• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Шакир а-Мил

    Фотограф Изя и другие...

    (рассказы и повести)

    Из серии «Двое в пути мирском»

    Французский роман.

    Штаб армии генерала от инфантерии Антона Ивановича Глинки, находился в единственном пригодном для этого назначения здании, совсем недалеко от станции.

    Утреннее совещание закончилось, и в штабе царила обычная рабочая обстановка. Сновали туда-сюда вездесущие курьеры. Гонцы лихо рапортовали, откуда они и от кого и вручали со свежими сургучными печатями пакеты. Приводили и уводили лазутчиков и пленных. Молодые, юркие штабисты вносили и уносили утвержденные, вновь скорректированные карты.

    Успел побывать на приеме у генерала и местный землевладелец Храпов, вернувшийся сюда с войсками и наводивший теперь порядок, ни без помощи армии, на своих владениях. Огромный баул со снедью, который он оставил в приемной, был как нельзя, кстати, наступало время обеда.

    Дежурный по штабу, капитан Сомов, уже успел заглянуть в баул и отхватил кусок балыка, отчего испачкал руки и искал взглядом, обо что бы их утереть, как двери вновь открылись и в помещение вошли два рослых ординарца. Они слегка придержали за собой двери, что означало одно, в штаб пожаловал высокий чин.

    Так и случилось. Спустя мгновенья в дверях появился человек, в хорошо ухоженной бурке, в прекрасном кителе из дорогого сукна, и в блестящих, отражающими всякий свет, высоких ботфортах.

    Вошедший, переступив порог, поднял голову и оглянулся вокруг.

    Капитан Сомов тотчас узнал в вошедшем человеке Главнокомандующего вооруженными силами России Александра Васильевича Колчака.

    - Смирна-а-а! – затянул Сомов, быстро опустив руки и утирая их за спиной о китель.

    Он браво шагнул к Главнокомандующему для доклада, но тот жестом остановил его и спросил:

    - А скажите мне капитан, что, Антон Иванович у себя?

    - Так точно! – выпалил Сомов и, сделав шаг к двери, взялся за ручку, чтобы открыть ее перед ним.

    Колчак уже был готов ступить вперед, как взгляд его задержался на одном из присутствующих, в кителе без знаков различия, и он вдруг улыбнувшись, прошел и обнял этого человека.

    - Поручик Млынский! – сказал Главнокомандующий, откинув голову, как будто желая узнать, не ошибся ли он. – Да, это точно Вы! Как же, помню, помню! Да помните ли Вы наш ледовый поход?! А я вот все помню и даже сейчас, бросил бы все и снова в такой поход! Ну, как Вы голубчик? Как Ваши дела?

    Млынский бросил короткий взгляд на окружающих и смущенно пожал плечами.

    -Понимаю, понимаю, - сказал Колчак, принимая смущение поручика за скромность. – Что же поделать голубчик, война! Я помню Ваше мужество поручик. Такие люди еще будут нужны России! Берегите себя! Дай Бог, свидимся!

    Он еще раз обнял Млынского и отпустил его.

    Повернувшись, он увидел в дверях, уже появившегося в дверях генерала Глинку.

    - Антон Иванович! – сказал Главнокомандующий. – Принимайте гостя! У меня тут паровоз сломался, обещались быстро отремонтировать. Так что, приютите уж на время! Будем считать, что я к Вам с инспекцией!

    - Безмерно рад видеть Вас господин Главнокомандующий! – ответил генерал и, шагнув назад, открыл проем двери, в которую Колчак незамедлительно вошел.

    2.

    Этот день, конечно, был историческим для Антона Ивановича.

    Оставшись наедине не только с Главнокомандующим вооруженными силами России, но и Верховным Правителем Российского государства, за обедом и непринужденной светской беседой, генерал был просто счастлив.

    Он уже сейчас, представлял себе, как сегодня же вечером, за ужином, в кругу близких ему офицеров, будет рассказывать им об этой встречи.

    Антон Иванович старался не пропустить ни слова из того, что говорил Главнокомандующий. Понимая состояние генерала, Александр Васильевич баловал его своими воспоминаниями и рассуждениями о будущем России, не забывая отведать на столе все, что было в бауле землевладельца Храпова.

    «Нужно будет все это немедленно изложить на бумаге», - думал Антон Иванович. – «Это будет как нельзя, кстати, к моим будущим мемуарам!».

    Генерал уже был в затруднении от складывания на полки своей памяти всего того, что говорил Колчак, как дверь спасительно отворилась, и вошел капитан Сомов очевидно с докладом об окончании ремонта паровоза.

    - Разрешите доложить господин Главнокомандующий?! – обратился Сомов.

    - Обращайтесь, обращайтесь, - ответил за Верховного Правителя генерал, поскольку тот сидел спиной к капитану.

    - Господин Главнокомандующий! Разрешите мне пояснить Вам о человеке, которого Вы назвали поручиком Млынским?

    Колчак развернулся к капитану и с интересом на лице спросил:

    - Что же Вы, капитан, хотите мне пояснить о поручике Млынском?

    Сомов бросил быстрый взгляд на генерала, и тут же собравшись, доложил:

    - Млынский – красный командир, господин Главнокомандующий, взят нами в плен два дня назад, приговорен к повешению и ожидает исполнения приговора. Видя Ваше к нему расположение, я решился доложить Вам.

    Лицо Главнокомандующего изменилось, и он в некой растерянности взглянул на генерала. Антон Иванович немедленно поднялся и почему-то решил изъясниться:

    - Господин Главнокомандующий! Согласно Вашему указанию...

    - Оставьте, оставьте генерал, знаю! – перебил его Колчак. Он нервно побарабанил пальцами по столу, взглянул на капитана и сказал:

    - Жаль, жаль. Ну что же, исполняйте!

    - Простите, не понял? – склонился к нему капитан.

    - Что же не понятного? – Александр Васильевич беспомощно повернулся к генералу.

    - Идите капитан, идите! Пусть вешают! – замахал руками генерал на капитана.

    Капитан искоса взглянул на Главнокомандующего, побледнев в лице, щелкнул каблуками и вышел.

    3.

    Когда состав, наконец, подали, Главнокомандующий в сопровождении генерала и свиты вышли из штаба и пошли в направлении станции.

    Был солнечный, но довольно морозный день.

    Александр Васильевич и генерал Глинка, неторопливо шли впереди всех, по узко очищенной от снега тропинке прямо до станции, оптимистично обсуждая состояние дел на фронтах.

    Шумный крик ворон отвлек внимание Главнокомандующего и он, подняв голову, увидел, как неприятно изменился пейзаж дороги, по которой уже проходил к штабу.

    Почти у самой станции, прямо рядом с тропинкой, по которой они шли, на виселице висели вновь повешенные по приговору красные.

    Колчак сразу узнал среди них поручика Млынского, по его кителю без знаков отличия.

    Виселица была так близко к тропинке, что слегка раскачивающиеся трупы казалось, заденут проходящих по ней людей.

    У самой виселицы, Главнокомандующий на мгновенье остановился и взглянул на тело поручика. Млынский был без сапог, видимо кто-то снял их перед казнью. Тело успело замерзнуть и одеревенеть. На большом пальце правой ноги застыла небольшая сосулька мочи, которая стекла по штанине.

    Не желая обращать внимания на свою секундную слабость, Главнокомандующий продолжил путь.

    Вскоре поезд тронулся, и Александр Васильевич с удовольствием продолжил дочитывать французский роман, под стук колес, увозивших его вглубь Сибири.


    Двое.

    7 декабря 1941 года в 15 часов 32 минуты Нина Егорова поняла, что скоро умрет.

    Она узнала об этом в это время, когда из последних сил подошла к окну и приоткрыла одеяло, которым оно было занавешено.

    Нина взглянула на улицу, там несмотря на светлое время суток, она не увидела не только людей, но и даже их следы. И ей показалась, что она осталась одна. Одна на весь Ленинград.

    Она оглянулась и увидела на стене отрывной календарь, на котором было седьмое число, и часы – ходики, которые показывали время 15часов и 32 минуты.

    Нина опустила одеяло, комната вновь погрузилась в полумрак. И она поняла, что скоро умрет. Нет, не сейчас, позже. Но у нее уже не будет сил подойти к этому окну, оторвать листок на календаре и завести часы, когда они, наконец, остановятся. Это был конец. Время для нее остановилось, оставалось только ждать.

    В углу комнаты раздался писк ребенка, затем еще, теперь другой. Они были еще живы, ее дети. Надюша и Петя. Девочка и мальчик, двойняшки.

    Нина сжала рукою грудь, в которой уже давно не было молока, и страшная мысль промелькнула в ее голове: кто умрет первым, она или они? Они или она?

    Она оттолкнулась от подоконника и, перебирая руками по стене тихо, чтобы не упасть, прошла к кровати, где лежали малыши. Нина упала между ними, обняла их и забылась...

    2.

    Ей показалось, что это ей мерещится. Тяжелый стук в ушах то ли от прилива крови, то ли от голода давно мучил ее. Но этот стук был какой-то другой, с перерывами. Нина силилась забыться и не могла. Наконец, она поняла, что это был стук не внутренний, а внешний. Это был давно забытый стук в двери. Ей было трудно в это поверить. Кто-то был еще жив в этом городе.

    Неизвестные силы подняли ее с кровати и подвели к двери.

    Нина дернула за защелку, дверь открылась.

    Перед ней стояла женщина примерно сорока лет, с глубоко впавшими черными холодными глазами, тонкими обледеневшими губами. Она была причудливо бесполо одета, и только большой старинный платок выдавал в ней женщину.

    Женщина взглянула на Нину, затем на номер на дверях квартиры и сказала:

    - Извините, мне вообще – то Нину Егорову надо.

    - Это я, - сказала Нина. – Что вы хотели?

    - Ой, Нина! – сказала женщина. – Я вас не узнала. Я Катя, комсорг вашего цеха, помните?

    - Катя? – Нина недоверчиво взглянула на женщину, пытаясь разглядеть в ней вечно веселую и неугомонную девушку Катюшу, как ее окрестили в цеху, и не узнала ее.

    - Да, да, Катя! – подтвердила женщина. – Нина, меня прислал Александр Васильевич, начальник нашего цеха. Наш завод завтра эвакуируют, и Александр Васильевич просил, вам передать, что вы тоже можете выехать с нами на Большую землю.

    - Когда, когда завтра? – спросила Нина.

    - Завтра в 11.00 от ворот завода. Приходите Нина!

    - Да, конечно – сказала Нина.

    Катя вздохнула, еще раз взглянула на Нину и, кивнув на прощание головой, ушла по ступенькам вниз, придерживаясь за перила. А Нина еще стояла в дверях, прислушиваясь к этим шагам девушки, которая принесла спасение в ее дом.

    3.

    Нина не спала всю ночь. Иногда она забывалась, терялась и в испуге искала взглядом узкий просвет одеяла, который она оставила, чтобы увидеть, когда, наступит рассвет.

    Когда пришло, время идти, Нина надела свое легкое осеннее пальто, взяла маленькую сумочку с документами и подошла к детям. Она нагнулась и попыталась взять их на руки, но не смогла подняться. Сил на это у нее уже не было.

    Нина собралась, настроилась и снова наклонилась к детям. Но подняться не смогла. Она медленно сползла к ним, встала на колени перед кроватью и закрыла глаза, пытаясь собраться силами.

    Время беспощадно таяло. Нужно было идти.

    С трудом поднявшись, она поняла, что пытаться еще раз поднять детей бесполезно. Нина, отдышалась, взглянула на детей, закрыла глаза и, нагнувшись, взяла в руки только один сверток. Она резко поднялась, качнулась и, не открывая глаз, развернулась к выходу, и едва сгибая ноги, вышла с комнаты.

    Нина шла по пустынному городу, потеряв ориентацию во времени. Ей казалось, что она прошла огромное расстояние, хотя едва прошла всего лишь квартал. Вскоре, она почувствовала головокружение, ноги перестали слушаться ее, руки обессилили. Едва осознавая, что еще немного, и она выронит ребенка, Нина прошла еще несколько шагов и, как могла мягко опустилась на снег коленями и упала лицом вперед, прикрыв собою тело ребенка.

    Ее обнаружил проходивший мимо патруль. Люди подняли Нину, спросили адрес и повели туда, откуда она пришла. Они не заметили сверток с ребенком, но он словно почувствовал, что его оставляют, заголосил, и люди вернулись за ним.

    Чем ближе они подходили к дому Нины, тем быстрей она приходила в себя.

    У подъезда, она вдруг выпрямилась, выхватила из чужих рук ребенка и сказала:

    - Я сама!

    - Сама, так сама, - сказал старший, и махнул рукой остальным.

    Прошла вечность пока Нина поднялась на свой этаж. С большим трудом она проползла всем телом вдоль стены к своей квартире и уперлась в дверь.

    Дверь не открылась, хотя Нина точно помнила, что не только не закрыла ее, но даже не прикрыла. Она снова толкнула дверь, но она не поддавалась. И тогда, она поняла, что нужно постучать, и с трудом удерживая ребенка одной рукой, постучала другой в дверь.

    Вскоре, к своему удивлению, она услышала за нею шум шагов, звук защелки и в распахнувшей двери увидела свою соседку Анну Васильевну, пенсионерку, некогда актрису театра.

    - Нина, дорогуша, - сказала Анна Васильевна. – Где вы были? Я вчера возвращалась домой и совершенно случайно увидела приоткрытую дверь. Зашла, а там ребенок! Вы знаете, он совсем не плачет. Я кормлю его с ложки, он засыпает, а когда просыпается, то снова ест. И совсем не плачет!

    - Да, – сказала Нина, прижавшись спиной к стене. – Да конечно. Если они будут, есть, то совсем не будут плакать.

    Она сползла, удерживая ребенка на пол, и потеряла сознание.

    4.

    Они прожили с Анной Васильевной вместе до конца войны. Муж Нины, Алексей, погиб в 1944 году. Анна Васильевна умерла в 1959 году. Детей Нина вырастила и подняла одна. Петр после защиты диссертации много лет преподавал в Харькове. Наденька, вышла замуж и жила с семьей в Норильске.

    Собираться вместе удавалось редко. И только однажды, в юбилей Нины, дети с семьями смогли приехать в Ленинград.

    Гостей было много. И поэтому говорили тоже много, тепло и от всего сердца.

    Дали слово и детям. Сначала сказал Петр. Потом Надежда.

    - Мама! – сказала она, обнимая мать. – Мы всем обязаны тебе!

    Нина тоже обняла ее и вдруг заплакала громко, и дети долго не могли успокоить ее.

    ...................................................................................................

    8 декабря 1941 года, Нина Егорова, пытаясь сохранить для своего мужа сына Петра, оставила в холодной квартире дочь Надежду...


    Встреча на мазарах.

    Далаға қонғанша, молаға қон.

    Лучше ночевать в мазаре, чем в степи.

    Казахское народное изречение

    Мазар-культовое сооружение над могилой.

    Толковый словарь Т.Ф. Ефремовой


    Степь кажется бесконечной тому, кто не ведает, куда держит путь и не знает дороги. С древних времен она пересечена этими дорогами и тропами, которые появлялись и исчезали на ее теле по мере надобности человека и хранили в себе историю и даже тайны народов населяющих эту степь. Эти дороги уводили людей на войну и приводили их оттуда. По ним купцы вели караваны из дальних стран с невиданными товарами. А люди шли в поисках лучших мест для проживания. Гонцы спешили по ним с вестью о беде или о победе. И только, когда было все в этом мире спокойно, по этим дорогам просто стали ходить и ездить в гости, навещая своих родных и близких.

    Есть дороги, которые словно люди: они жили некогда бурной жизнью, а затем, когда их покидали, зарастали травой или заметались песком, и на этом кончалась их жизнь.

    Степь кажется безжизненной, но если остановиться, и посмотреть под ноги, то можно без труда обнаружить, что под ними идет бесконечная бурная жизнь, полная своих радостей и трагедий. Это и муравьи, пожизненные труженики, не знающие отдыха; проползающий уродливый скорпион помахивающий своим грозным хвостом, как бы приглашая помереться с ним силой; и мохнатый тарантул в поисках своей очередной жертвы. Греются на солнце верткие серые и зеленые ящерицы. Их изредка пугают спешащие по своим делам тушканчики и хомячки, натыкаясь на них, недовольно фырчит ушастый ежик. Едва свернув с дороги можно спугнуть и совсем неприметных на ходу птиц: степного или черного жаворонка, саджу, кречетку. И уж совсем не спешит пересекающая эти дороги долгожительница этих степей черепаха, недоуменно останавливаясь иногда, уступая дорогу проползающему перед ней полозу.

    Степь кажется иногда путнику однообразной, и что он здесь одинок, но это неправда. Вот встретится ему в пути бороздящий степи в поисках пищи корсак и, позабыв обо всем, даже пробежится за путником некоторое время, проявив этим свой почти собачий интерес. Не отводя взгляда, проводят проезжающего мимо них всадника любопытные суслики или байбак, впрочем, готовые в любую секунду скрыться в своих норах, от которых почти не отходят. Вот сидит на маленьком кургане, словно на троне беркут и тревожно смотрит на путника, не посягает ли тот на его первенство в этих краях, словно он единственный хозяин здесь на земле и в небе. Иногда на вершине небольших сопок можно увидеть одинокую фигуру волка, но это видение ошибочно. Волки никогда не бродят одни, а этот тот, что на сопке, просто высматривает, не принесет ли этот путник беспокойство его стаи.

    Одинокому путнику никогда не даст скучать ветер, меняющий свое направление десять раз на дню. Бегут, спешат навстречу путнику перекати-поле. Иногда они вяло перекатываются, как бы лениво перебирают ногами, а потом, вдруг взлетают в воздух и пролетают прямо перед путником. А еще, бродят по степи маленькие смерчи, которые неизвестно откуда появляются и куда исчезают. Они догоняют ничего не подозревающего путника и убегают дальше, посеяв невольный страх в душе даже самого бесстрашного человека.

    И есть еще один верный путник одинокого путника, это солнце, которое не спеша целый день бредет за путником и иногда заглядывает ему в лицо, как бы спрашивая, правильно ли они идут, не сбились ли с пути...

    2

    Кызылбек любил степь, никогда не считал ее пустынной и не задумывался об одиночестве в дороге. И в пути он не жалел времени для того, чтобы остановиться и полюбоваться полетом беркута или как бегут сайгаки, напоминая своими необычными прыжками волны на реке. А еще, он очень любил пытаться угадать, где пройдет смерч и совсем по-детски расстраивался, если тот проходил далеко от того места где он ожидал его.

    Если поездка была неспешная, он всегда ездил верхом на своем верном и испытанном коне Каражорге. Конь состарился вместе с ним, но Кызылбек видел, как меняется настроение Каражорги, когда на него набрасывают седло и уздечку. И если в обычные дни, он лишь изредка прогуливался по загону в обществе шустрых и беспокойных жеребят, поглядывая своими полуслепыми глазами на молодых кобылиц, то едва почувствовав, что сегодня снова нужен хозяину, он так гордо выпрямлял свою спину, что Кызылбек не без труда поднимался в седло.

    Каражорга был до того стар, что по дороге забывал, что находится на службе и завидев где-нибудь сочную и свежую траву, легко и беспричинно уходил пощипать ее с дороги. Тогда Кызылбек молча сходил с него и прогуливался там, где застала эта прихоть его старого друга. И только когда он видел, что конь уже насытился, он нарочито громко начинал ругать его:

    - Эй, дружище! Может быть, ты еще и отобедаешь и отужинаешь здесь, а я дойду до дома пешком?! Где твоя совесть? Разве я кормлю тебя дома хуже? Ну-ка, давай поехали, а то я живо сдам тебя в живодерню, и на твоей шкуре будут играть мои внуки!

    Вряд ли Каражорга понимал, что ему говорит хозяин, но услышав сердитый голос хозяина, медленно возвращался и виновато склонял перед ним свою голову и спину.

    И сегодня, в этот теплый и свежий осенний день Кызылбек, не только простил пару причуд своего коня, но и сам наслаждался красотой степи в это время года, которое он очень любил. Так ехал он, не спеша, улыбаясь от мысли, что его еще ждет встреча с внуками.

    Неожиданно впереди исчезла его тень, и повеяло прохладой. Кызылбек невольно оглянулся и увидел, что пока предавался своим мыслям, легкий ветер, который он давно почувствовал за спиной, пригнал не просто тучи, а покрыл ими полнеба, и теперь они вот-вот догонят его бесконечной полосой дождя.

    В степи заметно потемнело и стало ясно, что держать прямой путь домой означало провести его под холодным дождем, а значит, нужно было найти укрытие и переждать до утра. Выбора не было, легко сориентировавшись, Кызылбек развернул коня в сторону дальнего и старого кладбища своего родного селения и пришпорил коня. Каражорга, хорошо знавший дорогу домой, несколько смутился решению хозяина, но, почувствовав твердость руки на уздах, поспешил двинуться по указанному пути.

    Вскоре показались мазары. Доехав до них, Кызылбек быстро отыскал с виду небольшой, но с хорошим куполом и плотной дверью мазар, привязал возле него коня. Он едва натаскал дрова, благо их оказалось предостаточно, как вслед за короткими вспышками молний, несколько раз громыхнул гром и полил дождь. Еще раз убедившись, что он правильно привязал коня со стороны, куда косые ливни дождя меньше всего его достают, Кызылбек похлопал его по загривку и поспешил укрыться в мазаре. Здесь, когда заискрились первые лучи костра, он увидел, что далеко не первый, кто побывал в мазаре, укрываясь от холода или ненастья, чему свидетельствовали черная земля и следы копоти на стенах. Кызылбек невольно улыбнулся, вспомнив, как в детстве он, услышав о том, что путники, застигнутые в пути непогодой или просто темнотой, обычно ночуют в мазарах, с удивлением спрашивал своего деда, правда ли это и как этим людям не было там страшно. Дед объяснил тогда Кызылбеку, что ночевать в мазарах - это старая традиция кочевых народов и что ничего в этом страшного и грешного нет, ведь человек делает это в трудную для себя минуту. Главное, говорил он, вести себя прилично, не богохульствовать и убирать за собой остатки кострища и пищи. А что касается покойных, что же их бояться, ведь их уже нет, а если есть там их души, то они только рады гостям и готовы им услужить.

    Эти слова еще больше смущали мальчика Кызылбека, и тогда он решил обратиться к доброй бабушке Зухре, которая, как он думал, никогда не посоветует ему спать в одном помещение с покойниками. Но мнение бабушки оказалась еще более жестким.

    - И не думай ни о чем другом, мой сыночек, - сказала она Кызылбеку. – Если с тобой, не дай Аллах, случится какая беда в степи, когда ты будешь в одиночестве, то запомни, ищи мазары! Только там ты найдешь спасение и приют! И когда случается, теряется человек, то его в первую очередь ищут в мазарах, потому что в степи больше укрыться негде.

    И тут же прибавила пару жутких историй о том, как люди оставшееся ночевать в открытой степи, особенно в полнолуние, вдруг необъяснимо от чего, сходили с ума.

    Когда мальчик рассказал отцу, что ему говорят о мазарах дедушка с бабушкой, тот ничуть не удивился. Он рассказал, что на мазарах останавливались даже караваны с купцами и спокойно отдыхали там, потому что даже самые свирепые разбойники не смели нападать на них, так как это считалось смертным грехом беспокоить мир покойных. Да, и он сам, много раз останавливался на мазарах и убедился, что ничего лучше нет на свете, как укрываться от ненастий или просто переночевать там.

    Из-за разгоревшегося костра и тепла, которое наполнило мазар, эти воспоминания Кызылбека охватили волнением его душу, и он улыбался своим тогдашним мальчишеским переживаниям. Прошло много лет, и он сам, уже который раз в своей жизни воспользовавшийся покровом мазар, рассказывал своим внукам об этом обычае, неизменно усмехался их детскому неверию и страхам, напоминавшем далекое детство.

    Кызылбек уже приглядывался, куда он ляжет спать, как услышал короткое тревожное ржание коня.

    «Волки?» - подумал он, но тут же отогнал эту мысль. – «Волки не бродят по кладбищам. Это или корсак, или змея».

    Он знал; лошади не боятся корсаков или змей, а просто так реагируют на неожиданное их появление. Но повторное ржание все же насторожило его.

    Кызылбек уже приглядел в костре хорошо разгоревшуюся ветку, для того, чтобы осветить себе путь и узнать, что же так побеспокоило Каражоргу, как пламя костра вдруг колыхнулось от потока воздуха в открывшуюся дверь, и он услышал из-за нее чей-то голос:

    - Не бойся меня, добрый человек, я не разбойник! Я просто потерялся в степи. Не бойся меня, добрый человек!

    3

    - Не бойся меня, добрый человек! – еще раз повторил незнакомец и с трудом переступил порог мазара.

    Нет, он не был ранен, но так промок, что с трудом держался от тяжести мокрой одежды на ногах, и тело его знобило от холода дождевой воды.

    Кызылбек никогда не был пугливым человеком и потому, даже не приглядываясь к вошедшему бросился навстречу к нему, стянул верхнюю мокрую одежду, провел и усадил у самого костра, накинув на него короткий овчинный тулуп, на котором только что собирался уснуть.

    И только когда развешивал одежду незнакомца, он присмотрелся к нему, понял, что перед ним человек примерно его возраста, может, чуть постарше, со слабым телом и изможденным от морщин лицом. Одежда на нем была ветхой и поношенной: потертая куртка с неисправной молнией и с заплатками свитер, нейлоновая рубашка, такие уже давно не носят и на босые ноги обуты туфли, наполовину изношенными каблуками.

    Вскоре ночной гость согрелся, искоса начал приглядываться к Кызылбеку, который спросил его:

    - Кто вы? Куда идете? И как вы могли потеряться в степи?

    - Я шел в селение Есенбай, да видно позабыл дорогу и заплутал, - ответил ему человек – Даже не знаю, как я увидел твой огонь, а так совсем бы пропал.

    Услышав название родного аула, Кызылбек вгляделся в лицо ночного путника, но не узнал его.

    - Я из Есенбая, но что-то не припомню вас. Может вы чей-то родственник? – спросил он.

    Человек у костра, отодвинулся от него, чтобы лучше всмотреться в лицо Кызылбека, но по разочарованному лицу со слезившимися от напряжения глазами было видно, что он не узнал его. Повернувшись к костру, смахнув слезы, он сказал дрогнувшим голосом:

    - Да, много времени прошло. Я почти тридцать не был в родном ауле и не узнаю тебя. А ведь когда-то много лет помнил всех! Я Жантас, сын Касыма, может, помнишь такого?

    Услышав это имя, Кызылбек от неожиданности присел на землю перед ним, пытаясь узнать в нем того, чьим именем он назвался, но напрасно. Время безжалостно изменило путника и казалось только в воспоминаниях осталось и это имя и этот человек...

    4.

    Когда Кызылбек учился в школе, их было мало и поэтому он и его друзья мальчишки - односельчане учились в школе-интернате района и проживали там же, кто при интернате, а кто, как Кызылбек, у родственников. Школьные годы пролетали быстро, от каникул до каникул, возвратившись домой, дети подальше забрасывали свои портфели и предавались радостям детских игр.

    Это случилось, когда Кызылбек учился в шестом классе. Однажды на перемене мальчишки заигрались, стали бороться и устроили кучу-малу. И здесь, Кызылбек, в пылу борьбы схватил рукой одного мальчика за пионерский галстук, тот попытался вырваться, и... галстук на его шее затрещал и порвался. Кызылбек виновато протянул оба конца галстука мальчику, тот схватил их и убежал в школу. Этим мальчиком и был Жантас, односельчанин Кызылбека с которым они учились в одном классе. Никто и не подумал о плохом, ведь что только не бывает среди детей. Но после уроков Кызылбека неожиданно вызвали в кабинет директора интерната Марзии Султановны, где кроме нее, сидели два завуча и несколько учителей.

    Марзия Султановна лишь искоса взглянула на Кызылбека и указала на два красных лоскутка от галстука Жантаса и спросила:

    - Это ты сделал?

    - Я, мугалим, - виновато ответил, склонив голову Кызылбек. – Я не хотел, я нечаянно.

    - Не называй меня так! – прикрикнула вдруг Марзия Султановна.- Говори, товарищ директор! Зачем ты это сделал? Ты знаешь, что такое пионерский галстук? Как ты смел порвать его?!

    - Я не хотел, я случайно, товарищ директор, - только и смог сказать мальчик.

    - Не хотел!? – воскликнула директор. – А я вот сомневаюсь! У него и дед был богачом, и отец! У них есть причина ненавидеть нашу власть! Яблоко от яблони недалеко падает! Как он учится?

    - Он хорошо учится, - заговорила классная руководительница Кызылбека, понимая, что этот вопрос относится к ней, и поспешно добавила. – Он очень активный мальчик, положительный, всегда выполняет общественные поручения.

    - Вот-вот! – не унималась Марзия Султановна. – Они все такие! Проявляют себя положительно, рвутся во власть. А ведь рвут галстуки! Вот где их сущность! Все понятно! Предлагаю лишить звания пионера и отчислить его из интерната! Кто «за», прошу голосовать?!

    Учителя, взглянув друг на друга, медленно подняли руки. И только один учитель немецкого языка, Иван Гансович Зигерт, руку не поднял, не дожидаясь, когда от него попросят объяснений, сказал:

    - Я знаю этого мальчика только с положительной стороны. Он не мог сделать это специально. Я не только против его отчисления, но и против лишения его звания пионера. Зачем вы приписываете ребенку то, на что не всякий взрослый решится.

    - А я знаю, почему вы против нашего решения, - резко возразила ему директор. – Вы из репрессированных и не можете простить это власти! Впрочем, мы сделали все законно. Оформите протокол и объясните ему, чтобы он больше не появлялся в нашем интернате!

    Кызылбек вернулся к тете и целыми днями плакал. Он боялся возвращения домой и думал, что его крепко накажут. Наконец, тетя сказала ему, что все-таки нужно ехать и сама вызвалась проводить его, чтобы убедить отца Кызылбека в невиновности мальчика.

    Отец Кызылбека, Абильда, был тогда директором совхоза. Дел у него было очень много, и поэтому когда Кызылбек с тетей приехали домой, его не оказалось дома.

    Он вернулся через два дня, молча выслушал женщин, едва перекусив, сел на новую лошадь, посадил позади себя мальчика и поспешил в район. В спешке он забыл постелить под мальчика что-нибудь и тот с трудом выдержал дорогу, только страх, быть наказанным, заставил его стерпеть.

    Абильда оставил Кызылбека у входа в интернат, а сам прошел в кабинет директора. Даже спустя многие годы, он никогда не говорил, о чем они беседовали с директором, но только вышел оттуда еще мрачней, вскочил на лошадь, втянул сына за собой и молча направился в обратный путь. И только дома он понял, что натворил. Несчастный мальчик до того натер ноги, что потом целый месяц не мог ходить. Но зато, пытаясь сгладить вину, Абильда, как только имел возможность, сидел у сына и рассказывал ему разные истории.

    Так закончилась учеба Кызылбека. Не любивший праздность, отец устроил его работать учетчиком, благо грамотных людей тогда было мало, и вскоре мальчишка стал настоящей опорой в делах своего родителя. Впрочем, когда из-за болезней и возраста Абильда был вынужден уйти на покой, все, кто потом, наследовал дело отца, непременно держали Кызылбека при себе, не помышляя о его замене.

    - Если бы ты учился, - говорил ему тогда отец. – То, конечно же, бы остался вместо меня. Но сегодня на такие места ставят только тех, кто имеет образование. Оно, конечно, правильно, что же поделать.

    Так в этих редких разговорах Кызылбек невольно вспоминал Жантаса и тот злополучный галстук на его шее.

    А Жантас не вернулся тогда в селение. Он остался в городе и о нем доходили слухи, что он там дважды женился и работал в разных местах, но только жизнь не складывалось. Потом, когда у него скоропостижно скончалась мать, и заболел отец, он неожиданно вернулся домой и как бы ухаживал за отцом, нигде не работая и отговариваясь, дескать, ему некогда, отец нуждается в постоянном уходе. Вот, мол, если бы у него была жена...

    Доверчивые односельчане стали подыскивать ему подходящую жену, но Жантас был так сильно испорчен городскими нравами и способами искать себе жену, что очень скоро отвадил их от этого занятия.

    Он так нетерпеливо дожидался смерти своего отца, что всякое улучшение его здоровья вызывало в нем приступ отчаяния до того заметный людям, что вскоре от него все отвернулись.

    Однажды умер односельчанин, с которым отец был очень дружен.

    Узнав об этом, он вызвал к себе Жантаса и сказал ему:

    - Этот человек мой должник. Пойди и скажи его детям, если они знают о долге, пусть не беспокоятся, я прощаю этот долг.

    Услышав об этом Жантас не находил себе места и стал допытываться у отца, чтобы он сказал, сколько же ему должен был его друг, но отец сказал ему:

    - Какое тебе дело до этого? Ведь он должен был мне, а я простил этот долг.

    И вскоре сам умер.

    Тогда, Жантас, через некоторое время, пришел к сыновьям друга отца и объявил о долге. Сыновья ничего не сказали ему и только спросили о размере долга, и стало ясно, что они не знали о нем. Жантас назвал такую сумму, которая пришла к нему в голову, полагая, что если ему откажут, он может согласиться хотя бы на часть этой суммы. Но сыновья принесли все деньги и он очень пожалел, что не попросил больше. Впрочем, никто в селении не верил в размер такого долга, вскоре с ним перестали знаться и самые близкие родственники. Тогда Жантас решил покинуть эти места и продать дом отца. Селение было процветающим, охотников купить дом из чужих мест нашлось предостаточно. Своим односельчанам Жантас продавать не хотел, чтобы не сбить цену.

    Узнав об этом, Абильда пришел к нему и сказал:

    - Жантас, зачем ты продаешь кара урман (отчий дом - прим. автора)? Оставь его, а мы за ним приглядим. Кто знает, может, ты когда-нибудь сюда вернешься сам, а может, вернутся твои дети, подумай.

    Но Жантас был непреклонен. Так, набив карманы деньгами, он уехал в знакомую и привлекательную для него городскую жизнь, оставив о себе не лучшую память.

    5.

    Вскоре в мазаре стало совсем тепло, Кызылбек лишь изредка подбрасывал ветки в костер, просто поддерживая огонь. Свежий и прохладный воздух, проникающий в бойницы мазара, тотчас прогревался и уже заметно оседал росой на стенах.

    Обитатели мазара молчали. Возможно, каждый из них вспоминал то время, когда они были вместе.

    Наконец, Жантас спросил:

    - Как там сегодня наш совхоз, как поживают мои родственники?

    Кызылбек, словно ожидал этого вопроса, ответил сразу:

    - Давно уже нет нашего совхоза, многие уехали от нас, как ты поближе к городской жизни. Родственники твои, уехали одними из первых, никого не осталось.

    - Вот как, - сказал задумчиво Жантас, помешивая палкой угли костра. – Значит, я напрасно ехал сюда. А ведь я так надеялся дожить свою жизнь в родном селении.

    - Почему напрасно, - ответил ему Кызылбек. – Очень даже хорошо, что ты приехал. Когда уезжали в город люди, которым ты продал свой дом, отец вызвал меня и сказал, чтобы выкупил его. Ты ведь знаешь, как он уважал твоего отца и был дружен с ним. И сегодня я понял, как мудр он был. Вот и пришло время, когда в этом доме снова будет твой очаг.

    - Как? Ты выкупил наш дом? Зачем? – словно не веря Кызылбеку, спросил Жантас.

    - Да, и не только твой дом, - сказал Кызылбек. – Я выкупил почти все земли, которые когда-то принадлежали моему деду и даже больше. И все это я отдал своим детям, сейчас они занимаются моими делами. Многие люди уже вернулись обратно из города и работают у меня, но когда вернулись те, которые купили когда-то ваш дом, я не вернул им его, потому что так хотел мой отец.

    - Так значит, ты, и твоя семья снова стали баями? – спросил, немного помолчав Жантас.

    - Понимай, как хочешь, - ответил Кызылбек. – Только я так не думаю. Надо много трудиться, чтобы быть, как ты говоришь, баем.

    - Видать, твои дела идут не так хорошо, если ты ездишь на такой старой кляче? - спросил Жантас.

    Здесь Кызылбек от души рассмеялся и сказал:

    - Ну, Жантас, а ты вижу молодец! Разглядел - таки, что моя лошадь стара! Но ты не прав Жантас! Ты ведь слышал, наверное, что я в основном работал с техникой и сейчас у меня ее не меньше чем в нашем совхозе. Одних легковых машин девять штук от «Мазды», до «Мерседесов». Но зачем они мне, я все их отдал детям. Я уже никуда не спешу, Жантас, и тебе не советую. Я очень рад, что ты вернулся. Вот приедем домой, и мы вместе будем доживать на родной земле.

    - Вместе, - обронил Жантас. – Это значит снова, идти к твоей семье батрачить?!

    Кызылбек поднялся со своего места, присел возле Жантаса и сказал ему:

    - Ты что такое говоришь Жантас? Какой из тебя батрак? Неужели ты думаешь, что мы не сможем прокормить тебя и будем нуждаться в твоем труде? Ведь ты мой ровесник, почти брат мне! Я так обрадовался, что ты появился и мне будет с кем коротать свою старость, а ты говоришь такие глупости! Вспомни, мой дед и отец кормили в трудные годы почти весь аул. Разве они обидели кого-нибудь, вспомни!

    Ничего не сказал на это Жантас, и проговорил как бы самому себе:

    - Все равно, вы были и остаетесь баями, а мы – бедняками.

    6.

    Был в чем-то прав Жантас.

    Дед Кызылбека, Нурум, был действительно известным и богатым баем. Его, просвещённого для того времени человека, по указанию губернатора, назначили аулнаем.

    Конечно, баи были разные, как и сам степной народ. Некоторые отличались известной жестокостью, иные добросердечностью, что впрочем, не всегда приносило им пользу.

    Но Нурум был именно тем баем, который умел находить золотую середину и правил своими людьми и мудро и жестко, но никогда не доводил до того, чтобы его делами интересовались власти. Это о таких людях как он говорили в народе, что лучше быть битым камчой своего бая, чем иноземца.

    Нурум один из первых приютил у себя одного из татарских мулл, которыми царское правительство наводнили казахские степи, дал ему жену, жилище, кормил его и обязал взамен сеять в народе своем покорность и прилежание. Все это приносило свои плоды, и поэтому, когда в степь пришла новая власть то тут, то там начали вспыхивать народные волнения, это никак не коснулось стойбища Нурума.

    Но новая власть не делила богатых на добрых и злых, справедливых и жестоких, вскоре началась повсеместная чистка богатых среди народа и присвоение их добра. Многие тогда ушли со своими людьми и стадами в чужие земли, но Нурум поступил по - другому. Однажды он дал указание своим родственникам разделить скот между людьми, а сам ушел к киргизам.

    Новая власть помыкалась с хозяйством Нурума вдоволь поруководив, наконец, поняла, что в этом деле нет толку от бывших командиров-горлопанов, не мудрствуя, «выбрала» в руководство хозяйством его старшего сына Абильду.

    Вскоре стойбище было преобразовано в совхоз, и Абильда вывел его в число передовых и процветающих. Жизнь степных и кочевых людей изменилась, и они постепенно привыкли к новым условиям жизни. Незаметно в семью вернулся Нурум. Он привел с собой новую жену киргизку Айбике и дочь Аяну. Ничего тогда не сказала его жена Зухра и молча приняла в дом пополнение, и прожили они в мире и согласии до конца дней своих.

    Перед войной весь совхоз провожал и встречал затем Абильду и лучших работников совхоза, когда они поехали в далекую Москву на Всесоюзную выставку. Вернулись они оттуда с блестящими орденами и медалями, и диковинными подарками.

    Абильде подарили велосипед, и поскольку никто не знал, как с ним обращаться, он привязал его повыше к своей юрте, чтобы каждый мог посмотреть на него. Однажды в одном из кинофильмов который показала заезжающая раз месяц в совхоз кинобудка, промелькнул эпизод, как катаются на велосипеде. Абильда отвязал свой подарок и отдал мальчишкам, которые бесконечно ездили на нем, пока он окончательно не развалился.

    У Абильды появились не только завистники, но и настоящие враги. Все чаще они открыто говорить, что он сын бая, а значит классовый враг, стали разыскивать среди работников совхоза людей обиженных на него. Понятно, что это люди были в основном тунеядцами и лодырями, которых Абильда никогда не повожал. Это они подписывали подметные письма, которые руководство области пока просто клало под сукно. Но когда пришло указание из самой Москвы разобраться с этими письмами, стало ясно, что дело принимает самое известное продолжение для тех времен.

    И как это ни странно, Абильду спасла война. Когда она началась, его вызвал к себе секретарь обкома и сказал:

    - Абильда, уходи добровольцем на войну. Ордер на твой арест вот-вот будет подписан и, если это случится, никто уже не сможет помочь тебе. Война когда-нибудь закончится, дай бог, останешься жив, уже никто не сможет обвинить тебя в чем-то.

    Нурум поддержал мнение этого человека, и Абильда одним из первых ушел на войну.

    Через четыре месяца его ранило и, пройдя лечение в нескольких госпиталях, Абильда калекой пришел с войны, откуда не вернулись ушедшие один за другим, три его младших брата.

    Так война поступила с семьей Нурума, оставив из его детей в живых только сына Абильду и дочь Аяну.

    Первым, кто пришел навестить Абильду, был тот самый секретарь обкома, который отправил его на войну.

    - Абильда, - сказал он. – Я знаю, как тебе тяжело, но нужно, чтобы ты снова принял совхоз в свои руки. С тех пор, как ты ушел на войну, прошла большая чистка кадров. Люди стали бояться идти на руководящие должности и директором твоего совхоза пришлось назначить Султана, того самого, который писал на тебя доносы. Он уже наполовину развалил совхоз, и, пожалуй, сам не рад, что согласился быть директором. Принимай дела, Абильда, а мы тебе поможем, чем сможем.

    Перепуганный из-за очень плохо идущих дел, Султан действительно с облегчением сдал свой пост, отправился на свою прежнею работу. Только его дочь, Марзия, которую Абильда в свое время отправил в столицу учиться в пединститут, много лет спустя припомнила ему это, исключив его сына Кызылбека из интерната.

    Война сплотила людей в горе, и они упорно трудились, но большинство мужчин ушли на фронт, рабочих рук стало просто не хватать. Помощь неожиданно поступила из рядов сосланных и репрессированных народов, рассеянных по всему Казахстану, и оказались в совхозе Абильды. Если другие директора совхозов пока только приглядывались к ним, Абильда сразу же начал заниматься их бытом и привлекать к работе.

    Трудней всего оказалось одеть и обуть этих людей, особенно чеченцев, для которых зимний климат казался просто смертельным. Но Абильда был не таким человеком, который так просто сдавался. Он организовал целую артель по пошиву одежды, благо шкур хватало, скоро одел всех людей. Сложней было с обувью. Местные умельцы-старики вспомнили как в детстве их деды шили из кожи легкую обувь шарке, и тут же сами без указаний принялись шить их из остатков пошива одежды.

    Абильда примерил эту необычную обувь и остался доволен. Обувь получилась удобной, легкой и теплой. Но вскоре выяснилось, что шарке легко пропитывается влагой, отчего обувь становится тяжелой и холодной.

    Абильда уже хотел отказаться от дальнейшего пошива, но помощь неожиданно пришла от Айбике. Она вспомнила, что такую обувь нужно смазать козьим жиром, и рассказала как.

    Абильда приказал зарезать козу и собрать ее жир. Он со стариками подогревал над огнем куски шкур, смазывал их этим жиром и пробивал их палками, чтобы жир лучше пропитывался в них. Вскоре все переселенцы стали с удовольствием ходить в этой замечательной обуви, которая не только не пропускала влагу, но и хранила тепло.

    Такая забота тронула их сердца, они быстро свыклись и прижились с местным населением, а главное стали работать, так, как этого требовало тяжелое время.

    Нередко на совещаниях в районе и области директора совхозов жаловались на высокую смертность среди переселенцев, что оказывало и без того плохое влияние на местных жителей, просили убрать их с глаз долой. Только один Абильда молчал. За все годы войны и после нее в его совхозе не умер ни один переселенец, разве что от старости.

    Так пережили войну. В пятидесятые Абильда с работниками еще раз съездил в Москву, где их снова наградили, привез оттуда подарок от своих туркменских друзей, огромный ковер, который с трудом довез до дома.

    Многие предлагали повесить его как когда-то велосипед, но Абильда расстелил его в юрте и многие годы любовался, как на нем играют его внуки, которых подарили ему Кызылбек и Аяна.

    7.

    Кызылбек и Жантас сидели у костра, каждый из них думал о своем.

    - Послушай, Кызылбек, а если вернутся коммунисты? – сказал вдруг Жантас.- Они ведь сразу объявят тебя врагом народа и отберут твои земли.

    - Пусть вернутся! – махнул рукой Кызылбек. – Не думаю, что они теперь будут творить такие глупости. Пусть возвращаются, разве при них было плохо? Народ работал, получал деньги, всем было хорошо. Сейчас никто не хочет работать, все уехали в город, где много развлечений и уютно. Кто народ будет кормить? Разве бананами и апельсинами прокормишь людей? А враги у народа действительно были. Вспомни, как они развалили такую великую страну. Сегодня у народа только враги и никто ничего не может сделать с ними!

    - Твоя правда, - согласился Жантас. – Только странно это слышать такое от тебя.

    - Многие так думают, Жантас. Не должен жить человек без народа своего. Если человека не помнит народ, его не помнит никто.

    Они снова замолчали, но вскоре, когда Кызылбек стал напевать какую-то песню, Жантас встрепенулся и спросил:

    - Я помню эту песню, на каком она языке и о чем?

    - Это греческая песня, мы все ее выучили и знали, когда в детстве играли с детьми греков,- ответил ему Кызылбек.

    - Правда, правда, - согласился Жантас. – А я вот помню вот эту, только мне кажется она не греческая.

    И он немного промолчал, вспоминая мотив песни, но затем неожиданно для Кызылбека, спел целый куплет.

    - Это не греческий язык, - улыбнулся Кызылбек. - Эту песню нас научил петь мальчик-чеченец Махмут, помнишь, рыжий такой с большими ушами.

    - Да, да, помню! – сказал Жантас. – Мы еще не хотели верить, что он чеченец, думали, что русский. Интересно, какие они теперь, столько времени прошло, я многое забыл, а вот это все помню, и ребят, и песни, почему?

    - Это детство, Жантас, - ответил Кызылбек. – А детство не забывается никогда, потому что там все впервые. Я не знаю, какие они теперь, все они уехали. Сначала - греки, потом - чеченцы, а последними - немцы. Когда не стало отца, многие приехали на годовщину, изменились, конечно, стали настоящими мужчинами.

    - Так значит старого Абильда-ата не стало? – спросил Жантас.

    - Давно, уже очень давно, - печально сказал Кызылбек. – Только похоронен он не на этом кладбище, а на новом. А ты уже был на могиле отца?

    - Нет, не был, - покачал головой Жантас. – Я уже забыл, где она.

    И вдруг заплакал, а когда немного успокоился, сказал через слезы:

    - Вот года детские помню, а где могила отца не знаю. Да что я за человек!?

    - Не нужно плакать, Жантас! – сказал Кызылбек. – Теперь уже все позади. Откуда ты можешь помнить, где могила твоего отца, если мазар над ней мы после твоего отъезда построили. Когда с дороги в эти мазары входишь, стоит большой красный мазар, а за ним - небольшой мазар из серого камня твоего отца. Вот утром проснемся и сразу пойдем туда. Не плачь, главное ты вернулся и скоро будешь дома. А пока давай ложиться спать. Когда мы проснемся, наступит новый день и совершенно новая твоя жизнь.

    Он быстро приготовил для него места у самого костра, подбросил туда немного новых веток и сам уложился напротив.

    Они еще немного поворочались, борясь со своими мыслями и чувствами, но тепло вскоре сморило их, и они уснули.

    8.

    Когда Кызылбек проснулся у костра, на месте которого еще тлели угли, Жантаса не было. Он немного подождал и вышел из мазара. Утро встретило его холодной прохладой дождя, необычайной свежестью и приятным запахом трав, который он очень любил.

    Оглянувшись и не найдя Жантаса, понял, где он, может быть, и отправился к красному мазару. Еще издалека заметил, как колышется приоткрытая дверь у серого мазара, стоявшего за большим красным.

    Когда вошел в мазар, увидел Жантаса неподвижно лежащего на холмике могилы своего отца. Кызылбек тронул его плечо, тело Жантаса неожиданно сползло с холмика и развернулось. Жантас был мертв.

    Кызылбек закрыл ладонью его глаза, аккуратно поправил тело и молча постоял в раздумье.

    - Вот, Касым-ата, к тебе и вернулся твой сын Жантас. Сейчас я поеду в селение, пришлю людей, они заберут пока его, чтобы он побывал в родном доме, и приготовили место рядом с тобой. А вы пока поговорите между собой. Я знаю, Касым-ата, ты простишь Жантаса, ведь ты очень любил своего сына. Ну, я пойду, не буду вам мешать.

    Прочитав короткую молитву, он вышел из мазара.


    Братья.

    Эшелон катился уже седьмой день, практически без остановок.

    Через маленькую щель, в углу вагона, Василь почти все время пути смотрел на уходящий от эшелона мир, пытаясь запомнить приметные места.

    Но на четвертый день все исчезло, и унылый однообразный вид снежной пустоши утомил его. Ни деревца, ни кусточка, кругом только снежная белизна, режущая глаза.

    И когда эшелон, в очередной раз остановился, но стук колес сменил безудержный лай собак, стало понятно, доехали. Василь снова заглянул в щель и увидел вдоль вагонов шеренгу солдат с собаками, а за ними лежала все та же земная пустошь.

    Их высадили. Построили в ровные шеренги, пересчитали поголовно. Затем взвод автоматчиков сопровождавших этап, вернулся в вагоны. Паровоз свистнул, тронулся и вскоре скрылся, словно его и не было.

    Этапников снова перестроили, теперь уже в колонны поплотней.

    - Направо! Шагом марш! – скомандовал старший, и колонна медленно двинулась в сторону лагеря, который находился в километрах шести от железной дороги.

    Люди в колонне оживились, надышавшись свежего воздуха. По оттекшим от бездействия ногам, побежала кровь, и вскоре шагать стало легче и веселей, не смотря на холод.

    Солдаты, в одинаковых тулупах, лениво брели вдоль колонны, позволяя собакам тащить себя за поводки.

    Наконец, показались бараки, окруженные двойной стеной колючей проволоки и вышками по всему периметру.

    У Василя защемило сердце, он еще раз оглянулся назад за смыкающую колонну пустошь и подумал: «Отсюда не уйти!».

    2.

    Ночью, на четвертый день, кто-то тронул ногу Василя и потянул к себе.

    Василь вскочил и в темноте силился разглядеть, кто его разбудил.

    - Эй, хлопчик, слезай! Дело есть, – сказал шепотом незнакомец.

    Едва проникающий свет в барак осветил его лицо, и Василь признал в нем одного из воровских своего барака.

    Василь спрыгнул с нар и встал напротив. Его друзья, соседи по нарам, проснулись и теперь развернувшись, слушали их разговор.

    - Чего тебе? – спросил Василь.

    - Пойдешь со мной, - сказал незнакомец. – С тобой хотят поговорить. Тут недалеко, через барак.

    Василь вопросительно взглянул на своих друзей. Старший из них, по имени Андрей, спрыгнул и встал между ними.

    - Никуда он не пойдет! – сказал он. – А ну, говори, кто его звал?

    Незнакомец, переминаясь с ноги на ногу, было видно, что он испугался, жалостно ответил:

    - А я почем знаю хлопцы, кажись из ваших! У нас сам знаешь, лишних вопросов не задают! Да мне уплачено уже. Нет, так нет! Вот пойду и скажу.

    - Ты не крути! – сказал товарищ Василя. – Наши бы сначала знать о себе дали. Тут все по своим понятиям живут. А вот от кого ты, не пойму я!

    - Не знаю я, не знаю, - занервничал незнакомец. – Не сказал он! Только я с него слово взял, что хлопец живым – здоровым к вам вернется!

    - Ну, тебе слово дать, не сильно обмажешься! Ладно, стой тут, – сказал Андрей и повернулся к Василю. – Что, Василь? Пойдешь, али как? Вообще-то тут словами не бросаются. Может и правда, кто из наших?

    - Пойду я, - сказал Василь и без лишних слов ушел с незнакомцем.

    Они прошли к бараку и вошли. У самого входа, в закутке стояла печка-буржуйка и самодельный на козлах стол. За столом сидел, полусогнувшись к печке человек. Он обернулся, и Василь признал в нем своего старшего брата Степана.

    3.

    Степан был болен, его знобило.

    Василь добавил ему в кружку кипятка, Степан обхватил кружку руками, словно пытался впитать тепло от нее в себя.

    - Домашних давно видел? – спросил он.

    - Давно, - ответил Василь. – Я как немцы отступать начали, старался быть подальше от наших мест. Придут ваши, загребут за пособничество братишку-то. Гришка один остался с родителями. От Ганки какая помощь, у нее своя семья.

    - «Наши-ваши», все равно забрать могут. Ты – бандеровец, я – враг народа. Все одно – передохнем мы здесь!

    - Ну, уж нет, браток! – сказал Василь. – Ты как хочешь, а я вот приглянусь и уйду отсюда!

    - Куда уйдешь? – усмехнулся Степан. – Здесь сотни километров полупустыни и птицы облетают эти места. Погоди, а чего это ты Василь, седой уж весь?

    - Не поверишь, за одну ночь посидел.

    - Что так?

    Василь опустил голову, помолчал и заговорил:

    - Да, так. Помнишь дядьку Петра, с соседнего хутора? Так его твои коммуняки, в председатели определили. Мы в ночь туда зашли, вроде как за харчами, да потом кто командиры порешили и к дядьке Петру зайти, вроде как припугнуть. Не знаю, что там у них вышло, только сожгли они там всех. Живыми в печи, всех. И тетю Оксану и детишек. Крики их до сих пор в ушах стоят, вот.

    Степан сжал кулаки и опустил голову.

    - Что же ты, Василь?! А помнишь, он все как к батьке заходил, так завсегда тебя на колени сажал и гостинцами угощал?

    - Не был я там! Я в оцепление стоял! А ты, Степан, когда сельчан наших со своими дружками пострелял как пособников, вспомнил, что среди них двоюродный дядька твой?

    Степан промолчал, а позже сказал, не поднимая головы:

    - Да нечто нас мать с отцом родили кровь проливать, вот этими руками?

    - Не знаю я, братка, да только гореть нам в пламени адском. Будь оно все проклято!

    - Да мне уж скоро, - отозвался Степан. – А ты уж побереги себя Василь, авось свидишься с родными. Так ты передай им поклон от меня.

    - Да что ты, Степан, - сказал и обнял брата Василь. – Вместе, вместе поклонимся родителям!

    3.

    Спустя два дня, на построение, Василь услышал за спиной знакомый голос, того самого, из воровских.

    – Слышь, хлопчик! Велено передать. Знакомого твоего в лазарет отправили. Сказали, плохой он. Если хочешь увидеть живого, поспешай. После построения я буду ждать у барака. Иди за мной, я покажу, как в лазарет пробраться.

    После построения у барака Василь увидел знакомую фигуру. Тот заметил, что его увидели, развернулся и пошел вдоль барака. Василь поспешил за ним.

    Поплутав по снежным лабиринтам, они, наконец, остановились, подняли по сугробам к краю дороги, и его попутчик сказал, указывая на небольшой барак:

    - Вот он, лазарет! Ползи к нему. Двери с другой стороны. Пройди незаметно, а внутри и персонал и врачи из зека, там спросишь, кого надо, давай!

    Василь перемахнул через сугробы и где ползком, а где и пробежкой согнувшись, подбежал к стене барака. Решив, обойти барак справа, он осторожно стал передвигаться вдоль стены.

    Почти у самого угла барака он натолкнулся на небрежно сваленные трупы и тотчас узнал среди них своего брата.

    Степан лежал уже одеревенелый, с широко открытыми глазами и приоткрытым ртом.

    Василь опустился на колени, положил на них голову брата и беззвучно заплакал, утирая от слез и мелко падающего снега лицо Степана, отчего оно вскоре стало влажным и мягким.

    Неожиданно из-за угла барака появился солдат. Он взглянул на Василя, отвернулся, скоро помочился на стену. Затем повернулся и, оправляясь на ходу, подошел и спросил Василя:

    - Эй, ты чего тут?

    - Это брат мой, - ответил Василь. – Можно я побуду с ним?

    - Чего-о! – потянул солдат. – А ну, марш отсюда!

    - Братишка! – сказал Василь, поднимаясь с колен. – Я чую, ты наш хлопец, с Украины. Позволь, а?

    - Тебе, вражина, тамбовский волк – брат! – зашипел солдат. – Дуй отсюда, чтобы духу твоего здесь не было!

    - Ах ты, гад! – сказал Василь. – Попался бы ты мне на воле, посмотрел бы я на тебя вояку!

    Солдат оглянулся вокруг, чему-то вдруг улыбнулся.

    - Не бойсь, не попадусь! – сказал он, и мелко перекрестившись, снял с плеча карабин. Почти не целясь, выстрелил прямо в сердце Василя.

    Василь, разве что лишь успел взглянуть на брата и упал рядом.

    На выстрел тотчас прибежали офицер с двумя солдатами.

    - Кто стрелял? Что случилось? – спросил офицер.

    - Вот, товарищ лейтенант, - махнул в сторону Василя солдат. – Бросился на меня, хотел оружие забрать!

    Офицер оглянулся вокруг и сказал:

    - Напал, говоришь? Что-то я следов борьбы не вижу?

    - Да что же я, должен был ждать, когда он мне на шею броситься, - сказал обиженно солдат. – Да гляньте, чего он тут делал!? Сидел и ждал, на кого напасть!

    Офицер потоптался еще вокруг, махнул рукой и сказал стоявшему рядом солдату:

    - Ладно! Сержант! Сейчас пройдете с рядовым к дежурному офицеру и оформите труп.

    - Есть! – ответил сержант. – А что, товарищ лейтенант, труп тоже до дежурного?

    - Да на кой он ему нужен, - ругнулся офицер. – Запомни номер и оформляйте, вот как он все рассказал. А труп бросьте к остальным.

    Лейтенант ушел. Сержант с солдатом подняли тело Василя и после короткого взмаха бросили поверх других трупов.

    - Пошли! - сказал сержант и двинулся вперед.

    Солдат быстро оглянулся, взглянул на Василя, чему-то улыбнулся и мелко перекрестившись, поспешил за ним.

    4.

    У ворот лагеря, на высоком столбу, нещадно скрипел прикрытый колпаком фонарь. Раскачиваясь, он освещал будку часового и едва заметную, припорошенную снегом дорогу к лагерю.

    По освещенной прожекторами дороге, из-за бараков показались запряженные лошадью сани-розвальни.

    Они едва приблизились, как часовой, без всякой команды распахнул ворота.

    - Тпр-р-р-! – скомандовал солдат управлявший санями и едва они остановились, легко соскочил с них.

    - Здорово, Ваня! – приветствовал солдата часовой. – Давно я тебя здесь не видел!

    - А у нас график не совпадал, - ответил ему солдат. – Сейчас зима, товар не портится, вот и вывожу раз в два, а то и в три дня.

    - Понятно! – сказал часовой, и, приблизившись, взглянул в сани.

    На санях лежали, не вдоль, а поперек, аккуратно сложенные друг на друга трупы. Причем, головами в одну сторону, ногами в другую.

    - А что Вань, неплохо тебе служится, - сказал часовой. – Числишься тут труповозом, а домой придешь, так бабам все будешь рассказывать, что чуть ли не государственных преступников охранял!

    - А че!? – откликнулся солдат, указывая на трупы. – Чем они не государственные преступники? Какая разница, живые они, али мертвые? Вот только званиями, да значками меня обделяют.

    Часовой рассмеялся, но видимо привыкший донимать своих собеседников спросил:

    - А за что тебе значки – то? Ты вон сегодня на политзанятиях, не мог вспомнить, на каком съезде Ленин меньшевиков разоблачал! Что ж ты так?

    - А ну их! Разве все упомнишь! – ответил солдат, и снова указывая на сани, прибавил. – Вон их до сих пор разоблачают! Не одному мне на службу возить хватит!

    Они прошлись вдоль саней, и часовой вдруг сказал:

    - Смотри! Смотри! А вот этот как похож вон на того!

    Солдат взглянул и удивился:

    - И впрямь похож, - сказал он. – Только вот этот вроде постарше. А которого помладше, стрельнул кто-то!

    - Это Сахно его стрельнул! Уже третьего стреляет, как будто при попытке к бегству. Все отпуск хочет заработать!

    - Ты подумай! Не боятся-то люди греха! – сказал солдат и прибавил – Ну давай, принимай товар, а то мне еще возвращаться издалека.

    - Это мы мигом! – согласился часовой.

    Он прошел за будку, достал из-за нее кирку, обрезанную для легкости с одной стороны, скоро и умело пробил ею черепа всех трупов.

    - Нормально! – сказал он. – Послушай Вань, а куда ты их возишь? Говорят что та траншея, которую мы еще по осени приготовили уже полная.

    - А зам по хозчасти нашел немного дальше одну расщелину, так я туда свожу. А по весне землей закидают! Ну, бывай служба!

    Солдат легко запрыгнул на сани, дернул за вожжи и скомандовал:

    - Но-о-о! Вперед Сивка! За Родину! За Сталина!

    Лошадь поднапряглась, рванула, оторвала с места, примерзшие было сани, и двинулась прочь от лагеря.



        (дәвамы)
    Шакир а-Мил
    .
  • Шакир а-Мил:
  • Индульгенция от иезуита... (литературная критика)
  • Фотограф Изя и другие... (рассказы и повести)
  • Истоки «европоцентризма» в философии (трактакт)
  • Мережковщина - современная «интеллигенция» как класс (литературная критика)
  • Песня, которую Высоцкий исполнил лишь однажды... (эссе)
  • Я о Высоцком, позвольте..... (эссе)




  • ← назад   ↑ наверх