• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Рустем Кутуй

    ЗЕРКАЛО С ТРЕЩИНОЙ

    Билеты в театре проверяла толстая Галямдуш. Как ее ступеньки деревянные держали?
    Черные с серебром кудряшки, как извивающиеся змейки, рассыпались по лицу. Оставались жгучие глаза, сдавленные с боков, и остренький нос в смеющихся морщинках, и губы красным бантиком.
    Ее дразнили цыганкой, а она сыпала по-татарски, как горохом сухим, волосы мыла катыком, хвасталась кумганом с тонкой шеей и смеялась, смеялась над всеми женщинами.
    —  Захотела  б,    мужики  за  мной   ползали,    землю целовали.  Я  б  их  каблуком,  каблуком!  А   потом,  как полотенца, на веревки вешала сушить. Аи, красота! Валандаться   с  ними...
    И заливалась, и заливалась, перехватывая сзади концы шали. Клокотала, словно разогревшись на солнце.
    Алая шаль Галямдуш жила на плечах ее постоянно. Может, и ночью она укрывалась шалью поверх одеяла, чтобы сны красивые видеть в одиночестве.
    Хохотунья днем, она тихо страдала при свече у зеркала. Как в окно заглянешь, она все там — в углу, как сова крылатая. Шаль течет по плечам, вспыхивает. Свечи с обеих сторон зеркала черный воздух лижут...
    Ухажер ее, Джебраил, примусы чинил кому надо во дворе, часы опять же, по всякой малости подсоблял. За его спиной Галямдуш шалью играла.
    —  Вон твой кавалер у ворот   подошвами шаркает. Беги! — егозила   дотошная   Клавка-аптекарша.   Не   по злости, а по нетерпению. Сама небось каблуки на танцах под гармонь стерла.
    —  Хайван[1]  у тебя на языке лепешки кладет. Гнилушка, а не Дом у тебя. Угости акрихином попа на кладбище!
    Вот как легендарно ругалась Галямдуш, во весь рот улыбаясь.
    —  Отобью! — рвалась с места Клавка.
    —  Пробирка  ты!—резала Галямдуш. — Через тебя забор видно... Курей считать можно.
    —  А ты... а ты... Шаль у цыган скрала!
    —  Джебраил     подарил!—цвела     Галямдуш.— Эй, починка-начинка! — обращалась     к     воротам. — Подарил, а?
    Джебраил в красной рубахе обжигался на солнце. Золотым зубом сверкал.
    Потом он пропал, сгинул. Война его затеряла, так же, как и Клавку-аптекаршу,
    —  Сгорели   они, — слышал   я   странный шепот Галямдуш....
    Давно электричество в окнах сверкает, а Галямдуш свечи тащит с базара.
    —  Здравствуй,   Шура!   Здравствуй,   Катя!   Как  живется-множится!
    —  Множимся,    множимся,    Галямдуш,—улыбались соседки. — Опять за свечами ходила?
    —  Счетчик у  меня плохой, тараканы  пробки едят. Чтоб им ничего на свете не было! А свеча хоть плачет, а все равно кругом свет. Много не надо.
    Свечи в кошелке на курице ровнехонько лежат, одного цвета с тушкой. Җирные свечи, как вытянутые пальцы Галямдуш. Фитили беленькие хвостиком поросячьим загибаются.
    А только месяц начнет подковку гнуть, вызваниваться, Галямдуш плывет в театр билеты проверять. Ногами пыль невидимую отбрасывает, в разные стороны носками туфель узорных вертит. Шаль ее цветастая да туфли — одно украшение. Яркая Галямдуш, как картина.
    Сядет в дверях театра на стул с высокой спинкой, точно султанша, подбородок к груди опустит, как живой ворот, — шаль на ней мальвами расцветает. Отмахивает кудряшки Галямдуш пухлой рукой, улыбку держит, как цветок артистка.
    Я сам слышал, человек в костюме уговаривал ее переместиться со стула на сцену.
    —Ты, Галямдуш, занавес только отодвинешь. Говорить не надо, петь не надо — зал у твоих ног зарыдает.
    Он еще говорил про луну большую и бэлиш[2] из печки, а я уже бежал к шпане своей.
    —  Галямдуш актеркой хочет. Длинный ее уговаривает, конфеты на шаль кидает. Согласится! Зеркало во всю стену купит!
    Длинного в костюме мы за пиджак трогали, полоски щупали. Не щипали, нет, штаны в лапшу крутили. Он из нас репьем выдирался.
    —  Я вас в оперу пускала, а вы полы метете. Шпапа дворовая, заплатки мои драгоценные!
    —  Он тебя в артистки тащит!
    —  Я сама из кого хочешь бишбармак[3] делаю.
    Бесплатно вдоль и поперек излазили мы театр. Музыка ласкала нас, как простынями обмахивала. Афишки шелестели в руках. Ивана Сусанина мы держали за главного. Особенно когда он последнюю песню в сугробах пел про зарю, засыпанный снегом. Очень мы его жалели. Про отцов погибших вспоминали, укрываясь рукавами.
    Галямдуш приходила на галерку нас проведать. Накрывала наши плечи, головы руками сверху, теплая, широкая. Будто душа ее обволакивала плечи и голову.
    Денег не было. Обходились без буфета. Соня-буфетчица совсем не отрывалась от тарелки с серебром. Тут же и губы подмазывала.
    Весь антракт мы катались по паркету. На нас шикали, шпыняли туда-сюда, но мы были привычные к несправедливости, упорные, как гладкие прыщи — не сковырнешь больно-то. Латаные-перелатаные были, глядеть на нас срамота одна, а язык крапивой жжется.
    После войны кругом было худо, едва оживали. Голод кончился, да сытость не пришла еще. А на зависть наплевать да растереть, никакие завидки не брали. Слюна жадная сглатывалась, если пирожное на блюдечке красовалось завитками кремовыми.
    Зато под ребрами колотился праздник, когда зеркала огромно мерцали, когда текли они льдом по стене. Как обойдешь приманку во всю стену, где ты виден от пят до макушки, стыдобушка драная?..
    Я задерживался после антрактного звонка внизу. Сердце бухало, растекаясь по груди. Подкрадывался на цыпочках к зеркалу. Всматривался в себя. Протягивал руку, как нищий за милостыней, гундосил:
    —  По-одайте на корову...
    Не смеялся. Куртка на мне протерлась до гладкости, до сияния на локтях.
    Трещина располосовала зыбкий скользящий туман зеркала сверху донизу. И получалось — перерезала меня пополам черная молния. Изломанный, неуклюжий попрошайка глядел на меня, прожигая взглядом.
    Я еще чего-то там изображал —театр-то был на слуху и на глазах: шпаги, рыдания, одежды всякие; изображал я, может, хитреца Ходжу Насреддина, любимца всей шантрапы нашей, как прямо из зеркала через трещину вышла на меня Галямдуш с раскиданной шалью. Поймала цветастыми крыльями, понесла куда неведомо.
    Опустила на стул в буфете.
    —  Сиди   тихо. Умри!
    Сама вкралась за стойку и рукой под стекло за двумя пирожными на тарелочке. Стекло дребезжало, а лицо Галямдуш от напряжения расцвело мальвой, слилось с узором на шали.
    Я позабыл все слова от ее крадучести, от прогиба кошачьего спины, от рук- перебегающих.
    Буфетчица болтала за тонкой стенкой, всхохатывала. Рюмочка там звенела слабо, будто извивалась в руке Сони-буфетчицы. Так я видел и слышал.
    И длинный в костюме уговаривал ее стать артисткой, сундуки с жемчугом заморским раскрывал перед ней. Так я соображал завихренной башкой.
    —  Ешь,   не  подавись, — отбросила   меня   Галямдуш от сердитых мыслей.
    Оба пирожных уговаривали меня.
    —  Мы   не   поваландаемся, — выдохнула   Галямдуш. Что это означало, я не  понял. — Мы сами  спекем  не хуже.
    Пирожные слегка затвердели с краев, а крем растекся, но посередке была вкусная сладость.
    —  Зубы не проглоти.
    Галямдуш глядела на меня мягко из всеохватной алой шали.
    —  Сынка бы  мне, — сказала вдруг со стоном. Тут она откинула назад голову, и две глубокие морщины на шее удивили меня. Точно их вдавил кто навсегда.
    А когда она опустила лицо, я понял, что она старая, тяжелая, только шаль скрадывает морщины. В поспешности да резвости шальной она молодая и веселая, а под шалью Галямдуш — как земля осенью холодной под кленовыми листьями. Видно, свечкой лишь и согревается на том месте, где обнимал ее Джебраил.
    Пирожные съелись мигом. Крошки я смел ладошкой и кинул в рот. Утерся. Галямдуш тоже обмахнулась краем шали. Побледнела. Или свет так отражался, прогоняя тени...
    Встряхнулась Галямдуш всем телом, словно озноб пробежал по рукам. И в шаль себя затянула. Сразу стала плотной и подвижной. Молодой обернулась, с кудряшками серебристо-черными. Цепкой, глазастой, полногрудой. Точно набила за пазуху добра всякого. И воздух вокруг нее пришел в движение.
    А наверху пели арии.
    Галямдуш вела меня за руку, как заблудшего. Тихая в темноте. Смеялась устало:
    —  Зеркало обманывает. Не верь зеркалу. Лучше в воду гляди.
    —  На   нем   трещина, — сказал я. — Как   змея  ползучая.
    —  Вчера  цело  было.  Откуда  взялась?   Кто  чинить будет, вах-вах? Кому валандаться нада...

    1 Скотина (тат.).
    2 Бэлиш — национальное блюдо, разнонидность пирога.
    3 Бишбармак — мясное блюдо с лапшой.

    РУСТЕМ АДЕЛЬШЕВИЧ КУТУЙ
    ЗЕРКАЛО С ТРЕЩИНОЙ, рассказ




    ← назад   ↑ наверх