• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Небольсина Маргарита Викторовна

    Когда вернусь в казанские снега...

    (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)

    ОРЕШИНА Нонна Николаевна

    Родилась 30 июня 1933г. в Москве в семье ученого.

    В 1939г. семья переехала в Казань.

    В настоящее время проживает в Казани.

    Заслуженный работник культуры РТ, Лауреат литературной премии им. М.Горького (2005г), Лауреат Всероссийской литературной премии им. Г.Р.Державина (2010г.). Обладатель звания «Золотое Перо Руси» (2012г).

    Автор книг: « Тебе семнадцать» (1967); «Первый шаг»(1971); «Время сжатых секунд» (1977); «А небо – рядом...» (1982); «Шаг по земле» (1983); «Такое огромное небо» (1984); «Высокого неба глоток» (1988); «Хочу как птица!..» (1993); "Мина замедленного действия "(2003); «Небо земных надежд» (2009); «Полёт души» (2009); «В режиме вертикального взлёта» (2011).


    В режиме вертикального взлёта

    И наступил этот день... Выделю полёт особо – слишком долго я его ждала. С того памятного разговора в Крыму на пронизанном ветром плацу, когда взволнованные слова генерала Павлова о вертикально взлетающем самолёте запали в душу и согревали всё это время, казалось, безнадёжной мечтой. Так же страстно я мечтала когда-то о первом взлёте на Як-18А с травяного аэродрома Казанского спортклуба. Не меньшее счастье испытала, когда оторвалась впервые на МиГ-21У на форсаже от бетонной полосы Черниговского училища. И вот теперь – Як-38У на палубе авианосного крейсера.

    4.07.1981. ТОФ. Залив Стрелок. Авианосец «Минск».

    Сижу в первой кабине спарки необычного самолёта. Она просторнее кабин сверхзвуковых истребителей «МиГов» и «Су», на которых достаточно много приходилось летать. И какой великолепный обзор! Он приумножает ощущение свободы и долгожданной, трепетной радости...

    Во второй кабине это чувство было бы приглушено замкнутостью объёма и кажущейся перегруженностью приборами, показания которых непроизвольно считываешь. Это мешает вникнуть в скоротечный процесс полёта с обилием чувственной, неинструментальной информации, которая поможет наглядно происходившее описать, готовя очерк о лётчиках палубной авиации. Но это потом...

    А сейчас мне надо понять, максимально впитать и запомнить то необычное, важное, что предстоит испытать.

    Подполковник Юрий Иванович Чурилов понимает меня без слов и занимает заднюю, инструкторскую кабину.

    Под цвет штормового моря многоярусная надстройка авианосца со всеми её пушками, ракетами, зенитными установками, радарами, с фигурками свободных от вахты моряков, облепивших мостики, площадки, переходы, словно выплывает на просторную, облицованную зеленовато-серой теплозащитной плиткой полётную палубу в жёлто-белой разметке кольцевых и прямых линий. С заваленными леерами, лишённая ограждения по бортам, палуба странно перетекает в океан. Неподвижная поверхность – в зыбь волн, мерцающих, словно чешуя морского чудища, распростёршегося до горизонта под высоким дальневосточным небом.

    Все самолёты, кроме нашего, ещё стоят на технической позиции, на корме, ближе к правому борту корабля. Длинные носы и верхняя часть фюзеляжа блекло-синего цвета, нижняя зеленоватая и темней – всё в этих палубных штурмовиках напоминает об их принадлежности морской стихии. Номера самолётов выписаны на бортах жёлтой краской. Номер нашей спарки – тридцать. От воздухозаборников тянутся острым углом яркие линии, усиливая впечатление устремлённости вперёд. Звёзды с белой каймой на крупном киле. Нос с белым кончиком. Изображение флага Военно-морского флота и значка за дальний боевой поход – на фюзеляже. Всё необычно, нарядно, даже празднично.

    Техник самолёта – старший лейтенант Середа, склонившись над нашими кабинами, снимает чеки с катапультных кресел и, перебросив шнурки, вешает себе на шею – так надёжнее... Ещё минута и полётная палуба опустеет, матросы из боевой части обеспечения наденут плотные белые наушники, становясь чем-то похожими на инопланетян.

    Плавно опускаем фонари, герметизируя кабины. Мгновенное ощущение перепада давления, и внешний мир отсекается, перестаёт существовать в своей обыденной, многоликой форме. Остаётся лишь своеобычный мир кабин – мой и подполковника Чурилова, значимее этого сейчас нет, и не может быть, ничего.

    Техник оттаскивает от самолёта стремянки, убирает из-под колёс колодки. С внешним миром нас соединяет теперь лишь ниточка диалога лётчика с руководителем полётов, стартовый командный пункт которого прилепился, как ласточкино гнездо, к надстройке корабля.

    «... Разрешите запуск», «... Запуск разрешаю», «... К запуску », – чётко звучат в наушниках защитного шлема голоса подполковника Чурилова и подполковника Криворотова с СКП.

    Кабина уже живёт своеобразным напевом гироскопов, набирающих обороты, и другими характерными шумами, огнями лампочек, блеклыми в солнечном свете табло, вибрацией корпуса и нарастающим, пока лишь густо-бархатным звуком подъёмно-маршевого двигателя – рычаг управления двигателем (РУД) на малом газе.

    Проверить включение системы автоматического управления (САУ), контроль параметров подъёмно-маршевого двигателя (ПМД). Отключить питание... Открыть верхнюю и нижние створки, убедиться в чём-то ещё, там заметить, здесь не забыть... Крылья разложить – словно распрямляются в локтях руки, закрылки выпустить – крыло разрастается, ширясь. Самолёт приобретает устойчивую летучесть, пока не проявленную, но уже ощутимую каждой клеточкой чутко настроенного тела.

    Как похоже-непохоже священнодействие лётчиков перед взлётом на разных типах боевых самолётов, так своеобразно оно сейчас. Понятно-непонятно, потому что свершается помимо воли моей и действий, в отработанном темпе, точными движениями опытного лётчика. Мои пальцы, мягко зажавшие РУД подъёмно-маршевого двигателя и массивную ручку управления, чутко воспринимают их. Ручка ещё в бездействии, но кажется податливо-живой, вобравшей в себя явную и тайную суть всего самолёта. Запуск подъёмных двигателей (ПД), первого и второго – желтая рукоятка рычагов управления ПД. И возникает новый оттенок нарастающего в неожиданной тональности звука, вибрации, разных ощущений...

    Включение струйных рулей оповещается приглушённо свистяще-шипящими толчками, болтанкой и ярким светом глазасто-зелёного огонька, сигнализирующего, что всё – в норме... В норме того понимания, какое неведомо при классическом принципе – отклонении элеронов и рулей на хвостовом оперении.

    Ребристый кнюппель–ползунок на ручке управления для вращения сопла подъёмно-маршевого двигателя ложится под большой палец – сопло пошло... К вращению сопла добавляется высокое, пронзительное звучание подъёмных двигателей. Оно вклинивается в уже устоявшийся привычный гул в первый момент визгливо, как бы нехотя продираясь, и вдруг обрушивается разом. Голоса двигателей, выходящих на нужные режимы, сливаются в единый – свистящий от подъёмных двигателей и пульсирующий низкими нотами от подъёмно-маршевого двигателя звук. Он сильными волнами бьёт в фонарь кабины, плотно ложится на всё окрест – корабль, людей, воду за бортом и победно устремляется ввысь.

    Мгновение, растянутое, как тире, и – вспыхнула зелёная лапочка: «Сопло – вертикаль». Белая, загоревшаяся на щитке САУ, оповестила о подключении системы автоматического управления. Перемигнулись, констатируя то, что нужно, и предупреждая, надписи на табло... Грохот двигателей нарастает. Реактивные струи в дыму и пламени подпирают самолёт, как стартующую космическую ракету. Он вспухает. Ощущение взвешенности обостряется, как будто привстаёшь на цыпочки сама...

    Если взглянуть со стороны, удар в палубу сине-красного пламени подъёмных двигателей, хотя и приглушен светом дня, но кажется кинжальным на фоне блеклых струй огня и клубов гари от подъёмно-маршевого двигателя. Заметно приподнимается переднее колесо, самолёт словно вздыхает полной грудью и начинает «распрямлять суставы» – колёса шасси обвисают, делая приземистый «Як« долговязым. Вот он уже на взвеси, в чёрном мареве, и достаточно одному из двигателей «поперхнуться» горячим газом, потерять тягу или остановиться совсем, и самолет упадет.

    Оглушительно грохочет надстройка корабля, переходы, мостики, палубы. Площадка вооружения звенит густым низким звуком. От гула, грохота ломит барабанные перепонки, и все любознательные, у кого нет наушников, зажимают уши ладонями.

    А в наших герметично закрытых кабинах относительно тихо. Защитный шлем отсеивает резкие звуки, кислородная маска – запах гари. Лишь дым, всё же просочившийся через систему кондиционирования, слегка пощипывает глаза. Эти неизбежные «дымовые» неприятности господствуют оттого, что сейчас штиль. И корабль стоит пришвартованный к рейдовой бочке. Будь «Минск» в движении, на ходу, встречный ветер рассеял бы тёмное облако, старательно умывая «Як» и придавая ему дополнительную летучесть.

    РУД плавно перемещается вперёд, увеличивая мощь двигателей и восприятие устойчивого подъёма... Какое-то время движения «вертикалки» хаотичны. Довольно сильно болтает, трясёт, чувствуется, как тянет вниз, словно земля не хочет со своей собственностью расстаться. Но стоит выйти из зоны подсоса, и планета начинает отталкивать летательный аппарат, добровольно отдавая его воздушной стихии. И небо – без исключения требовательное ко всем – благосклонно принимает с виду обычный самолёт.

    Высотомер послушно фиксирует прирост высоты – она уже за пять метров. Теперь убедиться в слаженной мощи трёх двигателей – параметры в норме, а поступательная скорость – на нуле. И время... С начала запуска подъёмных двигателей прошло – трудно поверить своим глазам – всего двадцать секунд!..

    Включение СК-ЭМ (система катапультирования–электрическая, модифицированная) и – привычно-обязательный доклад руководителю полётами. Автоматика и электроника подстрахуют, взяв на себя часть забот. А в случае аварийной ситуации – благополучно катапультируют. Но об этом как-то не думается.

    Для лётчика, выполнившего сотни «висений» и полётов с вертикальным взлётом-посадкой, впитавшего гармонию согласованно-точных движений, манипуляций с органами управления и переключателями, воспринимающего могучее дыхание двигателей привычно и чутко, как собственное, секунды эти кажутся целостно-ёмкими.

    А мне, усвоившей давно и прочно, что лишь скорость – залог безопасного взлёта и устойчивого набора высоты, кажется, что секунды растягиваются упруго, дробясь на мгновения, за которые надо успеть усвоить происходящее: и на приборной доске, и с самолётом, и с пространством вне кабины. Но, прежде всего, разобраться в собственном многогранном чувственном восприятии, мобилизовать внимание и память.

    Любопытство, настороженность, страстное желание всё уловить, понять и запомнить зондируют мгновения скоротечного времени, впечатывая в сознание и душу потрясающее состояние взвешенного равновесия на столбе ревущего и клокочущего пламени. Кажется, что находишься в безориентирном, безопорном, вообще в безвоздушном пространстве, где не действуют законы аэродинамики, и нет привычного, надёжного потока воздуха, поддерживающего летательный аппарат.

    Самолёт завершает взлёт плавно и зависает на высоте десяти метров – на уровне стартового командного пункта, слегка покачиваясь. Потом «Як» разворачивается носом в сторону надстройки корабля и словно приклеивается к бледно-синему пологу неба. Теперь он кажется внезапно оторвавшейся от крейсера деталью...

    – Возьмите управление, – слова подполковника Чурилова, прозвучавшие по внутренней связи и предназначенные мне, застигли врасплох, хотя обычно в полётах на других типах истребителей не удивляли. Я всегда ждала эту фразу, радовалась и старалась максимально использовать те несколько минут, которые после сложного и красивого пилотажа, мастерски выполненного лётчиком-асом, великодушно отдавались мне. Мне – писателю, дерзнувшему войти и прижиться душой и телом в святая-святых воздушной обители небожителей.

    Пальцы мои, чуть крепче сжавшие ручку управления и по-новому ощутившие обтекаемые выпуклости её и массивность, «Яку» не понравились. Его тут же повело в сторону, потом – в другую... Странное плавающее состояние завораживало, но не пугало. Хотелось верить в магию струйных рулей, под моей неопытной рукой колдующих не так, как надо, и я осторожными, ласкающе-двойными движениями пыталась переместить самолёт вперёд–назад, в стороны. Но всё в нём было по-прежнему неустойчиво, безопорно-вёртко, несговорчиво.

    Вспомнились признания лётчиков по поводу знакомства их с «вертикалкой»:

    »Полёт на висение – шли, как на эшафот...», «Поистине воздушная акробатика...» Шутили: «Под купол цирка вызывается...». Были случаи, что опытные лётчики с «МиГов», не выдержав, уходили. Оставались самые талантливые и стойкие. 1975 год... Десять человек – первый выпуск «вертикальщиков» для палубных штурмовиков... Сколько ещё лётчиков за прошедшие шесть лет надо было обучить в Центре боевой подготовки и переучивания лётного состава, чтобы создать полноценные полки на «Минске» и на «Киеве», базирующемся сейчас в Североморске.

    ...Тронула подушечкой пальца шероховатую поверхность кнопки триммера, чуть прижала ногой податливую педаль... Чувствуя мою неуверенность и напряжённость, «Як» артачился как живое, заносчивое существо. В нём был характер, его можно было полюбить за необычность и лётные возможности или невзлюбить за строптивость. Но в обоих случаях обращаться только на Вы... И реактивная сила, зажатая в горсти Чурилова, была залогом безопасности – на первом в жизни висении мне было бы слишком трудно работать еще и оборотами, и то, что рычаг управления двигателем лётчик не доверит мне ни на секунду, стало очевидно сразу.

    Сейчас, вместо нерешительного «топтания» над палубой, убрать бы шасси довернуть самолёт на курс разгона, зафиксировать его, иначе будет вращать, и, «скрутив» сопло подъёмно-маршевого двигателя на двадцать пять градусов от вертикали, начать трёхэтапный набор скорости и понемногу – высоты.

    Двести пятьдесят километров в час – сопло поставить на сорок пять градусов... Четыреста километров в час и сопло – «горизонт». Уже выключены подъёмные двигатели и струйные рули, закрыты створки... Набрать скорость до шестисот, и на высоте двести метров «Як» станет маневренным палубным штурмовиком, предназначенным для ракетных атак по надводным целям, бомбометания, разведки в своих и нейтральных водах. А, если потребуется, то и легким истребителем, расчищающим воздушное пространство от самолетов-разведчиков, противолодочных, транспортных и десантных самолетов и вертолетов противника. Способным, при необходимости, вступить в ракетный бой с атакующими вражескими ударными самолетами.

    Всё вокруг бесконечно, плоско, безлико. Выжженное солнцем небо вяло стекает вниз, стирая линию горизонта, и кажется, что всё пространство над океаном заполнено серебристой дымкой, переходящей в тусклое серебро крупных и мелких волн. Воздух, наполненный влагой и резким светом, искажает расстояние, высоту. Зато радиосвязь чище, надежнее... Взгляд бесцельно ищет и не находит ориентиры в этом мерцающем, бескрайнем водном просторе, где существует одна-единственная твёрдая точка – корабль.

    «Размечталась...» – одергиваю себя сердито, жалея затраченные на фантазии реальные секунды.

    Рука подполковника Чурилова одним точным движением укрощает разболтанный мною «Як», и тот, присмирев, охотно выполняет его желания. Рычаги управления двигателями перемещаются назад, мощные голоса их умиротворённо стихают. Пружинистое касание палубы тремя колёсами шасси одновременно. Лампочки на панели приборов гаснут, оповещая о выключении САУ и струйных рулей, о том, что подъёмные двигатели выполнили свою нелёгкую работу, о закрытии створок и многом другом, говорящем о завершении посадки.

    Полёт на «висение» закончен. Продолжительность его была, как и значилось в полётном задании, всего пять минут. Но это отсчёт по обычному, земному времени. Для лётчика полёт состоял из трёхсот секунд, а для меня – из трёх сотен предельно насыщенных, незабываемых и прекрасных мгновений... Так и хочется тихо сказать, в надежде, что Душа, покинувшая этот мир, услышит:

    «Уважаемый генерал-лейтенант авиации, Георгий Васильевич... Ваше пожелание выполнено – частично... Спасибо за тот неожиданный разговор в Крыму, за то, что познакомили с удивительным самолётом и заронили надежду на нём полетать. За приглашение в эти края, за лётный Дух, который владеет лишь истинными Небожителями. За полёт мой в режиме вертикального взлёта.

    Судя по тому, какие интересные люди завоевывают небо над водными просторами, творческий полёт мой в этой теме ещё не скоро закончится».

    Полёт на «висение», рассказы лётчиков то серьёзные, то с юмором о походах по южным морям, особенности корабельной жизни, – всё складывалось в интереснейший материал, значительно превосходящий по объёму газетный очерк. Не хватало лишь целостного представления, специфики полёта над безбрежьем океана и вида «Минска» с высоты. Хотелось пережить хотя бы имитацию захода на корабль, проход над ним... В сложившихся условиях это можно было сделать лишь на истребителе МиГ-21УМ с аэродрома Пристань.

    Командир полка подполковник Вячеслав Михайлович Свиточев – приятное, улыбчивое лицо, коротко стриженые курчавые волосы. Говорит мягко, временами в глазах появляется хитринка, а тембр голоса приобретает лукавый оттенок...

    О самолёте, полётах и лётчиках полка, о корабле и плавании подполковник рассказывает охотно. О себе, как о командире – уклончиво. Откровенный разговор с Вячеславом Михайловичем произошёл случайно по дороге на аэродром Пристань.

    – Когда я на «МиГах» летал, командир полка всегда меня в пример всем ставил, говорил: «Единственно, кто это умеет у нас делать – Свиточев». И, правда, умел всё, в любую погоду, ночью, любой маневр, на любое задание... Бранил командир только за шахматы: «Перед полётами не играть!» Вот и привык я быть всегда лучшим... А как сам стал командиром полка на «Яках», что-то незаладилось, и ругает меня начальство постоянно... Первое время, да и сейчас не хватает командирских данных – приказывать, повелевать...

    Из рабочего блокнота.

    По моим наблюдениям Вячеслав Михайлович – натура тонкая, ранимая, но двойственная, что угнетает его самого. Он умён, разносторонне развит, порядочен, но для военного человека слишком мягок, впечатлителен. Его деликатность рождает снисходительность, недозволительную для командира, а самокритичность – нерешительность. Это мешает поступать по-командирски напористо, жёстко, что, видимо, и отражается на обеспечении части, на полётах и деловой жизни вверенного ему полка. Однако, к себе самому подполковник Свиточев максимально требователен, что в приложении к лётному таланту и формирует в нём блестящего лётчика.

    Лично для меня, Лётчик в нём отчётливо проявился, как только надел Вячеслав Михайлович защитный шлем и, прежде чем занять первую кабину, наклонился ко мне, проверяя, всё ли в порядке с привязной системой и, украдкой, самочувствие упорной журналистки.

    Меня удивила перемена, произошедшая в его облике, а, значит в состоянии души и нервной системы. Лицо сделалось суше, твёрже. Взгляд – по-отечески покровительственный и, в тоже время, пытливо-жёсткий. Это был уже совсем иной человек – предельно собранный, решительный, весь ушедший в предстоящее действие – полёт. Таким он становится в небе.

    ...Солнце высвечивает плоскости истребителей и истребителей-бомбардировщиков на стоянках, всполохами загорается в стёклах кабин. И наш МиГ-21УМ насыщен жарким светом. Мы выруливаем на полосу. Факел форсажного пламени, незаметный в сиянии дня, разгоняя самолёт, стремительно выносит в высоту.

    Безоблачное небо в солнечной дымке. Кажется, что она рождается за горизонтом, за невидимой грядой островов, в безбрежье Тихого океана и стекает в акваторию Японского моря, стирая грань водораздела, насыщая воздушное пространство над мерцающими волнами странным сиянием.

    В этом оптически обманном мире искажается всё: высота – расстояние до гребней зеленоватых, мерно вздымающихся протяжных волн, удаление самолёта от корабля. Сам «Минск», окрашенный в пасмурный шаровый цвет выглядит игрушечным корабликом, быстро разрастающимся до гигантских размеров, со сдвинутой к правому борту надстройкой, увенчанной светлым шаром обтекателя антенны. Полётная палуба в половину футбольного поля похожа на плечо, подставленное для посадки. Но, увы, не нашей посадки. МиГ-21 не Як-38 и на такое не способен...

    «МиГ» проносится над «Минском», приветливо качнув крыльями и, набрав высоту боевым разворотом, уходит в сторону моря, подальше от берега и стоящих на рейде кораблей. Сверхзвуковому истребителю нужен простор, но сейчас не в высотах неба, а над водой. Имитация работы палубного штурмовика, после того, как он становится обычным самолётом, – наше задание.

    Основная тактика маневрирования – взлетев с крейсера, уйти от него незаметно, так, чтобы не засекли радары, зенитно-ракетные комплексы кораблей возможного противника. А это значит – прильнуть к зыби волн, в кажущейся неподвижности застывших внизу, и скользить в студенисто-густом, невидимом слое испаряющейся влаги, в чешуйчатом мерцании воды, в искажённом пространстве, где уже заканчивается небо, но ещё не началась вода. Где показания радиовысотомера не соответствуют тому, что видит даже опытный глаз. Где каждое неверное движение ручкой управления чревато и непоправимо.

    Предельно малая высота пятьдесят метров – формальный рубеж для полётов истребителей-бомбардировщиков наземного базирования. Мы проходим его незаметно... Подполковник Свиточев снижает преданно-послушный в его руках «МиГ» плавно и неумолимо. Двадцать метров на приборе, а мне кажется, не меньше тридцати... Блеклая тень от самолёта размыто несётся сбоку. Чем ближе мы к воде, тем ближе она к нам. Ещё немного... Не дай Бог, если сольётся...

    Десять метров – предупреждает стрелка радиовысотомера, семь... Звук двигателя, давно став глуше и протяжнее, теперь напряжён. Двигатель словно боится споткнуться – рычаг управления им под моей рукой недвижим, и мне кажется, я ощущаю ладонь Вячеслава Михайловича, прочно и чутко зажавшую его. Оборачиваюсь назад, насколько позволяют привязные ремни и ЗШ... Реактивная струя за хвостом самолёта пропахивая борозду, закручивает из водяных смерчей гигантский вал. Поэтому в воздухе висит бесконечное облако из мельчайших капель, в котором горят, переливаясь, тысячи серебристых радуг. Краем глаза я вижу их.

    Плавно-энергичное движение ручки управления – уход от поверхности... Неожиданно – включён форсаж, и всё внизу взрывается осколками моря. Мгновенный кратер тут же захлёстывают потоки воды. Перегрузка вжимает в катапультное кресло – «подскок». Сто метров высоты, триста, пятьсот... Теперь видно всё окрест, и похожий на игрушечный тёмно-серый эсминец, который подполковник Свиточев видимо решил атаковать, но лишь наметил траекторию пикирования...

    Самолёт в боевом развороте набирает высоту и уходит в сторону солнца. Небо принимает его в солнечно-жаркие объятья, словно отвоевав у моря...

    Потом мы атакуем невесть когда и для чего поставленный буй с оранжево-чёрной головкой, потом опять «прилипаем» к морской поверхности, похожей на золотисто-голубое руно, вытянувшее свои бесконечные пряди... Потом...

    – Пора домой, – говорит Вячеслав Михайлович по внутренней связи.

    Будничные слова разрушают сказочность полёта, который для морского лётчика был всего лишь очередным учебно-боевым заданием, выверенным в небе над водой до секунд и сантиметров.


    ОСОКИН Денис Сергеевич

    Родился в 1977 году в Казани. 1994-1996 учился на факультете психологии Варшавского университета.

    В 2002 году закончил филологический факультет Казанского университета.

    Прозаик, поэт, драматург, сценарист, филолог-фольклорист.

    Автор книг: «Барышни тополя (2003);

    «Овсянки»(2011) «Небесные жены луговых мари»(готовится к печати)

    Режиссер и сценарист.

    с к а т ы

    з и м а

    2

    0

    0

    8

    л е т о

    2

    0

    0

    7

    (6)

    (5)

    (4)

    (3)

    скаты оказывается рыбы. ну да правильно – ведь у них жабры. не осьминоги же они – не медузы. и пусть поначалу трудно решиться назвать скатов рыбами – ну какая это рыба? – это водяная лепешка – это неизвестно кто. скаты – примитивные хрящевые рыбы – как и акулы.

    пилорылые скаты – акулохвостые скаты – гитарные (рохлевые) скаты – ромбовые скаты – нитерылые скаты – скаты-хвостоколы – толстохвостые скаты-хвостоколы – речные хвостоколы – скаты-бабочки – скаты-орляки – быченосые скаты – рогачевые скаты (манты) – электрические скаты (гнюсы) – нарковые скаты (наркогнюсы). мы узнали об этом потом.

    скаты плывут все вместе. кушают и плывут. кушают. скаты собираются большой толпой где нет акул и начинают размножаться. ската поймали и вытащили из воды – а он свистит. эти скаты вынули мою душу – и я сижу и реву. прячусь в ванной чтобы жена не видела. я там как в западне. выйти нельзя – и на улицу выбежать поздно. вроде все уже – проревелся. но подумаешь: скаты. и все с начала.

    скаты нельзя дышать.

    *

    камбала и морская капуста – так дешево. так просто с их помощью добраться до океана. капуста открыта консервным ножом. туда как всегда насовали лук. убираю сколько могу эти отвратительные кусочки. камбала оттаяла – и жарится в кухне. выпотрошены маленькие животы. брошены в ведро льдинки-внутренности. я и сам лег глазами в шипящую сковороду.по дому разливается йодистый запах жизни. правильной жизни. полной скатов. черпаю вилкой водоросли, отщипываю камбалы – отправляю в рот – глаза брызгают. здравствуйте скаты! я вас вижу! я не могу жевать.

    как добраться до океана мечты? примерно так же. скаты-мечты терпеливо ждут когда я не доев камбалу побегу по улицам в малолюдный парк у железнодорожной ветки – там побегу по горячей трубе на север – в сторону тэцевских башен – к океану огромному, радостному, моему-моему – спотыкаясь о улыбки свои и плачи – по обе стороны от трубы разбрасывая одежду – здравствуйте скаты здравствуйте! товарный стучит. не жду – не могу – через него перепрыгиваю. скаты мои! – вот мы и вместе!

    *

    измучился. я не люблю города. узкого полуострова – прохладного дома – ветра над океаном! – иначе нельзя. мне нужно на север – и чтобы скаты были вблизи. нам вместе всем так там тепло. даже жарко!

    мне нужны живые пучки подводной травы. живой удивленный скат пусть касался бы моего живота своим боком. мне нужны большие влажные камни – чтобы подолгу сидеть на них – и зрачки отпустить и разжать губы.

    я очень люблю города за то – что столько здесь скатов моих летает – летает и гибнет на моих глазах – рождается гибнет рождается.. улетают из меня – и не возвращаются ко мне обычно. я столько местностей перецеловал – что мне давно уже некуда складывать удостоверения о почетном гражданстве. не знаю в каком подаренном доме жить – в какой квартире? как поддерживать все дома свои в чистоте и чем оплачивать коммунальные услуги? куда приглашать друзей? – ведь везде так просторно и чудно.

    люблю – и скаты тому свидетели. скаты-утешители! – навестите меня наяву!

    *

    у каждого свои причины не жить со скатами. и плакать над морской капустой у себя в кухне.

    *

    моя пустота – гулкая и наполненная – самая свежая – тебя не будет?

    *

    соевый соус сделанный в хошимине – тоже путь к скатам. в мае я рассеян – и дома сидеть не могу. вышел – иду в магазин за соусом. перекрестками сразу всеми своими. в мае заработали приемные комиссии. я собираюсь выучиться на ихтиолога. как всегда из года в год в это время. это давно уже – ритуал. куплю соус – приду в университетский двор – где-нибудь присяду. в майские-летние дни дворы университетов – это те же порты, откуда отправляются навстречу скатам большие и маленькие лодки.

    мои порты – моя комната, стол и стул, задуманные книги, рыбные ряды в супермаркетах и на рынках. слава скатам – что сердце как океан.

    *

    но – в аквасалоне улицей ниже есть настоящий скат. я часто туда спускаюсь. за двадцать рублей покупаю билет. скат смешной. и я смешной. у ската – крылья. а у меня в сумке соус. глаза ската – это мои глаза.

    но – между зимними берегами широкой реки бегает катер на воздушных подушках. скат-рашпля водит его. он пятнистый – и переливается всеми планетами. через брызгальца набирает воду – которой заполнена капитанская тесная рубка – дрожит жабрами – поет и гудит. я улыбаюсь ему из вечернего автобуса в городской пробке – из обжигающего ресницы метро. и скат-капитан меня слышит – и посылает для меня по льду фиолетовый крик.

    *

    новогодними ночами я дарю сам себе и своим близким баночки с мясом каракатицы. может быть все мы встретимся со скатами в наступившем году? и с каракатицами конечно тоже! и с камбалами – очень живыми. и с аурелией ауритой – нашей лунной медузой-мечтой. и с тунцами. и с сигами. и с сардинами. с морскими гитарами, с морскими скрипками, с акулами-банджо.

    *

    уснул в середине дня укрывшись картой ямала. я сплю так почти всегда. карт и флагов в моем доме много. я сплю – вижу скатов своих во снах. проплывают над головой – и говорят слова утешения. вот японский скат-бабочка. вот гладкий скат рая батис. вот рая радиата – беломорский звездчатый скат. вот мобула мобула – такая славная, умная. вот скат морской кот живущий напротив ялты.. они проплывают – а у меня во рту вкус молока и черники. и – чистое все внутри.

    спать спать под картами! под флагами! ямала, таймыра, латвии, республики коми, якутии, финляндии и камчатки! румынии, франции, сербии, боснии-герцеговины! полуострова канин и устья лены! ирана, пакистана, вьетнама, турции!

    спать на полу в резиновой лодке. она занимает почти всю комнату. я ее не сдуваю – это моя кровать. настежь окно. в запахе бортов и уключин – как в запахе ног любимой. обнимаю борты. знаю что скаты на меня любуются.

    *

    мой сосед лёва тоже без скатов не может никак. с раннего утра – всегда пьяный. сидит у подъезда с кошкой. салютует проходящим девушкам обрубками рук. лёва всегда со мной здоровается. задумчиво спрашивает то десять то пять рублей. я никогда не отказываю потому что читаю в его глазах совершенно другой вопрос: так когда мы с тобой едем к скатам?

    *

    мы загрязнены, мы отравлены. наши лучшие плачи превращаются в наших скатов. проплывают за окнами – скрываются из виду. а как же скаты – которые гибки и очевидны? которые будучи пойманными – тащат за собой катера с волочащимися по дну якорями на расстояние десяти миль – а потом убегают и залечивают свои раны.

    покупаем водку ‘лапландия’ ко дням рождений. набираемся ‘лапландией’ лишнего – ах как жаль! ламинарии из аптеки добавляем и в макароны и в суп. слишком много насыпали – невкусно.

    *

    опустился вчера зачем-то на окрашенную скамейку в сквере. так огорчился: что это я? в только что стиранных шортах. раньше такого со мной не случалось. сидел – трогал пальцем зеленые пузыри невысохшей краски. молодежь по соседству с интересом на меня смотрела. оставил в поезде лорку – возвращаясь последний раз из москвы. в ‘доме чая’ забыл часы. заказал манты со сметаной и два треугольника. даже без водки. все съел – вымыл руки – а часы оставил. нечаянно сломал комод – навалился на задвижку, а она хрупнула.

    *

    трясусь от нежности и мороза – завернувшись в три одеяла в середине летнего дня. утром и вечером я пишу пишу – ноги в сухом аквариуме с морскими камнями – на шее зеленый платок для слез. то один глаз – то другой глаз вытру.

    *

    сенокошки внезапно ушли из моего дома. их было так много всегда. их распугали бутылки из-под ‘лапландии’ и грустные подруги? сенокошки отправились к скатам. а я с каждым годом все дальше от них.

    *

    объедаемся – плачем – тошнимся. зачем нам еда? – мы ведь не голодные. зачем готовили? зачем на рынок ходили за вкусными рыбами? ‘вытащенный из воды скат-мобула издает музыкальные звуки – похожие на звон колокола’.

    *

    у меня есть друг – старый-старый господин григореску – посол румынии в польше – хороший человек и хороший писатель очень. и начальница отдела культуры кандалакшского района мурманской области – лена лучникова. и мэр восхитительного торжка наталья пушкина мне иногда звонит – приглашает в гости. и король островов тонга – толстый и добрый, в очках – про меня помнит. поклонимся ему! – и будем ему верны! я счастлив и горжусь собой – раз такие люди обо мне думают. скаты тоже думают про меня. только мы обычно не видимся. и удильщики. и кузовки. анемоны наземные, надземные и морские.

    *

    где моя полярная станция, мое побережье и мой бесконечный гусь в небе? – только в сердце. скаты! – спасибо за то! вы как мои анемоны – вас нет, а вы есть, а вас нет. ладно.

    *

    скаты уплывают в литературу. и это – как жарить камбалу. вкусно – но больно и глупо. получается очень красиво – но нет больше сил держать слез. вылезти из ванной что ли? нельзя ж ее долго так занимать. скаты мои – за мной! камбала моя – на обеденном, а вас приглашаю к письменному столу. нам ведь не привыкать. ничего не бойтесь.

    *

    а сегодня – день города. стало быть – праздник и мой – мучительный самый и самый нежный. дует ветер и хлещет дождь. на улицах все равно концерты. и танцплощадки. и угощения. и мокрая милиция в белых рубашках на мокрых лошадях. вечером начнется салют. я сижу дома. я купил для города цветы и шары. и в упаковке воздушного змея. я не буду писать сегодня. лягу в лодку – и поплыву. потолок откроется – там гусь полетит. обниму тугой борт – как ненаглядную, милую, теплую и родную. за бортами лодки и под ее дном поплывут скаты. на что мне жаловаться? ну на что?

    *

    но – боже мой – скаты! мокрые боги мои! я обожаю вас – скаты-прескаты! я не с вами – простите простите меня!

    пилорылый скат – моя радость – прости меня!

    акулохвостый скат – моя тишина – прости меня!

    гитарный скат – моя музыка – прости меня!

    ромбовый скат – мой танец – прости меня!

    скат-нитерыл – моя красота – прости меня!

    скат-хвостокол – моя смелость – прости меня!

    толстохвостый скат-хвостокол – моя сила – прости меня!

    речной хвостокол – моя чистота – прости меня!

    скат-бабочка – моя бабочка – ну прости меня!

    скат-орляк – мой праздник – ну прости меня!

    быченосый скат – моя верность – ну прости меня!

    скат-рогач, большущая манта – мой создатель – прости меня!

    электрический скат – мое чудо – пожалуйста прости меня!

    нарковый скат – моя нежность – ну пожалуйста прости меня!

    ну простите меня – мои скаты.


    ПАУШКИН Геннадий Александрович

    Родился 28 февраля 1921 года в Казани.

    В 1939 году поступил в Казанский университет, оттуда был призван в армию. Прошел Великую Отечественную войну от начала до конца. Был награжден орденом Красной звезды и медалями.

    Осенью 1945 года возвращается в Казань, где продолжает учебу в Университете. Работал в газете "Комсомолец Татарии", затем собкором "Комсомольской правды" по Татарстану. С 1955 года работал консультантом Союза писателей по русской литературе.

    Автор книг: "На дальней заставе" (1952); "Алешкин голубь" (1953); "Дозорные тропы" (1957); "На зорьке" (1960); "Птицы улетели" (1962); "Слушай мои позывные" (1965); "Звёзды не гаснут" (1967); "Данинка" (1969); "Вернитесь, аисты!" (1970); "Дальние поляны" (1973); "И так же падал снег" (1981); "Пришельцы" (1984); "Позабыть нельзя" (1986); "Затмение" (1990); "Трава на камне" (1991); "Материнская звезда (1996); "Живу и помню" (2001).

    Умер 5 октября 2007 г.


    Тридцать третья река

    — Пристал я, сержант.

    — Пристают только лошади, а ты — солдат, Семен. Ну, малость устал...

    — Нет, как раз не устал, — возразил он. — Устал — это значит отдохнул и дальше пошел. А я — шабаш! Дальше не пойду...

    Уже в который раз горный поток преграждал нам дорогу, и тяжко было смотреть на эту кипящую воду, которая переворачивала позеленевшие от времени камни и с неумолчным гулом катила по дну острый щебень и гальку. Ни сержанту, ни солдату не доводилось прежде видеть такие реки, и не верилось им, что вода бежит сама по себе, казалось, ее кто-то гонит из узкого ущелья, чтоб преградить им тропу. ’

    — Ты должен идти, Зарубин, — сказал сержант. —. Иначе нельзя.

    — Вот и «скат» полетел, — усмехнулся Семен и, присев на каменную плиту, стал разматывать кабель с разбитого ботинка.— Стальная проволока и та не держит. Ну и дорожка!

    От непрерывного шума воды и от мысли, что опять надо переходить этот бешеный поток, у Зарубина появился во рту кисловатый привкус металла и стала кружиться голова.

    — Закурить бы сейчас, — сказал он, разглядывая ботинок, как диковинную рыбу, пойманную на телефонный кабель.

    Сержант вывернул карманы галифе и, проведя ногтем по всем швам, стряхнул в ладонь табачную пыльцу вперемешку с мелким крошевом сухарей.

    — Ага! — обрадовался Зарубин и, живо сняв фуражку, вытащил из-под околыша засаленный вкладыш. Вырвав изнутри чистую полоску бумаги, он снова заложил этот «обруч» за клеенчатую подкладку и стал мастерить самокрутку.

    — А сейчас добудем огня, — приговаривал Семен и высек кресалом искру. Подув на лохматый фитиль, вобравший в себя невидимый огонек, он прикурил, глубоко затянулся и выпустил из ноздрей едва заметную струйку дыма.

    — Оставишь «сорок», — сказал Семен, протягивая «козью ножку» сержанту.

    Запахло жженой бумагой, сальной свечой и подгоревшим хлебом. Сержант, курнув, вернул самокрутку солдату. Семен сбросил вещевой мешок, в котором остались только одни подсумки, положил на него винтовку и прилег возле камня.

    — Знаешь,— сказал он, глядя в высокое, отрешенное от земли небо,— на пути — это уже тридцать третья река. Я их все пересчитал.

    И тут вдруг Зарубин вспомнил, как на девятой по его счету реке, в бушующем потоке билась лошадь. Пытаясь подняться на ноги, она судорожно вскидывала морду и вращала широко раскрытыми от ужаса глазами. А ее все несло и несло посередине реки, кружило, как щепку, в водовороте, перекатывало с боку на бок и тащило прямо в зубастую пасть выступающих из воды каменных рифов. Солдаты бежали за ней по берегу, разматывая на ходу веревку. Когда на минуту она застряла среди острой гряды камней, солдаты пытались накинуть ей на голову петлю, но все неудачно, все мимо — и веревку сносило стремительным течением.

    Опираясь на твердое дно, лошадь поднялась было на ноги, но разбитые копыта разъехались на ослизлых камнях, и она снова повалилась на бок, уронив голову. Поток с силой подхватил ее, и солдаты молча стояли на берегу, пока лошадь не скрылась за новым перекатом.

    Но Семен и сейчас видит ее белую шею и темные навыкате глаза, в которых стояла бравшая за душу живая человеческая тоска...

    — Ты должен идти, Семен! — повторял сержант.— Так нельзя раскисать, ведь ты же солдат! Надо привести себя в боевую готовность. Разве не слышал, что эти егеря перерезали нам тропу?

    — Слышал.

    — Ну, тем более.

    — Чудно как-то, — задумчиво проговорил солдат.— На нашей карте одна тропинка, а на немецкой, стало быть, две. Как же это получается?

    Семен поднялся на локтях, стараясь заглянуть в глаза сержанту.

    — До войны, — стал объяснять командир,— здесь побывали немецкие альпинисты, вот они и нарисовали...

    — Говорят, на днях поймали одного, — перебил Семен, — так тут тебе и концентраты, и галеты, и шоколад, и даже сухой спирт!

    — Это — из дивизии «Эдельвейс», — пояснил сержант, — у них давно все было подготовлено, и выучка — будь здоров!

    — М-да, — протянул Семен, укладываясь поудобнее на гладких и теплых каменных плитах,— шоколад ни к чему, а вот пачку галет...

    — Ну-ка, подожди! — привстал сержант. — Кажется, легки на помине.

    — Песчаный склон перевала живым пунктиром прочертила цепочка людей.

    — Приготовиться! — скомандовал сержант и, отбежав в сторону, залег за широким стволом каштана.

    Семен сел и стал торопливо наматывать на разбитый ботинок кабель. Поправив свой «скат», он вытряхнул из мешка подсумки и распластался на плитах, приспосабливая камень под упор для винтовки...

    По склону горы немцы бежали, как по гаревой дорожке стадиона, и никто из них не поскользнулся, не упал, не скатился с песчаного откоса.

    — Вот черти! — удивился Семен. — Там и двух шагов не сделать, а они так шпарят!

    Сержант поднялся выше по реке и, видимо, заняв удобную позицию, открыл огонь.

    Эхо подхватило выстрел и раздробило его на сто частей в своих глубоких ущельях. Вскоре все кругом загрохотало, и было трудно разобрать, то ли сержант успевает так часто менять обоймы, то ли подоспела помощь из третьего батальона, замыкающего колонну? Но это подбодрило Семена, и, «посадив» на мушку альпийского стрелка, он плавно нажал на спусковой крючок, потом послал новый патрон в патронник, стараясь бить с опережением, как по движущимся мишеням. Цепь немецких разведчиков сломалась. Они было кинулись вниз, потом подались назад, к лесу, и расползлись по склону, как черные муравьи.

    Семен прислушался и понял, что действительно подоспела помощь из батальона и дружным огнем солдаты отрезают дорогу альпийским стрелкам. Но вот одна фигура отделилась от других. Альпийский стрелок, выйдя из огня, пошел, припадая, зигзагами в сторону, где залег Семен.

    — Хорош, голубчик! — сказал Зарубин и взял его под свое наблюдение. В прорези прицела немец висел, как паучок на ниточке, и казалось, теперь он не бежит, а Зарубин тянет его за эту паутину вдоль склона, готовый в любую секунду оборвать ее нажимом на спусковой крючок.

    Немец мчался во весь дух и ни разу не споткнулся. Семен, подпуская его на верный выстрел, подивился ловкости альпийского стрелка: «Ботинки, что ли, особые на нем?» — и на миг отвернулся, глянув на свои.

    Когда Зарубин снова припал к винтовке, он вдруг увидел не только «паучка на ниточке», а еще и большой, заросший мхом валун, которому что-то помешало скатиться с откоса. К нему-то спешил немец. Семен второпях выстрелил и промахнулся. Немец вскинул автомат и длинной очередью прижал Зарубина к плитам. Пули процокали по камням. Семен опять почувствовал привкус металла во рту и притаился за своим надежным бруствером. Через минуту он выглянул из-за камня и увидел только большой, обросший мхом валун...

    Горная река Бзыбь, извиваясь у подножия перевалов, пересекала горные тропы в низинах, ныряла под темные навесы камней, срывалась с гранитных порогов и с грохотом неслась по глубоким ущельям к морю. Ее стремительная волна, разбиваясь о каменные надолбы, взмывала фонтаном вверх и горела радугой на солнце. Семицветные дуги то появлялись в проемах между зарослей, то пропадали, заслоненные от света зелеными кронами вековых деревьев, и казалось, будто дикая река, запряженная в грохочущую колесницу, несется вскачь, готовая разбить и седоков и поклажу за первым же поворотом.

    Мир, вместе с небом и землей, был необъятен и широк, но что-то вдруг изменилось в нем, изменилось так, что Семену приходилось озираться, прислушиваться и подозревать каждый камень в измене. И мир стал суживаться, суживаться до того валуна, который почему-то не докатился до воды, и теперь за ним враг. И нельзя забыть о нем, нельзя оторвать от него глаз и даже как следует вздохнуть, чтоб освободиться от скованности в груди.

    — Вот это номер! — не унимался Семен. — Упустил! А теперь он — царь и бог за этом валуном...

    Зарубин уже подумывал: не отползти ли назад, в лес, да не предупредить ли своих, чтоб не лезли на рожон? Скольких может он теперь уложить, этоф проклятый альпинист!..

    И тут обожгла новая мысль: а егерь-то видит его, наверно, и только ждет, когда Семен сдвинется с места. И он решил лежать пластом, пока тот не начнет действовать первым.

    Где-то выше по течению все еще шла перестрелка, но Семен улавливал, как редели залпы, и понимал, что скоро там все будет закончено и хлопцы двинутся, как ни в чем не бывало, к тропе, ведущей на перевал.

    «А если взять чуть правее, — лихорадочно соображал он, — отползти и скрыться за той вон грядой?..»

    Прижимаясь к ровным плитам и не отрывая глаз от валуна, он стал медленно передвигаться в сторону от своего бруствера и, когда очутился в прохладной тени каменной гряды, выпрямился, поднялся в полный рост.

    У самых ног крутилась и пенилась вода, волоча за собой нескончаемый поток разноцветных камней и серого щебня. Река казалась взъерошенной от брызг и рычала, стараясь вырваться из тесных берегов.

    ...И Семен прыгнул прямо на спину этого косматого зверя. Он кинулся с той злостью, которая на какое-то мгновенье отнимает сознание, и пришел в себя, когда крутая волна сбила его с ног и он очутился в седловине ослизлых камней. Бушующий поток хватал его за ноги и с силой тянул вниз, а Семену не за что было ухватиться. Каким-то стремительным кадром опять возникла перед глазами лошадь с белой шеей, ее взметнувшиеся над водой копыта, и он, сползая с камней, схватился обеими руками за винтовку...

    Он ехал, как на салазках, по мелкому дну, тормозя и выруливая прикладом на ту сторону, и влетел в небольшую заводь, ударившись спиной о гряду острых камней.

    — Приехали! — опомнился Семен и стал выбираться на берег.

    То ли от ледяной воды, которая пронизала Семена насквозь и напрягла все его мышцы, то ли от ощущения победы над дикой рекой, он вдруг почувствовал себя легко и с небывалой ловкостью стал карабкаться вверх по крутому каменистому склону. Выбравшись на открытое место, он прижался к горячей земле перевала, прикидывая, как лучше обойти тот валун с тыла и остаться незамеченным. Загребая локтями щебень, Семен пополз вверх, отклоняясь слегка вправо, в сторону тропы. Он не почувствовал, как с размокшего ботинка соскользнул виток кабеля и теперь тянулся за ним, словно тоненький хвост ящерицы.

    Где-то внизу шумела Бзыбь — тридцать третья по семеновскому счету река, но он уже не слышал ее: тревожные удары сердца, отдаваясь в висках, заглушили вековечный ропот воды на тесную дорогу. У Семена Зарубина была одна только жизненная цель, и все его существо было устремлено сейчас к этой цели...

    Когда сержант вернулся к приметному месту, он увидел пустой вещевой мешок, желтую россыпь стреляных гильз, раскрытые подсумки и обгорелое коленце «козьей ножки», приклеенное впрок к щербинке камня. Сержант осмотрелся вокруг и цепким взглядом бывалого разведчика выхватил из мелкого щебня вмятину от железной подковки солдатского ботинка. Потом — еще и еще, и по этим еле заметным полумесяцам дошел до воды. Здесь следы оборвались резкой чертой по мху валуна. Сержант стал всматриваться в противоположный крутой берег, не веря еще, чтоб Семен Зарубин мог перейти эту бешеную воду. Но за грудой камней, на сером крупчатом песке, ясно отпечатались подошвы, а еще выше — широкая полоса, вспаханная телом Семена.

    «Ну, черт! — изумился сержант. — А еще говорил, что пристал. Пристают только лошади, а ты и вправду солдат, Семен. Высоко пошел!»

    — Эй, хлопцы! — крикнул сержант в чащу леса.— Давай выходи — порядок!..

    Все так же шумел горный поток. Крутая волна, разбиваясь о вековые гранитные бивни в мелкую водяную пыль, мерцала радугой в местах, куда проникал солнечный луч.

    У переправы выстроилась очередь солдат. Переходили реку по скользкому стволу поваленной сосны, балансируя с винтовкой, приседая на предательских мостах, где оголялся ствол, и торопливо бежали к берегу, когда опасность миновала...

    «Вот черт! — повторял про себя сержант, ступая по округлому стволу дерева и боясь глянуть вниз, » кипящий поток. — А он — вплавь, вот черт!..»


    ПОДГОРНОВ Василий Михайлович

    Родился 1 января 1928 года в селе Незайкино Ульяновской области.

    Работал пчеловодом, агрономом, журналистом.

    Автор книг: "Медовая река" (1954); "Лесные тропы" 1959; "Солнечное племя" (1959); "Синеет в лесу медуница" (1962); "Тропинки в волшебный мир" (1964).

    Умер 3 ноября 1964 года.


    Тропинки в волшебный мир.

    Солнечное племя

    В темном лесе, за рекой,

    Стоит домик небольшой.

    А. Кольцов

    Пчеловоды да бортники испокон веков в народе мудрецами слывут. И удивительного тут ничего нет. Ходит пасечник целыми днями между своих ульев, подымливает, посматривает, а в лесу да в одиночестве и самому заурядному человеку иногда такое в голову прийти может, что другой, живущий в селе, в вечной суете сует, послушает такого лесовика и непременно скажет:

    — Молодец! Твоими бы устами да мед пить!

    И пчеловоды пьют этот мед своими заросшими, как у медведя, устами вполне заслуженно.

    А скорее всего мудрость к пасечнику от самих пчел приходит. Очень уж интересно живут эти маленькие, трудолюбивые и дружные насекомые.

    То ли от постоянного одиночества, то ли еще от чего, только почти все старые пчеловоды — народ замкнутый, малоразговорчивый. Себе на уме, одним словом. А все знают, каждую букашку-мурашку, каждую травинку чувствуют. Душу, значит, имеют добрую.

    В глубокую старину пчеловодов колдунами звали. Девушки ходили к ним в дремучие леса за приворотным зельем. Мужики, когда случалось купить лошадь или корову, тоже шли с поклоном к этим мудрецам, чтобы непременно они своей легкой рукой ввели для счастья покупку во двор И помогало! К девушке вскоре обязательно возвращался ее возлюбленный, а лошадь, введенная во двор пасечником, верно служила своему хозяину до самой смерти.

    И лекарей в старину лучше их не было...

    А то, что все это глупость одна, мужичьим невежеством рожденная, знали тоже одни только пасечники. Знали, но помалкивали.

    Были среди пасечников и истинно талантливые люди, которые своим пытливым умом и настойчивостью в одиночку изучили биологию пчелиной семьи, сложную, трудно поддающуюся изучению.

    Мудрый народ эти пасечники. Меткое словечко свое они не высиживают. Оно срывается с заросших уст лесного мудреца безо всяких усилий, как в тихий день золотой осени неслышно срывается с березки желтый лист и, тихо покружившись в чистом, уже похолодавшем воздухе, бабочкой-лимонницей невесомо опустится на землю.

    Солнечное племя!

    Такое определение рода пчел не сразу придумаешь, ломай голову хоть месяц и два. А вот у одного старого пчеловода сорвалось оно так быстро и естественно, что, казалось, он и секунды не думал над тем, что сказал.

    Было это давно, еще в начале Великой Отечественной войны. Как сейчас помню, меня, тринадцатилетнего мальчишку, послали на все лето на колхозную пасеку к старику пчеловоду заменить ушедшего на фронт его помощника. Сидели мы как-то со стариком на крылечке пасечного домика, отдыхали. Дело было к вечеру, лет пчел стихал. Я вспомнил что-то из школьной зоологии и спросил деда, к какому семейству относятся пчелы, правда ли — к перепончатокрылым?

    Вместе с зоологией я вспомнил в этот тихий летний вечер своих школьных друзей-товарищей. Приятно стало. Радовало и то, что недаром, мол, в школе учились. Даже со старым пасечником есть о чем поговорить.

    Но старик был совершенно неграмотный и настолько, что даже фамилию свою не мог выложить на бумагу. И конечно, всей этой школьной премудрости не знал. До всего доходил он своим умом и большой практикой.

    — Пустое! — вдруг, к большому моему огорчению, махнул он рукой.

    — Пчелы ни к каким там крылым, а к солнечному роду-племени принадлежность имеют. Видал небось, как они солнышко любят? Видал? Ну вот! Чуть проглянет оно, и пчелы сейчас же марш-марш — полетели! А как к осени охолодает солнышко, студенее станет, и пчелы вялые делаются. Без солнышка они никак не могут, потому что род свой от него самого ведут. Цветы, я думаю, тоже к этому солнечному племени отнести можно и разных бабурок, козявок тоже, которые не вредны. Без солнышка вся эта тварь не живет. А ты — крылые! Они все крылые. Ворона на что дрянная птица, и та крылья имеет, курица тоже. Вот их-то и нужно к разным там крылым причислять, а пчелок нет. Они к солнечному племени относятся!

    Старик умолк, над чем-то задумавшись. Потом, словно очнувшись, попросил:

    — Давай-ка неси сетку, сходим на часик в рожь перепелов половим. Никак пора уж, хорошо осмерклось.

    Тогда я никакого значения стариковскому определению не придал. Теперь же, когда с той поры целое море воды утекло, часто задумываюсь над словами деда и всегда удивляюсь сметливости этого самобытного биолога, зоолога, ботаника и пчеловода, который не только никогда в жизни не читал Дарвина, но и фамилию-то его вряд ли знал и до всего, что его интересовало в природе, доходил сам. И хотя все «открытия» его были примитивны, но доля правды в них была, а большего старик и не хотел.

    Теперь таких пасечников-самоучек уже нет ни на одной колхозной пасеке. Сейчас здесь больше работает молодежь. Правда, нередки еще на пасеках и старые пчеловоды, но это уже не самоучки тридцатых годов, а люди грамотные, понаторевшие на разных курсах и семинарах, и уже чего-чего, а пчеловодные книги и журналы теперь встретишь даже в самом захудалом пчеловодном домике. Районные агрономы-пчеловоды, эти первые разносчики всех пчеловодных новинок, тоже немало помогают им.

    Кадры пасечников теперь изменились до неузнаваемости, и дед мой, этот самобытный биолог, был, видимо, «последним из могикан» древнейшего племени лесных мудрецов и сказочников. На смену им пришла новая армия колхозных пчеловодов, хорошо обученных своему делу.

    Когда я задумал написать книжку для детей о том, как живут и работают пчелы, то решил, что, если книжка напишется, назвать ее с легкой руки старого пасечника «Солнечное племя».

    Как ни говорите, а доля правды в этом определении лесного мудреца есть, а звучит оно даже лучше научного «перепончатокрылые», которое дед мой не смог даже правильно выговорить и звал просто «крылые».

    Поет зима — аукает,

    Мохнатый лес баюкает

    Стозвоном сосняка.

    Кругом с тоской глубокою

    Плывут в страну далекую

    Седые облака.

    С. Есенин

    Скучно зимой на пасеке.

    Ульи убраны, и все кругом замело-запорошило снегом: и тропинки, протоптанные в высокой траве, и колышки, на которых стояли ульи, и даже изгородь. Вот сколько намело в лесу снегу! Только избушка пасечника одиноко стоит у седой стены леса да омшаник, до того занесенный снегом, что стал похож на большую снежную гору.

    Тихо...

    Подо льдом озера, забившись в ил, уснули широкие, в ладонь, караси. Глубоко в земле, в расщелинах под корнями деревьев, в старых кротовых норах-ходах, окоченев от холода, спят ползучие гады. Уснули барсуки и ежи, муравьи, осы и шершни. В глухоманях дремучего леса чутко дремлет медведь.

    Кажется, и пчелы уснули в своем теплом, засыпанном снегом омшанике. Но это только кажется. Из всех насекомых, какие живут в наших полях и лесах, пчелы-то сейчас и не спали.

    С осени, когда наступили первые заморозки, пчелы в своих домиках-ульях сгрудились на сотах в тесную кучу — зимний клуб. Разместились они на сотовых рамках против летка, чтобы всю зиму можно было дышать свежим воздухом.

    Клуб пчел походил на большой шар, разделенный сотами на слои. Пчелы не только плотно занимали пространство между сотами, но и забрались в пустые ячейки сотов и представляли почти сплошной клубок. Они сидели, прижавшись друг к другу, чтобы лучше согреться. Наружный слой пчел держался плотнее внутреннего и был как бы скорлупой, защищающей весь клуб от потери тепла. Пчелы верхнего слоя, озябнув, лезли вовнутрь, вытесняя на свое место других. Те, в свою очередь, тоже лезли погреться. Так всю зиму и шло это движение. Когда было особенно холодно, клуб сжимался еще плотнее, и пчелы верхнего слоя чаще лазили греться. С потеплением клуб расширялся, и перемещение замедлялось.

    Сидели пчелы на пустых ячейках сотов, и только одним краем клуб захватывал полоску медовых ячеек. Так они разместились потому, что на меду сидеть очень холодно. Пчелы, которые находились около меда, брали его, ели сами и передавали своим сестрицам, сидевшим ниже.

    Так и шли зимние месяцы один за другим. По лесу гуляют вьюги, трещат морозы и сыплется, сыплется снег. Но пчелам все это не страшно. В омшанике, сделанном глубоко в земле, всегда тепло и тихо.


    Пчелиный городок

    Из-под куста мне ландыш серебристый

    Приветливо кивает головой.

    М. Лермонтов

    А как непохоже здесь было летом!

    Пасека стояла за озером, на большой солнечной поляне у опушки старого липового леса. Конечно, росли тут и кудрявые стройные березы, и темные, вечно задумчивые ели, и жаровые красноствольные сосны, но больше всего было здесь старых раскидистых лип, поэтому лес и назывался липовым.

    Разноцветные ульи, расставленные ровными рядами в высокой траве, походили на домики какого-то сказочного городка и радовали глаз.

    Со всех сторон пчелиный городок окружили деревья. Казалось, им очень хочется выйти из темного леса на солнечную поляну, но необычные домики с крылатыми жителями все время смущают их. Деревья, словно не желая сделать и одного шагу, стали, прижавшись друг к другу, зеленым полукольцом оцепив пасеку... Эта высокая стена деревьев хорошо защищала хрупких жителей от ветров: какой бы сильный ветер ни подул, на лесной поляне было всегда тихо и солнечно.

    От пасеки во все стороны вились между деревьями невидимые пчелиные стежки-дорожки, по которым крылатые труженицы летали на лесные поляны и вырубки, сплошь заросшие ярко-лиловыми колокольчиками иван-чая. С раннего утра и до позднего вечера шум стоял на воздушных пчелиных дорогах. Летали пчелы везде, где только были цветы с сладким, душистым нектаром и пыльцой.


    Дед Никита

    Дедушка, голубчик,

    Сделай мне свисток.

    Дедушка, найди мне

    Беленький грибок.

    Н. Некрасов

    Проходившие мимо пасеки колхозники шутили, поглядывая на аккуратненькие домики-ульи: «Э, да тут целое государство пчелиное! А вон и царь ихний — Никита!» — говорили они, будто впервые видя эту пасеку вместе с «пчелиным царем».

    Никита — старик среднего роста, немножко сутулый, отчего кажется маленьким. Голова у него давно облысела от темени до затылка, а ниже волосы уцелели и, совершенно белые, серебряным полукольцом, словно венком, обвивали голову. Борода тоже белая, пышно разрослась на щеках, забралась в нос и уши. Вокруг губ — колечко, волос желтый, прокуренный. Брови широкие, кустистые, срослись на переносице, и маленькие, но все еще очень живые серые глаза выглядывали из-под них, как из-под укрытия.

    Носил Никита почти всегда синюю рубашку-косоворотку, перехваченную в талии узеньким пояском, стеганый, на вате, жилет и серые брюки, заправленные в толстые шерстяные носки. По зимам ходил в овчинном полушубке и старом заячьем малахае, мехом наружу, на котором и меха-то осталось не больше, чем у самого Никиты на голове волос.

    А когда кто-нибудь из насмешников пробовал шутить над ветхостью заячьего малахая, старый пасечник в шутку отвечал:

    — По Сеньке и шапка!

    Односельчане любили деда Никиту за доброе и мудрое словечко, вставленное вовремя в разговор, за деловую рассудительность и трудолюбие.

    Приятно было летним вечером у костра послушать длинные до бесконечности рассказы деда Никиты о лесах. Рассказы, видимо, и самому деду доставляли большое удовольствие, поэтому и длились до бесконечности.

    О пчелах старик мог говорить сколько угодно, был бы лишь слушатель. Это объяснялось тем, что дед Никита очень любил леса и пчел, радовался, глядя на них, и всегда желал поделиться с кем-нибудь своим чувством.

    Пасека на полкилометра вдалась в лес. Впереди раскинулось большое светло-голубое озеро Купавино, за ним — пойменные луга, дальше — суходол и поле, и, замыкая все это голубоватой дымкой, на много верст окрест раскинулись глухие марийские леса. Тишина, покой...

    Да, хорошо было на пасеке летом!

    Почти каждый день наведывались к деду ребятишки, жадные до стариковских рассказов о пчелах и лесе, устраивали игры, пели песни.

    С весны и до глубокой осени, пока не уберут ульи в омшаник, жил на пасеке безвыездно сторож Афанасий, такой же старенький, как и дед Никита. На зиму правление колхоза переводило деда Афанасия в село сторожить ферму и амбары.

    Хорошо было летом еще и потому, что каждый день проходил за любимым делом. А сейчас скучно. Не слышно ни жужжания пчел, ни веселого щебета птиц: все куда-то захоронилось. Только изредка на большой дороге, нагоняя скуку, тоскливо и нудно завоют волки. Скучная песня!

    Но дед Никита ко всему этому привык, сжился и с лесом, и с завыванием студеного ветра. Не первую зиму так-то коротает.


    Корень зимы

    Мороз-воевода дозором

    Обходит владенья свои...

    Идет — по деревьям шагает,

    Трещит по замерзлой воде,

    И яркое солнце играет

    В косматой его бороде.

    Н. Некрасов

    Прошел декабрь. Ушли вместе с ндм и тяжелые снеговые тучи. Наступил январь — году начало, зиме середка, корень! Зима разгулялась вовсю. Ударили морозы, да такие, что, казалось, само солнце сговорилось с зимой и, вместо живительного тепла, излучало на заснеженную землю леденящий холод. Все леса затянуло серой туманной мглой, выжатой из воздуха сильным морозом. Маленькое, колючее солнце смотрело на мир тускло, словно через промороженное стекло. Даже звезды по ночам не могли пронзить эту мглу и мутными точками чуть виднелись в мглистом морозном воздухе.

    Особенно морозно было по утрам, когда над лесом занималась багрово-красная заря, а с севера дул пронзительный, острый, как бритва, ветер. Даже деревья не терпели такой стужи и трещали, будто кому-то жалуясь. В тонких ветках леденел сок, лед разрывал молодые волокна. Ветки делались хрупкими и, не выдержав даже слабого напора ветра, ломались, словно стеклянные. На озере резко, как ружейные выстрелы, трещал лед. Треск глухо перекатывался по лесу, нарушая утреннюю тишину. С тонких, обледенелых веток берез сыпался рассыпчатый иней.

    В такие морозы дед Никита отсиживался в избушке. Только часа на два выходил он, чтобы принести с озера свежей воды да натаскать дров. Так целыми днями и вился над избушкой белый столб дыма, словно развесистая белая береза в инее.

    В такие дни замирало все. Только ветер, жесткий и колючий, как еж, одиноко бродил по лесу. Он целыми днями ворочался в голых верхушках берез, пел на каких-то радостях свою угрюмую, древнюю, как земля, песню, а лес стонал. С высоких сосен падали снежные шапки. Задевая за сучья, они дробились, и в воздухе долго искрилась алмазная пыль. От падающих раздробленных шапок снег под деревьями делался ноздристым, как пчелиные соты.

    По ночам ветер куролесил на крыше пасечного домика, стучал в ставни, потом забирался в трубу и, то ли от холода, то ли от одиночества и скуки, тоскливо вопил до утра. Но на заре затихал и он, словно коченел, не выдержав лютой стужи. В этот час затихало все, и на свет нарождался новый утренний мороз, румяный и статный, но еще злее ночного. Лес встречал это рождение спокойно, как необходимое и обычное явление, застыв в ледяном безмолвии.

    А дед Никита, поглядывая в окно, радовался:

    — К урожаю!


    Солнцеворот

    Еще земли печален вид,

    А воздух уж весною дышит...

    Ф. Тютчев

    Но незаметно миновал и корень зимы. Наступил февраль-ветродуй. Дольше стало задерживаться на небе солнышко. И хотя было еще студено, в народе говорили, что медведь в берлоге на другой бок перевернулся, а солнце на лето пошло.

    Первой заметила это большая желтогрудая синица.

    — Цвеньк, циньк! — запела она на солнечной стороне крыши.

    — Цвень, дрень! — вторя ей, зазвенела, упав на крыльцо, первая капля.

    Обрадовались теплому солнышку воробьи, устроили меж собой потасовку.

    — Чик-чирик, чик-чирик! — раскричались они на всю пасеку.

    — Донг, донг! — словно в колокол ударил пролетавший над лесом черный ворон-вещун. — Весна идет, весна идет!

    Его-то, черного, как головня, самого первого пригрело солнце. А дед Никита стоял на крыльце домика, покуривал свою маленькую трубочку, сделанную из корня старой березы, и улыбался:

    — Да, весна! Но весна-красна показалась только на часок. Побежавшие было

    с крыши из-под снежной шапки веселые жемчужные капли вскоре повисли ледяными сосульками. Смолкла до следующего дня желтогрудая синица, угомонились непоседливые воробьи, и улетел по своим неотложным делам ворон-вещун.

    Дед Никита постоял еще немного на крыльце, выбил о перила свою трубочку и тоже пошел в избу.

    Холодно!


    РАДЗИЕВСКАЯ Софья Борисовна

    Родилась 12 июня 1892 года в Петербурге. Училась в гимназии, закончила Бестужевские курсы, биологический факультет. Энтомолог по специальности, она участвовала во многих научных экспедициях. С ее научной деятельностью была неразоывно связана ее литературная работа.

    Во время Великой Отечественной войны переехала в Казань. Работала в отделе редких рукописей и книг библиотеки Казанского университета.

    Награждена орденом Дружбы народов.

    Автор книг: "Избранное" (1972); "Болотные робинзоны" (1959); Тигренок Гульча" (1960); "Джумбо" (1963); "Для вас, ребята" (1965); "Том-музыкант" (1965); "Рам и Гау" (1967); "Остров мужества" (1969); "Лесная быль" (1975); "Полосатая спинка" (1979); "Повести и рассказы" (1982).

    Умерла (?) 1989 года.


    Болотные робинзоны

    Глава 1 Дед Никита

    Лес вокруг Малинки был очень старый и такой густой, что сколько его ни рубили, он по-прежнему окружал деревушку плотной стеной. Казалось, вот-вот сдвинется, нагнётся и прикроет низенькие избушки мохнатыми лапами, словно их тут и не было.

    Малинка-деревня огородами спускалась к Малинке-реке, узенькой и неглубокой. А за деревней, по ту сторону речки, начиналось заросшее лесом моховое болото, и тянулось оно неведомо куда. Густой мох стлался по нему и колыхался, как качели под ногами, если кому пришло бы в голову ступить на него. Но таких смельчаков давно не находилось. Известно было, что пройти по болоту можно только по примеченным тропинкам, а сбиться с тропинки — верная смерть: мох прорвётся и сомкнётся уже над головой человека, заглушая его смертный крик. Называлось это болото «Андрюшкина топь».

    Кто такой был Андрюшка, когда и почему поселился он в таком страшном месте — этого не помнили даже самые древние старики Малинки. Известно было только, что где-то в середине топи есть остров и на нём избушка, выстроенная самим Андрюшкой. Но дорогу к острову знал один Андрюшка и эту тайну унёс с собой.

    Зимними вечерами ребятишки, сбившись в кучу на чьей-нибудь тёплой печке, любили поговорить о том, что и сейчас, наверно, Андрюшка бродит где-то незнаемыми тропами по гиблой трясине, и беда живому человеку встретиться с ним на тесной дорожке.

    На этот счёт у Фёдорова Ивашки были самые верные сведения. Он и рассказывать умел по-особенному: опустит голову и говорит тонким голосом, потихоньку. А в нужном месте как вытаращит глаза — они ну вот как у кошки засветятся.

    Ребята не выдерживали, с криком сыпались с печки, поближе к лампе над столом, подальше от тёмного угла. А на другой вечер снова мостились на чью-нибудь печку и опять за рассказы. Договаривались до того, что и в сени выйти становилось страшно: за дверью мерещилась чья-то тень и слышался тонкий вой. «Так воет душа мёртвого человека, если его тело не закопают», — объяснял Ивашка.

    Топь даже зимой местами не замерзала, деревья на ней стояли полумёртвые, окутанные длинными космами серого мха, а в глубине её слышались странные звуки, точно вздохи и хлюпанье, да иногда жалобно кричал кто-то.

    Говорили в Малинке, что один человек знает про Андрюшкину топь больше других. Что ещё мальчиком не раз добирался он до Андрюшкина острова с приезжим охотником за дорогими перьями белой цапли, которой на острове водилось множество. Но однажды пошли они вдвоём, а вернулся Никитка один, без охотника. Целое лето он бродил как потерянный и с тех пор в жизни больше про Андрюшкину топь не сказал ни словечка.

    Теперь старше деда Никиты не было старика в Малинке. Но и сейчас все знали: если кто заговорит про Андрюшкину топь — дед потемнеет весь, встанет и уйдёт.

    Борода у деда Никиты была от старости уже не белая, а желтоватая, как слоновая кость, и такая длинная, что он её закидывал на плечо, чтобы не мешала работать. Дед ею гордился и по субботам мыл в бане щёлоком. Сколько было ему лет, про то никто в Малинке точно не знал. Ходили слухи, что он «француза помнит». Но когда его самого про это спрашивали, он отвечал только: «Хм-хм, так». А на лице у него было написано: «Знаю, а сказать не хочу». Когда же новый учитель из соседней деревни, Иван Петрович, вдруг взял да и сосчитал, что никак этого быть не могло, потому что французы воевали с Россией сто с лишком лет назад, дед Никита ничего не сказал, но видно крепко на учителя обиделся. Даже здороваться с ним перестал: встретится, а сам в сторону смотрит, будто не видит.

    Ходил дед ещё твёрдо, даже не горбился. Лицо только было всё в глубоких морщинах, точко вырезано из тёмного дерева, но глаза ясные, голубые, под густыми бровями-кустиками. Правда, не любил дед признаваться, что видят они хуже, чем смолоду. Положит начатый лапоть около себя на завалинке и хлопает руками не с той стороны, пока не нащупает пропажи. Сам громко удивляется: «И как это я в ту сторону не поглядел!»

    Жил дед вдвоём с единственной своей дочкой Лукерьей, и та уже была старухой. Но ещё одна управляла всем хозяйством и работала в колхозе. Внук его, Степан, женился и жил отдельно, с женой и с сыном Андрейкой. Больше у деда в деревне родных не было.


    Глава 2 Гость из города

    Солнце ещё не начало как следует припекать, а дед Никита уже устроился на завалинке: на солнечной стороне тёплые стены приятно согревали спину. Около себя он разложил по порядку связки лык, начатый лапоть, кочедык и забрал в горсть бороду, собираясь её перекинуть на левое плечо, но приостановился и, наклонив голову на бок, прислушался. На дороге перед самой хатой из-за угла выбежала стая мальчуганов, босых, в холстинных штанишках и цветных рубашонках. Впереди шёл мальчик в белой майке и синих трусах, он ступал осторожно, точно по острым камням: видно было, что не привык бегать босиком. Его незагорелая кожа казалась ещё белее от тёмных вьющихся волос. Другие же мальчики, наоборот, загорели до черноты, а волосы их, выбеленные солнцем, походили на светлый лён.

    — Иди, иди, — наперебой кричали они, подталкивая мальчика в майке. — Ты только спроси, сам спроси, он это страсть любит.

    Новенький не успел и оглянуться, как мальчишки подтащили его к самой завалинке и отбежали, оставив его одного.

    Дед Никита поднял голову, положил лапоть на завалинку и приставил руку козырьком к глазам.

    — Ты чей же такой озорник будешь? — спросил он довольно немилостиво.

    — Антона, дедушка, — закричали мальчишки. — Антона Нежильцова, в Минске который жил. Приехал к бабушке Ульяне. Его дядя Семён со станции на подводе привёз. Мамку у него на войну взяли.

    Мальчишки кричали все наперебой.

    — А мамка у него командир, — пропищал самый маленький, в синей рубашке с оторванным, сползавшим с плеча рукавом, усиленно пробиваясь вперёд.

    — Как это можно? Баба она или нет?

    Мальчик в майке оглянулся.

    — Как это — баба? — спросил он с недоумением. — Моя мама врач, её мобилизовали, она теперь старший лейтенант и на фронт уехала. А бабушка Ульяна — мамина мама, вот я к ней и приехал, пока война кончится. А папа... — мальчик опустил голову и договорил тише: — Папа умер. Давно.

    — Так, так, — медленно произнёс дед Никита. — А ну, подойди ближе, я на тебя погляжу.

    Ребята приблизились и нажали на новенького так, что он поневоле оказался перед самой завалинкой. Вертлявый и курносый Мотя даже рот открыл и глубоко вздохнул от волнения. Маленький Андрейка поддёрнул сползающий оторванный рукав и, подпрыгнув на одной ножке, тоненько крикнул:

    — Ой! Мамка — командир!

    Но самый высокий мальчик с упрямым лицом сердито схватил его за шиворот и сильно дёрнул назад.

    — Мамка на фронте, — насмешливо передразнил он, — а сам гусака испугался! — И, засунув два пальца в рот, громко свистнул прямо в лицо новенькому.

    Мальчики громко расхохотались, а новенький стоял растерянный, не зная, что ответить. От обиды у него даже слёзы выступили на глазах, и это смутило его ещё больше.

    — Я ведь не заметил этого гусака, — дрогнувшим голосом проговорил он. — И вдруг...

    — Вдруг... — передразнил его высокий мальчик и так похоже, что все опять засмеялись. — У деда-то будешь спрашивать, чего говорили, или опять заробеешь?

    Новенький посмотрел на блестевшую наклонённую лысину деда Никиты и оглянулся. Ребята не сводили с него глаз. Андрейка пискнул и опять подпрыгнул на одной ножке, но высокий, не глядя, дал ему подзатыльник. Его серые упрямые глаза смотрели на новенького в упор.

    — Гуса-ак, — насмешливо протянул он.

    Новенький вспыхнул и сделал шаг вперёд.

    — Дедушка, — проговорил он, — а как пройти на Андрюшкин...

    Но договорить он не успел. Дед Никита вскочил и, бросив лапоть, крепко схватил его за плечико майки.

    — А, так ты над дедом потешиться захотел! Над дедом потешиться? — закричал он и дёрнул майку с такой силой, что плечико треснуло и порвалось. От неожиданности мальчик присел, майка осталась в дедовых руках.

    Мальчишки, как горох, с визгом посыпались через плетень на противоположной стороне улицы, а дед Никита поднял майку на уровень глаз и, покачав головой, бросил её на завалинку, сел и снова взялся за кочедык.

    Мальчик постоял немного и решительно шагнул вперёд.

    — Отдай мою майку, дедушка, — сказал он дрожащим от обиды голосом. — Вот тот большой мальчик, Федоска, сказал, что ты любишь, когда тебя про это спрашивают, и рассказываешь всё интересное, а что ты дерёшься, я не знал.

    Дед тряхнул головой и поправил сползающую с плеча бороду.

    — Дождутся у меня, поганцы, — промолвил он сердито. — Ну, не скачи как козёл, сказываю — не буду драться. А с вами, озорники, я ужо разберусь. — И дед погрозил кочедыком в сторону плетня, за которым слышались смех и возня. — Чего тебя гусаком-то дразнили? — добавил он уже мягче, снова принимаясь за работу. — Рубашку свою подбери или у матери ситца на рукава не хватило?

    Дедово замечание за плетнём отметили новым смехом и вознёй. Мальчик опять покраснел.

    — Меня зовут Саша, — отвечал он. — И в Минске все так ходят. А гусака я не заметил, он сбоку стоял. Ну и подпрыгнул, как он зашипел. А они смеются, что я трус. И что босиком мне больно. И про маму. И что я городской. Я теперь и сам с ними дружить не хочу. Я сюда один поездом приехал и один уеду. Сейчас. И... вот!

    Саша говорил, царапая ногтем плетёнку завалинки. Постепенно разгорячась, он отошёл от неё и, стоя перед дедом, при каждой фразе взмахивал кулаком. Договорив, он отвернулся и начал перебирать руками резинку трусов. Затем медленно, высоко подняв голову, пошёл назад по дороге.

    — Не буду больше с ними играть, — повторял он упрямо. — Домой уеду. Там рябой Колька. И Петушок. И скоро война кончится, и меня мама опять...

    Но тут кто-то потянул его за руку. Мальчик быстро оглянулся: перед ним, смущённо улыбаясь, стоял голубоглазый Ивашка, а за ним, кучкой, все мальчики. Только высокий Федоска держался поодаль, отвернувшись, как будто бы не со всеми шёл, а оказался тут случайно.

    — Идём с нами раков ловить, — проговорил Ивашка застенчиво и чуть заикаясь. — Их там страсть сколько, под камнями.

    Предложение было заманчивое, и все ребята, видимо, очень хотели помириться. Ивашка, держа Сашу за руку, смотрел на него уже весело. Любопытный Мотя забежал спереди, а маленький Андрейка высунулся из-за его спины и потрогал Сашину майку.

    Саше и самому очень хотелось согласиться, он никогда ещё не видел раков в реке, но тут Федоска посмотрел на него так насмешливо, что он покраснел и выдернул руку.

    — А вот вы сами спросите у деда Никиты, как пройти на Андрюшкин остров, тогда я с вами буду дружить, — проговорил он вызывающе и повернулся, чтобы идти. Но Федоска вдруг шагнул и загородил ему дорогу.

    — Чего там — раки. Мы завтра в старый лес пойдём, — выпалил он. — Ивашка там филина подсмотрел в дупле. Кто его первый из дупла выгонит, тот молодец. Пойдёшь?

    Мальчики молча смотрели то на Сашу, то на Федоску. И может потому, что серые глаза Федоски по-прежнему светились насмешкой, Саша решительно кивнул головой.

    — Пойду, — сказал он. — Когда?

    — Я тебе утром в окошко постукаю, — поспешно объяснил Мотя, и вся его круглая мордочка засияла от удовольствия. — Тихонечко постукаю, чтобы бабушка Ульяна не услыхала. Ты не сердись, Сашка, право!

    — Постучи, — сказал Саша. Быстро повернувшись, он вбежал на крыльцо маленькой покосившейся избушки и, не оглядываясь, закрыл за собой дверь.




        (продолжение >>)
    Небольсина Маргарита Викторовна
    Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)
    Составители М.Небольсина, Р.Сабиров Казань, 2013 г..
  • Небольсина Маргарита Викторовна:
  • Война...Судьбы...Память...Песни...
  • Господи, не бросай меня в терновый куст! (рассказы и повести о любви)
  • Смысл жизни разгадать пытался я... (повесть)
  • Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)




  • ← назад   ↑ наверх