорово поработал над моей правой коленкой и правой ступней. Он наложил двадцать восемь швов и уверяет, что я смогу ходить не хуже, чем до сих пор. Раны все затянулись, и инфекции не было. Он наложил гипс на правую ногу, чтобы сустав сросся. У меня осталось несколько оригинальных сувениров, которые он извлек при последней операции.

    Пожалуй, теперь без болей я буду чувствовать себя даже неуютно. Через неделю хирург намерен снять гипс, а через десять дней он позволит мне встать на костыли.

    Придется заново учиться ходить.

    Это самое длинное письмо из всех, что мне доводилось писать, а сказано в нем так мало. Поклон всем, кто обо мне справлялся, и, как говорит матушка Петингил, «Да оставят нас в покое, дабы могли мы пребывать в семьях своих!»

    Доброй ночи и всем моя любовь. Эрни»

    2

    Когда уже смеркалось, в вытянутом, как гигантский железнодорожный вагон ангаре кегельбана, начался вечер вопросов и ответов, посвященный памяти лауреата Нобелевской премии, писателя Эрнеста Хемингуэя. Основным выступающим был профессор университета штата Флорида.

    Мне хотелось знать, что прежде всего интересует людей. Я не сомневалась, что стоит ступить на землю любого из штатов родной страны, и прежде всего Нью-Хемпшира, где я постоянно проживаю, меня заставят публично делиться воспоминаниями, предположениями и гипотезами по поводу жизни и гибели моего бывшего мужа. Надо сказать, что так и сталось, теперь фактически я главный эксперт по Хемингуэю. Только не получаю за это денег.

    Публика собралась совершенно разнообразная, как это всегда бывает на массовых мероприятиях в период летнего отдыха. Правда, не было привычного барабанного боя, синкоп местного бэнда, но прозвучали торжественные звуки Государственного гимна США. Хотя стук о крышку стола тяжелых пивных кружек присутствовал, как и шелест и хруст употребляемого попкорна. О, да встреча устроена пивной компанией, догадалась я. Дай-то Бог прибыли и процветания ей! Благодаря ее креативщику присутствующие узнают что-то новое для себя и вспомнят много забытого со школьной скамьи о великом писателе и гражданине Соединенных Штатов Америки.

    - Эрнест Миллер Хемингуэй, погибший сегодня утром, - начал без вступления профессор, - был рожден 21 июля 1899 года в южной передней спальне дома № 439 по Северной авеню Оук-Парка, штат Иллинойс. Когда ему было шесть лет, их одна из самых уважаемых в городе семья, переехала в новый дом под № 600 по Северной авеню.

    Матерью Эрнеста была Грейс Холл Хемингуэй, отцом был Кларенс Эдмондс Хемингуэй. Его сестер звали: Марселина, рожденная 15 января 1898 года; Урсула, рожденная 29 апреля 1902 года; Маделайн, рожденная 28 ноября 1904 года; Кэрол, рожденная 19 июля 1911 года. Его единственный брат, Лестер, родился 1 апреля 1915 года, таким образом, он почти на шестнадцать лет был младше Эрнеста.

    Хемингуэй учился в средней школе Форрест Тауншип в Оук-Парке. Там он и приобрел свой первый опыт в области журналистики, участвуя в издании школьной еженедельной газеты «Трапеция»...

    Вопрос: А в каком институте он учился?

    - У Хемингуэя не было серьезного систематического образования.

    Вопрос: Семейный летний дом Хемингуэя был расположен в северном Мичигане, на озере Валлун, тогда озеро Медведя, что около города Петоски. За какой проступок Эрнест преследовался Мичиганской охотинспекцией, когда ему было шестнадцать лет?

    - Хемингуэй с сестрой плавали вдоль акватории Валлунского озера в одной из их семейных лодок, когда он увидел редкую синюю цаплю. Исходя из того, что ее чучело могло бы стать прекрасным дополнением к отцовской коллекции птиц и животных, он выстрелил в птицу. Завернув цаплю в газету, они спрятали ее в памятное место и последовали дальше. Когда они возвратились, птица уже ушла.

    Они никому не сказали о происшествии. На следующий день, когда Эрнест на другом берегу помогал соседу сушить сено, к ним в дом явился охотинспектор и объявил матери Эрнеста, что должен арестовать молодого человека за содеянное. Грейс не оправдывала сына. Дядя Эрнеста Джордж повел его к судье, и тот, выслушав нарушителя, приговорил его к небольшому штрафу и тут же освободил.

    Это было единственное столкновение Эрнеста с законом, которого он никогда не забывал. Более того, он использовал некоторые полученные тогда впечатления как основу для ряда рассказов о Нике Адамсе.

    3

    Вопрос: В каком виде спорта Хемингуэй впервые был отмечен?

    - Хемингуэй, вступая школьником в футбольную команду, прибавил к своему году рождения еще пару лет. Ему поверили, потому что он был почти шесть футов ростом и весил 150 фунтов. Он был неуклюжим подростком, а ноги у него были такими большими, что ни одни футбольные ботинки со школьного склада по размеру не подходили ему. Лучшее, на что Эрнест мог рассчитывать при таких физических данных, это скромная позиция во второй или даже третьей линиях. Доктор Кларенс Хемингуэй, несмотря на очевидное, трогательно стремился стать свидетелем спортивного триумфа сына. Он всюду сопровождал команду и неоднократно пытался убедить тренера и капитана в том, что его сын является лучшим линейным в лиге. Как нередко случается, слово материализовалось. По итогам сезона Эрнесту была на вечные времена на свитер нашита большая оригинальная эмблема.

    Вопрос: Какой была первая оплачиваемая трудовая должность Хемингуэя?

    - С 1917 года Хемингуэй работал помощником полицейского репортера в «Канзас-Сити Стар», штат Миссури. Всегда отличавшийся самостоятельностью, Хемингуэй не пошел ни в престижный колледж – мечту мамы, ни в медицинскую академию, как того хотел отец, а поступил в одну из лучших американских газет. Там он познал несколько незыблемых правил, которым следовал всю жизнь: - Пиши короткими предложениями. Первый абзац должен быть кратким. Язык должен быть сильным. Утверждай, а не отрицай. Избегай обветшалых жаргонных словечек. Избегай прилагательных, особенно таких пышных, как потрясающий, великолепный, грандиозный, величественный и т.п.

    Всего в правилах этой газеты было сто нормативных пунктов. Эрни проработал там согласно договору шесть месяцев, а затем завербовался водителем санитарной машины американского Красного Креста на войну в Италии.

    Следующие опущенные мной несколько вопросов и ответов касались обстоятельств ранения Хемингуэя у Фоссальты. И далее:

    Вопрос: Какую роль в судьбе Хемингуэя сыграла Агнес фон Куровски?

    - Агнес Ханна фoн Куровски, как говорят, была высокой, темноволосой девушкой, которая родилась в Вашингтоне, округ Колумбия. Она приобрела профессию медсестры в больнице Бельвю в Нью-Йорке и была направлена Красным Крестом в Милан, Италия, в отделение грудной хирургии, где Хемингуэй выздоравливал от полученных на фронте ран. Агнес была добра, щедра, полна бурлящей энергии и умна, любила людей. Девятнадцатилетний Хемингуэй безумно влюбился в Агнес. Она произвела на него такое впечатление, что стала прообразом героини одного из самых главных его произведений.

    Вопрос: В превосходном рассказе Хемингуэя «В чужой стране» говорится о методах реабилитации его ног в больнице в Милане, Италия. Цитирую: «Здание госпиталя было старинное и очень красивое, и мы входили в одни ворота и, перейдя через двор, выходили через другие, с противоположной стороны». Как долго продолжалось лечение и когда Хемингуэй смог вернуться в Соединенные Штаты?

    - Хемингуэй, в соответствии с медицинскими показаниями, имел возможность находиться на излечении в Италии в течение пяти месяцев. Он возвратился в Нью-Йорк 21 января 1919 года на борту парохода «Джузеппе Верди» в сопровождении сослуживца. Тот передал по приезде в Чикаго Эрнеста из рук в руки его отцу, который привез сына в Оук-Парк.

    Вопрос: 8 января 1920 года Хемингуэй сел на поезд, следующий в Канаду, чтобы поступить работать в газету «Торонто Стар». Нельзя ли рассказать поподробнее об этом важном для становления молодого журналиста периоде?

    - Если судить непредвзято и честно, работа в «Торонто Стар» была скорее маркетингового, рекламного характера. Представленный руководителю рекламного объединения, Хемингуэй стал каждую неделю получать тысячи счетов от социально заметных гражданок Торонто, арендовавших оригинальные картины местных художников.

    Но, понятно, Эрнест, попутно старался вникать и в тонкости выпуска крупной ежедневной газеты, а также еженедельника, входившего в состав медиа-холдинга. Рвение молодого человека не осталось незамеченным. Позже он даже был представлен главному редактору «Торонто Стар».

    После окончания контракта в Канаде Хемингуэй с приятелем бросились искать счастья в Чикаго. У Эрнеста вышли деньги, и они решили разделить доход друга, пока Эрнест найдет себе работу. Каждый день они ходили в греческую закусочную за углом, где работал афро-американский повар. Считается, что с этого ресторана-закусочной списано место действия известного рассказа Хемингуэя «Убийцы». На основе этого рассказа студией «Юниверсал» в 1946 году была снята лента продолжительностью 105 минут. Звездой фильма по праву стал Берт Ланкастер - «Швед». Фил Браун – «Ник Адамс». Режиссером был Роберт Седмак, сценарий написали Энтони Вайлер и Джон Хьюстон.

    Вопрос: В начале ноября 1920 года Хемингуэй в Чикаго встретил молодую особу. Насколько мне известно, она и стала первой его женой. Извините, но я запамятовал ее имя.

    Вот те на! Но, если вдуматься, почему люди должны помнить имя первой жены даже выдающегося человека?

    - С девушкой по имени Элизабет Хэдли Ричардсон Хемингуэй познакомился в начале ноября 1920 года в квартире Смита, дом № 1230 по Норт Стэйт авеню в Чикаго. Это была высокая, темно-рыжая особа (опять особа!!!) из Сент-Луиса, штат Миссури.

    Хэдли родилась 9 ноября 1891 года – последней из шестерых детей. Она была непринужденной, импульсивной, нежной девушкой, доверчивой и любящей людей. Хэдли посещала серьезный колледж Брин Маур, почти профессионально играла на фортепиано. Высокая, стройная, с приятной внешностью, Хэдли была музыкальна, начитана, отличалась ровным характером. В сентябре молодые люди поженились.

    Ее возраст приближался к критическим двадцати девяти годам, и она, должно быть, готовилась принять снисходительный, чисто американский титул spinsterhood - эта сумасшедшая старая девица.

    4

    «Да этот так называемый профессор просто спятил!», - возмутилась я и уселась поудобнее, так как речь уже пошла о венчании и медовом месяце в летнем доме Хемингуэев..

    Вопрос: Почему Хэдли опоздала в церковь на собственный обряд венчания?

    - Перед венчанием невеста вымыла голову, а густые волосы ни в какую не спешили сохнуть

    «Я не помню, были ли в то время фены или их еще не было, - подумала я, без особого волнения вспомнив тогдашний переполох. – А что вообще было в Соединенных Штатах в 1921 году? Ну, автомобили, ну, радиоприемники, ну, холодильники... Даже кондиционеры! А фенов, насколько я помню, не изобрели».

    Вопрос: В какую страну была первая зарубежная командировка журналиста Хемингуэя?

    - Это не была, строго говоря, командировка. Эрнест и Хэдли решили пожить в Париже, Франция. Они пересекали океан в середине декабря 1921 и прибыли в Париж за три дня до Рождества. Эрнест имел договоренность с «Торонто Стар», что присылаемые им корреспонденции, подготовленные на свой страх и риск, будут без промедления публиковаться и оплачиваться сполна. Эти кабальные, в сущности, условия скрашивало то, что Хемингуэй, оставаясь вне штата издания иосвобождая «Торонто» от какой-либо ответственности за себя, был совершенно свободен при поиске и отборе материала. Но молодой паре абсолютно не на что было бы жить, если бы не регулярно получаемые Хэдли из Америки чеки доверительной собственности.

    Они остановились в отеле «Джекоб» - теперь отель «Англетер». Это жилье было еще в Америке рекомендовано другом, который только что приехал из Парижа. Там было чисто и сравнительно дешево.

    Вопрос: К тому времени уже очень известный писатель Шервуд Андерсон подготовил для Хемингуэя рекомендательные письма американским литераторам, осевшим в Париже. Профессор, вы не могли бы напомнить, именно кому?

    - Четыре известных экспатрианта, кому адресовал свои письма Андерсон, были: Гертруда Стайн, жившая совместно с компаньоншей по имени Алиса Б. Токлас, известной как коллекционер работ Пикассо и других современных живописцев, а также как самостоятельный автор.

    Сильвия Бич. Ей принадлежал книжный магазин «Шекспир и Компания». Знала всех видных литераторов, включая ирландского писателя Джеймса Джойса.

    Эзра Паунд - непревзойденный поэт из Айдахо, который жил в Англии перед войной, обладал большим влиянием в литературных кругах Лондона, Парижа и Нью-Йорка.

    Луи Галантье, сотрудник Международной Торговой палаты, знавший французский как родной. Помогал переводить книги Шервуда Андерсона.

    Вопрос: Какой тираж был у первой изданной Хемингуэем книги? И если можно, коснитесь последующих изданий.

    - Первая книга Хемингуэя, увидевшая свет в августе 1923 года, называлась «Три рассказа и десять стихотворений». Она была издана тиражом 300 копий. В 1925 году вышла мало кем замеченная книга рассказов «в наше время».

    Мне вспомнилось, что тогда все задавались вопросом: «Почему заголовок набран в нижнем регистре?» Эрнест обычно отвечал со смехом: «А чтобы услышать, как вы спросите это!»

    Вопрос: Вы не сказали, каким тиражом вышла вторая книга Хемингуэя.

    - Предполагался такой же ограниченный выпуск – 300 экземпляров. Но фактически было напечатано только 170 копий, вследствие небрежности французского печатника, использовавшего не тот вид бумаги при репродуцировании портрета Хемингуэя в начале книги. А через год, в 1926 году, широкое признание принес Хемингуэю его роман «И восходит солнце», более известный в мире под названием «Фиеста». В 1929 году, эта слава была прочно закреплена вторым из ранних романов Хемингуэя «Прощай, оружие!».

    Вопрос: Почему Эрнест и Хэдли в августе 1923 года выехали из Парижа в Канаду?

    - Они ожидали ребенка и хотели, чтобы он родился на территории США. Эрнест к тому же надеялся заработать денег, сотрудничая с «Торонто Стар». 10 октября 1923 года в 2 часа ночи родился мальчик Джон Хэдли Никанор весом семь фунтов пять унций.

    Вопрос: Кто были крестным отцом и крестной матерью Джона Хэдли Никанора?

    - Крестным отцом и крестной матерью ребенка стали Эрик Эдвард Дорман- Смит и Гертруда Стайн.

    Взяв Джона на руки впервые, вдруг вспомнила я, Эрнест сразу дал ему прозвище Бамби – такую медвежью основательность имела теплая пухлая ручка сына.

    Вопрос: Каково было значение песенки «Dix bis Avenue des Gobelins»?

    Я чуть не прослезилась от внезапно нахлынувших воспоминаний, но ответ профессора меня вполне удовлетворил:

    - Эрнест и Хэдли научили сына песне: «Dix bis Avenue des Gobelins?» - адресу, где Бамби живет, чтобы была гарантия не потерять мальчика в громадном мегаполисе. В случае чего, он мог вспомнить песню и спеть ее тому, кто его нашел.

    Это был не наш адрес, захотелось уточнить мне, а адрес нанятой для сына няньки, которую всегда можно было застать дома.

    Вопрос: Я слышала довольно любопытную историю приобретения Хемингуэем картины Миро «Ферма». Ведь это был королевский подарок для его тогдашней жены Хэдли, не правда ли?

    «Правда, правда!», - чуть прямо со своего места не закричала я.

    - Это было в 1925 году, - сказал профессор. - Большой, 48 на 55 дюймов, яркий холст, написанный испанским гением Хуаном Миро, Хемингуэй мечтал подарить Хэдли на ее тридцать четвертый день рождения. Нужно было срочно найти 5000 франков, а где их взять? Основную сумму помогли взять в долг друзья, но пришлось использовать и умение играть в кости. И, наконец, шедевр кисти самого Хуана Миро помещен над кроватью в жилище Хемингуэев. Вскоре художник самолично прибыл и остался доволен тем, что картина попала в хорошие руки и как ее разместили.

    - Сейчас разрыдаюсь! – довольно громко и не скрывая сарказма, проговорила сидящая впереди и чуть правее дама. – В то время картина стоила сущие пустяки – где-то 250-300 долларов. Это и есть эквивалент по тогдашнему курсу 5000 франков.

    Мне нестерпимо захотелось стукнуть ее стулом по голове. Конечно, Хемингуэй в таких ситуациях был более принципиальным. Мы уже не жили вместе почти десятилетие, но я никак не могла не вникать, хотя бы со стороны, в перипетии жизни Эрнеста. Тем более, что все годы мы не теряли связи. Испанская Гражданская война, вторая из трех войн, в которых Хемингуэй принимал участие и на опыте которой потом родился «По ком звонит колокол», была наиболее политически ангажированным периодом жизни Хемингуэя. Как раз в то время он помог привлечь финансирование для производства пропагандистского фильма «Испанская земля», осуществленного голландцем Йорисом Ивенсом, а сам написал и прочел его закадровый текст. Орсон Уэллес, приглашенный, чтобы сделать запись комментария, хотел изменить некоторые из фраз, которые показались ему излишне напыщенными. При просмотре фильма, самостоятельно поправленного Уэллесом, они сошлись с Хемингуэем в рукопашной. В ход пошли не только кулаки, но и стулья. Комментарий европейских газет к этому необычному поединку был кратким: «Два американских тяжеловеса примирились позже при посредничестве бутылки виски». А вот Уэллес, бестрепетно отметивший плоскую, резкую монотонность Хемингуэя, которая сопровождала весь фильм, завоевал право на бессрочный и беспроцентный кредит в некоторых издательствах.

    5

    За воспоминаниями, похоже, ушло немало времени. К действительности меня вернул новый, еще более болезненный вопрос.

    Вопрос: Почему покончил с собой отец Эрнеста, доктор Кларенс Хемингуэй, 6 декабря 1928 года?

    Опытный профессор ответил исчерпывающе.

    - Доктор Кларенс Хемингуэй, - сказал он, - серьезно страдавший стенокардией, диабетическими осложнениями, постоянной потерей сна в результате существенных финансовых потерь на фондовом рынке, выстрелил себе позади правого уха из старого револьвера Смита и Вессона 32 калибра в спальне второго этажа его дома в Оук-Парке, штат Иллинойс.

    Вопрос: Говорят, дядя Полин, Гас, купил дом для них с Хемингуэем, едва они женились?

    - Это был обычай дядюшки Гаса - покупать дом для молодоженов, едва кто-то из членов их клана женится. В данном случае, стоимость сделки составляла восемь тысяч долларов. Дом являлся уникальным для Ки-Уэста: из кораллового камня, с прилегающей недвижимостью. Дому было почти восемьдесят лет.

    Как и следовало ожидать, был поднят традиционный вопрос о чемодане. Молодой Хемингуэй писал много, но ранние его вещи не попали в печать и даже не сохранились: чемодан с рукописью почти законченного романа, восемнадцатью рассказами и тридцатью стихотворениями был похищен в дороге у его жены. Дело в том, что 2 декабря 1922 года Хэдли Хемингуэй упаковала три папки беллетристики Эрнеста Хемингуэя, чтобы взять их в Швейцарию, где Хемингуэй освещал Мирную конференцию в Лозанне. На Лионском вокзале в Париже Хэдли оставила сумки в своем купе и отошла за газетой и некоторыми мелочами. И по возвращении обнаружила, что чемодан с рукописями мужа украден. Хемингуэй еще долго не мог прийти в себя. Теперь он должен был начать все сначала.

    Но, понятно, не без намека повторяется в литературных кругах и следующая история. Однажды в 1920-х, Эрнест Хемингуэй собрал все свои рукописи, чтобы сдать в издательство. Но прежде решил еще раз их отполировать до совершенства. Поместил все в чемодан и поручил жене доставить его в Лозанну. В конечном счете, издав свои произведения в изумительном едином томе, он намеревался произвести большое впечатление как автор. Книга, к сожалению, так и не вышла.

    - Хэш проявила безответственность и крайнюю невнимательность, - клеймил лектор первую жену Хемингуэя, не подозревая, что она находится тут же, в зале. - Эрнест пытался заставить Хэдли лететь самолетом (это в 1922 году! Да у нас таких денег не нашлось бы!) и присоединиться к нему. Вместо этого она решила путешествовать поездом. Она сложила все его рукописи в отдельный маленький чемодан - таким образом, Эрнест смог бы продолжить свое работу в течение рождественского сезона. За исключением двух рассказов, - продолжал профессор пересказывать жеванное и пережеванное, - все материалы, даже черновики (!) были в чемодане. Не исключено, что Хэдли намеренно сделала так, чтобы проводник взял багаж и понес в ее купе. В течение считанных мгновений сумки находились вне поля зрения Хэдли. И этого было достаточно, чтобы чемодан с рукописями был украден.

    В любом случае получается, что я и только я украла поклажу где-то по дороге.

    Проходят годы и десятилетия, но не утихают споры о злополучном чемодане. Согласно некоторым биографам, у Хемингуэя была причина для фальсификации событий. Как выразился Николас Дельбанко, такой маневр оказался «плацдармом для победного воздушного десанта». Хэдли однажды села на поезд в Париже, чтобы посетить Хемингуэя в Швейцарии, и по его запросу не довезла до места чемодан, полный якобы предстоящей работы.

    Примечательно, что и друг Хемингуэя Эзра Паунд расценил эту неудачу как «удар удачи»: когда будут восстанавливаться рассказы, сами собой забудутся слабые части, и только лучший материал возникнет в памяти.

    Проблема на самом деле существует, говаривал он: просто Хемингуэй потерял чемодан! Позже Эрнест многое восстановил из утраченного – то, что счел приемлемым.

    Пол Маурер до конца своих дней сильно сомневался в справедливости присуждения Хемингуэю Нобелевской премии по литературе в 1954 году.

    - Хемингуэю надо благодарить деву Марию, ведь прошло явно политическое решение, - рассуждал он, если разговор касался этого вопроса, а он сам собой возникал довольно часто. – Вспомни, сколько возни было как раз в те годы вокруг присуждения Нобеля по литературе Шолохову и Пастернаку? Да разве можно было сравнивать русских гениев с нашим шалопаем?

    Я тихо улыбалась, потягивая из бокала красное.

    - Его сопровождает такая красивая легенда, - помолчав, промолвила я.

    - Еще добавь сказку о «неотразимой ауре» Папы! – совершенно ровным тоном проговорил Пол. – Кстати, дорогая, тебе известно, откуда возникло это прозвище?

    Мне было известно, но я спросила:

    - Откуда же?

    - Он сам придумал его на террасе «Клозери де Лила»! – победно воскликнул Пол. - А было Папе в ту пору 27 лет.

    Приятно, когда муж ежедневно старается делать для тебя открытия!

    - Спокойной ночи, милый!

    6

    После выхода книги Николаса Дельбанко «Потерянный чемодан» Пол Маурер будто обрел союзника в отстаивании своей точки зрения. Он уже совсем не сомневался, что инцидент с чемоданом был специально подстроен. Ведь Хемингуэй в те годы весьма охотно, пространно и со знанием дела рассуждал о теории литературы в парижских кафе, но предъявить на суд публики ему, в сущности, было нечего, говорил Пол.

    Мне были близкими подобное понимание подноготной памятного случая и его трактовка Дельбанко – по крайней мере, в двух сценариях наши с автором взгляды смыкались.

    Но одновременно я никак не могла уяснить свою роль в этом деле, потому что даже неискушенному человеку было ясно, что за полторы недели активного отдыха в горах времени для работы над огромным объемом рукописей не выкроишь. Я боялась какого-нибудь отчаянного поступка со стороны становившегося все более неуравновешенным и импульсивным Эрнеста, так как положительных ответов из издательств все так и не было.

    «В Альпах следовало бы избавиться от этого груза прошлого раз и навсегда. Советую и тебе не изучать эти папки, а поступить именно так. Кажется, я делаю совсем не то. Надо кончать с этими экспериментами», - подобных слов из уст Эрнеста я боялась больше всего. И не только потому, что вложила так много в предприятие под именем Хемингуэй. Я выращивала великого писателя, а не психопата.

    «Этот инцидент был разрушительным для них обоих так же, как и для их брака...», - в этом своем утверждении Дельбанко был безусловно прав.

    - Психологи уже давно стали обнаруживать истоки явной неадекватности поведения Хемингуэя в отдельных ситуациях, - констатировал Пол. - Среди них самые явные – тяжелая наследственность, душевные травмы, ранний алкоголизм.

    - Но, если встать на другую точку зрения, не покажутся ли не совсем ловкие действия Хемингуэя вполне естественными для внутренне свободного, не стесняющегося проявлять присущие ему качества юмора, доброты и романтизма человека? И если бы Эрнест был другим, состоялся ли бы он как писатель? Ведь невозможно отрицать, что искусство может придавать очарование даже ужасам – в этом, быть может, его благословение, а быть может, проклятие. Искусство – это рок.

    Но, оказывается, Маурер имел ввиду несколько иное. Как обычно в ясную безветренную погоду, мы коротали вечер на открытой террасе, откуда хорошо была видна гладь озера.

    - Поставим вопрос более прямолинейно и жестче. Обладает ли человек свободой распоряжаться собой, в частности, правом на самоубийство? – спросил будто бы сам себя Пол Скотт Маурер. – Безусловно, мир абсурден: все мы рождаемся случайно, существуем в непрерывной борьбе и умираем случайно. Мы жаждем счастья на земле и к тому же еще и вечной жизни, что, конечно, опять же абсурдно из-за непропорциональности желаемого и выполнимого.

    - Выходит, мы живем в абсурдном мире - без потребностей, без целей, без сущности, - произнесла я, не скрывая сомнения. - Но я не считаю, что неудачи должны восприниматься человеком как повод для отчаяния.

    - В абсурдном мире любой выбор возможен, даже самоубийство. В любимом русском произведении Хемингуэя, романе Достоевского «Бесы», Кириллов, захваченный идеей свободы, убивает себя, чтобы доказать, что Бога не существует и человек волен распоряжаться своей судьбой как ему заблагорассудится.

    - Это и есть одна из граней абсурдного в нашей жизни и смерти, - поддакнула я и попыталась развить мысль Пола. – Разве не нелепо, что Хемингуэй в итоге интенсивной творческой жизни, путешествий и приключений вдруг покончил с собой. Одни рассматривают этот поступок как слабость, трусость и смертный грех. Другие, напротив, склонны видеть в нем преднамеренный выбор, требующий концентрации силы воли и храбрости, что может осуществить только закаленный профессионал. Он знал, какова она, смерть, исчерпывающе показал это знание в «Смерти после полудня», книге, где смерть - ритуальная работа. Тореадор это художник, следует восхищаться его элегантностью, храбростью, точностью. Это не кровопролитие, а драматическая конфронтация жизни и смерти, потому что смерть регулирует жизнь. Страх может быть преодолен, трусость одиозна, а ремесло вечно. Работа всегда облагораживает жизнь.

    - Наверное, ты права, - согласился Пол. - Самоубийство Хемингуэя должно рассматриваться именно в этом контексте. И все же имеет значение, умирает ли человек в двадцать лет или в пятьдесят. Самоубийство разрушает любой возможный будущий выбор, ведь оно отрицает появляющуюся волю к жизни. Смерть, как бы она ни выглядела, далекое от гуманности зрелище, а самоубийство к тому же представляет союз с абсурдным. Выходит, надо крепко подумать, прежде чем убить себя.

    - Жизнь подобна горе, - вспомнила я древнюю мудрость. - И человек живет до тех пор, пока карабкается вверх. Надежда, вновь возникающая на горизонте, - это вершина, которую предстоит достичь.

    - Должно быть, Сизиф олицетворяет человека двадцатого века? – улыбнулся Пол Скотт. - Несмотря на знание, что все смертны, он без устали катит свой камень вверх, потому что результатом своих усилий считает достижение достоинства и счастья. Он не сомневается, что когда поднимет груз на вершину, скала опять скатится в долину, и он должен будет начинать подъем снова и снова. Несмотря на все трудности, обреченный на очередную неудачу Сизиф посвящает себя этому. Такова трудовая судьба людей во всех поколениях.

    - Далеко не все достигают значительных высот - справедливого вознаграждения и признания, как, скажем, Хемингуэй, получивший Нобелевскую премию, - поняла и приняла я выводы Пола Скотт Маурера. - Однако, усилия Сизифа – это стремление к высотам, которое придает осмысленности существованию в мире без цели. Другими словами, это - катализатор.

    - Мы живем в мире, в котором смерть - арбитр жизни, пусть Хемингуэй и не развивал свои размышления по этому поводу. Но эпиграф-притча о леопарде, открывающий «Снега Килиманджаро», без сомнения, метафорическое видение Хемом его ремесла. Хотя в эпиграфе заявлено, что никому не известно, что леопард искал на такой высоте, сочинения Хемингуэя предполагают, что он знает это точно. Аналогия между охотой и творчеством очевидна. В конечном счете, смерть леопарда и смерть Хемингуэя являются напоминанием об усилиях, которые Сизиф прикладывал к подъему скалы, - сделал окончательный вывод Пол. - Так же, как Гюстав Флобер, Хемингуэй полагал, что создание произведения искусства сродни восхождению на высокую гору. Горовосходитель упорно поднимается, даже если это означает умереть в снегу от переохлаждения или сердечной недостаточности, или от отека легких, или от кислородного голодания – в двух шагах от вершины.

    Жизнь и работа Хемингуэя, думала я уже в постели, готовая ко сну, свидетельствуют о его таланте, выносливости и упорстве. Произведение искусства, если взглянуть правде в глаза, всегда в точности равно своему создателю. Оно не может быть больше, чем он, как не может быть и меньше. И персонажи его произведений под стать автору. Джейк Барнс не теряет завидного присутствия духа, несмотря на полученное на войне ранение. Фредерик Генри выживает, несмотря на окружающий его ужас войны. Фрэнсис Макомбер преодолевает свою слабость. Роберт Джордан остается преданным Марии и делу, которому служит. Старик Сантьяго, не обращая внимания на свой почтенный возраст и преследующие его неудачи, демонстрирует, что он - все еще чемпион. Несмотря на абсурдное, достижения Хемингуэя доказывают, что есть различие между смертью в возрасте двадцати лет и смертью в возрасте пятидесяти лет. Его жизнь демонстрирует, что усилия Сизифа тоже несут свои плоды.

    7

    - Микроб, поразивший Эрнеста, легко передается друг другу в семье. Посмотри, как кончили его ближайшие родственники. Не будем заглядывать в глубь веков, смерть доктора Хемингуэя потрясла писателя. Он называл поступок отца трусостью, хотя и понимал, что тот пожертвовал собой во имя семьи: чтобы помочь близким с помощью страховки выйти из материальных затруднений. После смерти отца Эрнест распорядился высылать постоянную сумму матери. Мысль о самоубийстве отца преследовала Хема всю жизнь.

    Но в 1961 году сам Эрнест снес себе череп выстрелом из английской крупнокалиберной двустволки. Некая умственная болезнь стала проклятием их рода. Ведь кроме названных, две из его сестер, и единственный брат также покончили с собой; двое из его троих сыновей прошли курс электрошоковой терапии.

    Я не стала напоминать Полу, что мой Бамби, самый старший сын Хемингуэя - отец живых, здравствующих и процветающих Марго и Мэриэл, еще в юности поклялся не уступать искушению самоубийства.

    - Пусть все видят, - заявил он тогда, - как долго Хемингуэи, если захотят, могут жить.

    Но Пол Маурер, практически с Первой балканской войны близко знавший Эрнеста, стал приводить убийственные, на его взгляд, примеры.

    - Без комментариев, посмотрим на эти факты непредвзятым взглядом, - предложил он.

    Я терпеливо приготовилась слушать. Сотни подобных историй сыпались, как из рога изобилия, из разных источников информации, но приводимые сейчас Полом, в сущности, были совсем безобидными.

    ...К Хемингуэю как-то в Солнечной долине, в ресторане, подошел неизвестный и спросил: «Где тут восходит солнце?». Хемингуэй любезно ответил. «Спасибо, г-н Хемингуэй», - сказал человек. Некоторое время спустя он снова подсел к Хемингуэю. «Привет, г-н Хемингуэй», - сказал он и потом, оглядываясь, воскликнул: «Привет, Эрнест!»

    Поощренный любезными поклонами Хемингуэя, человек продефилировал мимо столика писателя еще раз. «Привет, Папа!» - кричал он. На этот раз Хемингуэй, набычившись, поднял его руки, как победителю на ринге, и проревел: «Hellooooo! и Goodbyyyyye!»

    «...Париж – это банкет, который всегда с тобой». Любимая еда Эрнеста Хемингуэя - сырой лук на намазанном маслом хлебе. Чтобы облегчить муки голода в одну из особенно трудных парижской зим, Эрнест решил обратиться в Люксембургском саду к своему богатому охотничьему опыту. При этом крошечный сын спал в коляске. Замысел был до гениальности прост. В присутствии жандарма, ревностно исполняющего свои служебные обязанности, надо было спокойно сидеть в кафе за стаканом вина. Но как только страж порядка удалялся, необходимо было подманить голубей припасенной горсткой зерна, постараться поймать несчастных птиц и, молниеносно свернув им шею, спрятать теплые мягкие тельца под одеялом у Бамби. Дома голубей готовили и съедали.

    ...Контракт Эрнеста Хемингуэя со Скрибнерами содержал важный пункт, мешающий издателю изменить без разрешения автора даже отдельное слово в его рукописях. Читая «Смерть после полудня» знаменитый редактор Скрибнеров Максуэл Перкинс столкнулся со словом «fuck» и решил согласовать возникшую на ровном месте проблему с руководителем фирмы Чарльзом Скрибнером. Скрибнер, однако, собирался срочно уехать из офиса. «Мы должны будем обсудить это подробно после обеда», - сказал босс, со вздохом достав блокнот-поминальник, озаглавленный «Что надо сделать сегодня». Скрибнер размашисто вписал крупными буквами «fuck» и уехал на обед. Хемингуэй впоследствии со смаком рассказывал об этом случае, особенно женщинам.

    ...Патрик принес показать отцу свое первое произведение. Хемингуэй внимательно прочел рукопись, прежде чем возвратить ее сыну. Изменения были внесены в одно-единственное предложение. «Но, папа, - попытался пожаловаться Патрик. - Вы изменили только одно слово». «Если это – точное слово, - ответил Хемингуэй, - это уже много».

    Я вспомнила, что требовательный к себе Хемингуэй пересмотрел заключительную страницу «Прощай, оружие!» 39 раз. А вводный параграф «Фиесты» - почти 100 раз.

    ...Скотт Фицджеральд, - Пол торжествующе взглянул на меня, - был невысокого мнения относительно человеческих качеств Эрнеста. «Он всегда старался угодить тем, кто что-то мог сделать для него», - заметил Скотт.

    А я, между прочим знала, что Фицджеральд даже был готов убить Хемингуэя из ревности. «Но Эрнест так хорошо пишет», - плакал Скотт на моем плече. Вообще Хемингуэю суждено было безошибочно попадать в различные драматические ситуации, это неотъемлемая часть имиджа Эрни, его харизмы.

    - Забавно, - сказала я, - было узнавать из газет о гибели Хемингуэя, после того, как только что разговаривала с ним по телефону. И звонил он из какого-нибудь кафе в Венеции.

    ...Эрнест Хемингуэй стал лауреатом Нобелевской премии по литературе ровно через пять лет, как ею был отмечен Уильям Фолкнер. Надо сказать, они оба не очень высоко ценили друг друга. Фолкнер, например, громогласно заявлял, что Хемингуэй «никогда не использует слова, побуждающие читателя полезть в толковый словарь».

    - Ничего Фолкнер не понимает, - парировал Хемингуэй. – Он, что, действительно считает, что я не знаю слов по десять долларов? Знаю. Мне они хорошо известны. Но есть более простые и более точные слова, вот их-то я и использую.

    - Ну не хвастовство ли это? – повернулся Пол ко мне.

    - Я думаю, здесь хвастовство присутствует в высказываниях обеих сторон, - примирительно проговорила я.

    ...- Эрнест Хемингуэй освещал, как испанскую Гражданскую войну, так и Вторую мировую войну Мы подчас встречались с ним на фронтах как военные корреспонденты и старались быть в авангарде войск, - сказал Пол.

    И я, слушая Маурера, понимала, насколько все это было не просто.

    В 1944 году Хемингуэй вместе с американскими частями моторазведки вошел в небольшой французский городок в столичном предместье, где с местными партизанами организовал круговую оборону. Вид на горизонте оставленного немцами, подернутого дымом пожаров Парижа вызвал у него слезы: «В горле у меня запершило, потому что впереди раскинулся жемчужно-серый и как всегда прекрасный город, который я люблю больше всех городов на свете».

    Войдя в Париж и обосновавшись в номере отеля «Ритц» со своими заросшими и вооруженными до зубов приятелями, которые готовы были пристрелить всякого, кто обидит их Папу, он долго и бурно праздновал победу.

    - Но в Париж мы не имели права входить раньше французских регулярных легионов и формирований маки, - горячо, как будто все это происходило вчера, продолжал Пол. - Однако Хемингуэй во главе собранного по дороге отряда из бродяг и клошаров опередил всех. Они осели в «Ритце» и стали корзинами требовать подать «Вдову Клико». Когда пробил час расплаты, денег оказалось мало. Хемингуэй зашел по старой памяти к Пикассо, но художника дома не оказалось. И Хемингуэй оставил корзину, на которой написал: «Пикассо от Хемингуэя». Когда корзину открыли, там аккуратными рядами размещались ручные гранаты.

    - Ну разве так поступают нормальные люди?

    Маурер достал сигару.

    - Общеизвестный, но забытый факт. Как раз в те дни, когда мир праздновал победу над фашизмом, один старый администратор отеля передал Хемингуэю чемодан с рукописями, который хранился в «Ритце» с 1920-х годов. Это был не тот чемодан, который ты якобы потеряла?

    - Нет, похоже, это был другой чемодан. Но, выясняя все эти тонкости, ты, милый, забыл упомянуть, что как раз в «Ритце» и именно в эти дни Хемингуэй и провел свои первые ночи с Мэри Уэлш, – заметила я как бы мимоходом.

    - В номере, заваленном винтовками, гранатами и пустыми бутылками, слушая, как на улице распевают «Марсельезу», - уточнил Пол Маурер.

    В конце 1945 года, когда Эрнест развелся с Мартой, в одной парижской газете появилась заметка, озаглавленная: «Колокол звонит по трем оставленным женщинам Хемингуэя».









  • Раиф Шарафутдинов:
  • Татарская жена
  • В мирные дни
  • Хемингуэй. Эпиграфы для глав
  • Имам Шамил так и не получил похоронку
  • Пять встреч и одна судьба




  • ← назад   ↑ наверх