• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Небольсина Маргарита Викторовна

    Когда вернусь в казанские снега...

    (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)

    ЛАВРИШКО Владимир Николаевич

    Родился 29 февраля 1944 года в Казани, окончил Казанский медицинский институт, после окончания которого работал врачом в Набережных Челнах. С 1973 года живет и работает в Казани.

    Член Союза писателей Республики Татарстан.

    Лауреат Державинской премии 2005 года.

    Автор книг «Там есть такая штучка», «Умереть счастливым».


    Там есть такая штучка...

    "Жигуленок" сел крепко. Парфенов открыл дверцу, взглянул что там делается сзади, еще раз нажал на педаль акселератора, и его окатило жидкой грязью.

    — Приехали. — Он достал из-под сиденья скомканную тряпку, вытер лицо и с минуту соображал, как быть дальше. На лобовом стекле подрагивал осиновый листок. Листок у корешка пожух и свернулся в трубочку.

    — Где сидим? — спросил Парфенов.

    Карта всегда лежала у жены на коленях. Краем глаза он отметил, что за полдня они хорошо подвинулись к северу.

    По крыше машины не спеша накрапывал дождь.

    — Я же говорила, не надо сворачивать. — Жена передернула плечами. За последнее время она очень устала и постоянно зябла. Вот и сегодня на ней был плащ, хотя дождь не предвиделся. — Этой дороги и на картах-то нет.

    Парфенов промолчал. Сидящая на заднем сиденье дочь уткнулась в неизменный кроссворд.

    — Азербайджанский поэт-лирик шестнадцатого века. Из шести букв.

    — Лирик? — вкрадчиво переспросила жена.

    — Спокойно, мэм. — Парфенов повернул на себя обзорное зеркальце. Морда, конечно, была полосатая. Он попробовал найти у тряпки чистый уголок, повертел ее в руках и утерся рукавом. — Будем жить дальше. Топорик в багажнике?

    — В багажнике.

    Парфенов порылся в кармане и достал ключ от багажника.

    — Тебе помочь? — спросила жена.

    — Сиди, — ответил Парфенов.

    Жена очень устала за последнее время. Она устала в Коканде, она устала в Баку, из-под Кандагара. он старался писать ей почаще, но она все равно уставала ждать. Отпуск Парфенов выпросил из-за нее.

    — Так как насчет азербайджанского лирика? — спросила дочь.

    — Из трех букв. Лирик.

    — Прикол. — Дочь повернулась к Парфенову — Пап?

    Он подмигнул ей, выбрался из машины, подвернул штанины, разыскал в багажнике топорик и пошел добывать настил под колеса. Благо сидели они посреди леса. Колея была ненаезженная, помощи ждать неоткуда. Одна надежда на лопату да на стланик.

    Через час задний мост был свободен "Жигуленок" натужно урчал, взбираясь на настил, и скатывался назад.

    — Придется толкнуть, — откинувшись на спинку сиденья, сказал Парфенов и поправил зеркальце. Отражение в зеркальце дрогнуло, поплыло и остановилось.

    На пустынной дороге, метрах в тридцати за машиной, стаяли двое парней. Молодые, крепкие. В джинсах, кроссовках и рубашечках. Один – высокий светловолосый, другой — коренастый крепыш в рубашке, расстегнутой почти на все пуговицы, и со спортивной сумкой через плечо. На звук открываемой дверцы оба подняли головы и коренастый что-то сказал вполголоса светловолосому. Тот кивнул.

    — Ребята! — окликнул их Парфенов, не веря еще такой удаче.

    — Помочь? — отозвался коренастый.

    — Нет проблем, — поддержал светловолосый.

    — Сейчас. — Парфенов сделал жене знак, чтобы перебиралась за баранку.

    — Сиди! — усмехнулся коренастый. — Все будет путем, командир. Все будет аккуратно.

    Дочь отложила кроссворд и отбросила со лба прядь волос. Коренастый снял с плеча сумку, положил на багажник. Они с русоволосым нагнулись и ухватились поудобнее.

    — Оп-ля! — скомандовал коренастый.

    Парфенов потихоньку стал выжимать сцепление, набирая обороты, "жигуленок" ожил, взобрался с хрустом и натугой на настил, перевалил его и прокатился метров пять по твердому месту.

    — Ну, спасибо, мужики! — Парфенов вылез из машины, прихватив с собой

    тряпку. — Оботрите руки.

    — Кидай, — Сказал коренастый.

    Светловолосый продолжал молча разглядывать сидящих в машине.

    Парфенов бросил тряпку, и коренастый налету подхватил ее.

    — А я думал, ты на радостях с моей сумкой укатишь. Он не спеша вытер руки, передал тряпку светловолосому, снял сумку с багажника и снова повесил ее на плечо.

    — Вы что, мужики! — сказал Парфенов. — Не знаю, как благодарить.

    — Ну, это дело Простое, — усмехнулся коренастый и посмотрел на светловолосого.

    Парфенов с готовностью полез в карман, коренастый жестом остановил его.

    Светловолосый не отводил глаз от сидевших в машине.

    — Жена с дочерью? — дружелюбно спросил он и, разжав руки, уронил тряпку на дорогу. Парфенов посмотрел на тряпку, вынул правую руку из кармана, чуть помедлив, ответил:

    — Да.

    — Оставишь дочь. — Светловолосый лениво глядел из-под тяжелых век.

    — Что?! — Парфенов услышал свой голос одновременно с коротким звуком выбрасываемого пружиной лезвия. В руке коренастого оно светилось тяжело и холодно. Парфенов запнулся, на полушаге, не отрывая взгляда от ножа. Почти забытый автоматизм пригнул его, разворачивая корпус. В следующее мгновение правая нога должна была уйти резко вверх. И тут в бок Парфенову уперся тупорылый металл.

    — Спокойно, дядя. — Голос у светловолосого был по-прежнему ленивый, полусонный.

    Из машины взвился пронзительный крик, кричали в два голоса.

    — Скажи, чтобы не вопили. — Коренастый покачал лезвием ножа вверх и вниз. В прореху облаков пробилось солнце, и отражение, качнувшись, сверкнуло в луже.

    До коренастого было два шага. До машины шагов семь. Коренастый стоял между Парфеновым и машиной. Парфенов шевельнулся и ощутил холодок металла. Коренастому до машины пять шагов. А ствол — у Парфенова под боком. Если жена...

    — Перестаньте! Что кричать? — Парфенов посмотрел на жену. Жена сидела за рулем. Мотор работал. Оставалось врубить скорость.

    — Что толку кричать? — повторил он и повернул голову к светловолосому.

    — Пошутили и хватит. Что вам надо?

    — Оставишь дочь, — повторил светловолосый, и тупорылый металл плотнее вжался Парфенову между ребер.

    — Вы что? В своем уме? — Парфенов старался растягивать слова. Если жена...

    — Это ты, дядя, туго соображаешь. Тебе же сказано — дочь останется.

    — Ты слышала, мать? — Парфенов повернул голову к жене.

    И увидел ее уже на дороге. Прямая и тонкая, руки в карманах плаща. Она стояла у дверцы. Жена, смертельно уставшая в этом году.

    — Я пойду с ними. Такой вариант устраивает, мальчики?

    Губы у нее были плотно сжаты, лицо заострилось. В голосе такая ледяная брезгливость, что Парфенов почувствовал, как дернулся сзади пухлозадый блондин. Отказаться они теперь просто не могли. И Парфенов с ужасом подумал, что она попала в точку.

    — Мадам! — Блондин скривил губы. — Было бы стыдно не заметить такую женщину, мадам. Прощу прощения, мадам. Только вы. Если, если ваш супруг не против.

    — Ты не против, любезный? — Тупорылое железо снова ткнулось Парфенову в бок.

    — Тебя спрашивают, козел, — сказал коренастый. — Отвечай!

    — Очень невоспитанный человек. — Блондин вздохнул и носком кроссовки отбросил валявшуюся в ногах тряпку. — Он швыряет тряпки людям, которые пришли ему на помощь в трудную минуту. Нет, чтобы подойти. И вежливо предложить.

    — Упрямый, как козел, — повторил коренастый.

    — Нет, он невоспитанный.

    — Козел он упрямый.

    — Он невоспитанный. Воспитанный давно бы сел в машину и убрался вон.

    — Слов он не понимает человеческих, потому что упрям, как козел. Еще раз попросим дочку с нами прогуляться, — начнет соображать. Козел!

    — Да... — задумчиво протянул блондин. — Он козел.

    — Упрямый, — добавил коренастый.

    — Невоспитанный козел с тачкой.

    — А может, это мещанство? — Коренастый сплюнул сквозь зубы в сторону машины. — Зачем ему автомобиль? Всю жизнь небось копил на эту ржавую железку.

    — Лишал семью радостей жизни, — подхватил блондин. — Лишал дочь мороженого, а жену — любви. А вы заслужили, мадам.

    — А может, он воровал? — сказал коренастый.

    — Он даже этого не может. Он честный труженик. Законопослушный гражданин, питавшийся супом из кильки, чтобы скопить на эту железку.

    Парфенов смотрел на жену — под глазами у нее лежали синие тени. В последний раз она смертельно устала под Кокандом. Парфенов устал еще раньше, но с этим ничего не поделаешь. Это была его профессия. Отпуск ему дали из-за жены.

    — Сколько лет ты жрал кильку, козел? — спросил коренастый.

    Парфенов смотрел на жену. Только он знал, как она устала.

    — Человеку, который пахнет килькой, не нужен автомобиль.

    — Жена ему тоже не нужна.

    — Садись в тачку и дуй. Без оглядки. Учти.

    — Прощай, дорогой друг. — Блондин подтолкнул Парфенова стволом.

    Парфенов не отрывал взгляда от жены.

    — Езжай, — сказала жена.

    Парфенов посмотрел на дочь, — дочь стояла в луже возле машины с прижатыми к груди руками.

    — Езжай, — повторила жена.

    — Ты что?! — крикнул глазами Парфенов. — Ты что?!

    — Ничего, ничего, — прикрылись ее веки. — Езжай. Ты же не...

    — Да ты что?!

    — Езжай!

    — Ира, — Парфенов не отрывал глаз от жены, — садись в машину.

    Дочь повернулась, постояла с прижатыми к груди руками и шагнула к машине. Парфенов медленно двинулся к ней. Спина еще ощущала холодок слева под ребром. И пустоту. Пустота за спиной с каждым шагом все больше отдавалась звоном в ушах. Парфенов сел за руль и увидел в зеркальце жену, — ветерок завернул ей полу плаща. Рядом с ней, наводя пистолет на машину, стоял пухлозадый. Парфенов почему-то включил дворники, и левый дворник стал возить перед ним прицепившийся листок. Парфенов выключил дворники, рывком взял с места и не отрываясь смотрел в зеркало, как удалялись три фигурки на дороге.

    — Сейчас я выскочу, — сказал он дочери. — Баранку возьмешь. Дверцей не хлопай. Поедешь дальше.

    — Я не умею.

    — Поедешь. Рычаг не трогай. Левая нога на педали. Руки на баранке. И рули по дороге. Минут пять. Потом повернешь ключ. Отпустишь педаль. Остановишься. Тормоз под другой ногой. Повтори.

    — Возьму руль. Левая нога на педали. Рулю по дороге. Поверну ключ — остановлюсь. Тормоз под другой ногой.

    — Правильно, — сказал Парфенов — Дверцей не хлопай. Дочь кивнула.

    Там, где на дорогу выставился заплутавшийся куст, Парфенов свернул к кювету, придерживая левой рукой с топориком приоткрытую дверцу. Метров за пять до куста он отпустил топорик на дорогу и кувыркнулся через плечо перекатом, угодив на узловатые корни. Затем перекатился с дороги в кустарник, вскочил на ноги и оглянулся, — машина виляла, но тащилась вперед.

    Он осторожно раздвинул ветки кустарника, посмотрел на пустынную дорогу, дополз до топорика и откатился снова под кусты, боясь, что дорога просматривается. Добравшись до подлеска, встал и побежал напрямик, пригибаясь, прикрывая локтем глаза, чтобы не выхлестнуло веткой.

    Парфенов бежал и думал, что хорошо бы ствол остался у пухлозадого — по нему труднее промахнуться. Сначала нужно было вырубить ствол, у кого бы он ни оказался. Лучше у пухлозадого. Два ствола у них быть не может — не пугали бы ножичком. Еще Парфенов боялся разминуться — времени отводить ветки не было, он просто прикрывал локтем глаза и бежал почти вслепую. Правая нога угодила в какую-то ржавую кастрюлю.

    — Ч-ч-черт! — прошипел Парфенов, потряс ногой, освобождаясь от прицепившейся тяжести, и, отшвырнув, сообразил, что угодил в поржавевшую каску. На наши каски она не походила — с какими-то пологими скосами. Парфенов видел такие в кино. Прежде чем все это прокрутилось в голове, он снова был на ногах. Еще какая-то глупость мелькнула в сознании, вроде Мясного бора. То ли каска походила на кастрюлю, то ли карта втемяшилась в башку за столько дней езды. Парфенов вслух послал всю эту глупость, проломился к дороге и чертыхнулся снова: три цепочки следов за размолоченным скатами стлаником тянулись в лес на ту сторону. Значит, дорогу нужно было перебегать. Если на той стороне прячутся, шансов перебежать у Парфенова было не больше десяти на миллион. Но если он будет выжидать, — а они давно идут по лесу — шансов останется не больше. Парфенов рванул таким зигзагом, что шансы выросли до тысячи. Он перебежал дорогу и распластался, прислушиваясь. Рядом что-то прошуршало. Парфенов скосил глаза и увидел ящерицу. Спинка у нее была ржавая, как прошлогодняя листва. Она замерла на мгновение, юркнула бесшумно и исчезла.

    Парфенов встал, перехватил топорик поудобнее и пошел, внимательно изучая следы. Землю примочило даже в лесу, и видно было, что с дороги пошли вправо. Отпечаток кроссовок жены — Парфенов сам подклеивал подошву у правого носка — то пропадали, то появлялись снова там, где трава росла не так густо и слой палой листвы был потоньше. Следы забирали вправо и вверх, лес поднимался по приметной, хотя и пологой, возвышенности. Потом лес пошел смешанный, — на хвое много не разглядишь, но Парфенов решил спуститься в низину. Он автоматически отметил свеженадломленную, тяжело повисшую ветку ели, потом еще одну... Когда попалась на глаза третья, сомнений у него уже не было. Все ветки были надломлены на уровне ее плеча. Парфенов пошел осторожнее, шагая с разбором, чтобы не хрустнула ветка под ногой. Вдруг ахнул выстрел.

    И еще один. Почти одновременно. Парфенов бросился на выстрелы, не разбирая дороги. Теперь уже было не до игры в прятки. Он вылетел на поляну прямо на дуло пистолета. Жена сидела под каким-то корявым деревом с поросшей серым серебристым мхом корой и держала в руках пистолет. Чуть поодаль чернел полусгнивший остов какого-то ящика. Железная перекладина ящика с аккуратными круглыми дырками косо уходила в заросли лиловых мохнатых головок; прожив больше половины жизни, Парфенов так и не научился различать цветы.

    — Коля, — сказала жена, — я их убила.

    Юбка ее была задрана выше колен. Она сидела враскорячку и смотрела на Парфенова остановившимся взглядом. Первым делом Парфенов испугался за нее: не ранена ли? Он упал на колени, обнимая, ощупывая ее и боясь наткнуться рукой на липкое и мокрое.

    — Жива?! Жива?!

    — Я их убила, Коля! — Она не шевельнулась с тех пор, как он подбежал. — У меня все нормально.

    Парфенов осторожно забрал у нее пистолет. "Вальтер" довоенного образца был в застывшем заскорузлом масле, с налипшими иголками хвои.

    — Где ты его взяла? — спросил Парфенов.

    — У меня все нормально, — повторила жена.

    Парфенов потряс ее за плечи.

    — Здесь. — Она повела рукой в сторону полусгнившего ящика. Только сейчас в траве у ящика Парфенов увидел коренастого. Он лежал ничком, рубашка на спине задралась, лужица под ним, все еще набухавшая у левого, прижатого к телу локтя, не расползалась далеко, впитывалась в землю, и в ней беспомощно копошились муравьи. Парфенов поднялся с колен, подошел к коренастому, носком левой ноги повернул голову, — коренастый был мертв. Впереди валялась полуоткрытая сумка, которую коренастый носил на плече. Парфенов и ее пошевелил ногой. На траву выскользнули потемневшие, цепляющиеся друг за друга железки. Парфенов нагнулся, поднял одну, протер рукавом, — свастика в обрамлении, видимо, дубовых листьев. Так он читал в книгах. Сейчас из-за ржавчины понять, что там обрамляет свастику, было невозможно. Ребята промышляли. Но как жена сумела выстрелить? Она в жизни не видела такого пистолета.

    — Как ты сумела выстрелить? — спросил Парфенов, все еще не опуская "вальтера".

    — Там есть такая штучка... — сказала жена.

    Она сидела, положив руки поверх задранной юбки. Плащ был расстегнут, и широкие полы его распахнулись по земле. В складке задранной юбки задержалась маленькая темная гильза. Жена шевельнулась, и гильза скатилась с ног на землю.

    Парфенов поискал глазами светловолосого.

    — Где?.. — спросил он. И не успел продолжить. За деревом, на которое опиралась жена, раздался стон. Парфенов поднялся, машинально отряхнул брюки от налипшей хвои, раздвинул ветки и увидел светловолосого. Светловолосый лежал на спине, широко открыв глаза, и прижимал окровавленную руку к груди.

    Другая царапала землю. В трех сантиметрах от "ТТ".

    — Помоги... — хрипнул он. — Сволочь...

    В углу рта лопнул розовый пузырек и побежал струйкой на подбородок.

    — Сейчас, — сказал Парфенов и чуть опустил ствол "вальтера", чтобы мушка встала вровень с краями прорези у переносицы.

    — Там есть такая штучка... — прозвучало у него в голове. И Парфенов нажал на эту штучку.

    Светловолосый дернулся, штанина на левой ноге задралась, нога вытянулась и успокоилась. На оголившейся ступне синела татуировка "Они устали". Парфенов прочитал татуировку и задумчиво произнес:

    — Мы тоже.

    Ему еще нужно было возвращаться к машине за лопатой. Он поставил "вальтер" на предохранитель и сунул его в карман.

    "Тогда Петр приступил к Нему и сказал:

    "Господи! Сколько раз прощать брату моему,

    согрешившему против меня? До семи ли раз?"

    Иисус говорит ему. "Не говорю тебе до семи,

    но до семижды семидесяти раз".

    Матфей, гл. 18, ст. 21


    ЛЕБЕДЕВ Константин Васильевич

    Родился 18 августа 1921 года в селе Сутяжном Чувашской АССР. До войны учился в Московском институте инженеров связи. Участвовал в Советско-финской войне, получил тяжелое ранение.

    В 1945 году закончил Казанский медицинский институт, работал на кафедре физиологии.

    Автор книг: «Дни испытаний» (1949); «Люди и степени» (1956).

    Умер 5 июня 2000 года.

    Дни испытаний
    (Отрывок)

    I

    У трамвайной остановки, просматривая газету, стоял молодой лейтенант в новенькой пехотной шинели. Чувствовалось, что с формой своей он еще не освоился, но скрывал это, стараясь следить за малейшим своим движением.

    Неподалеку от него две пожилые женщины о чем-то говорили друг с другом.

    Военный опустил газету и невольно стал прислушиваться к беседе:

    — ...Четвертый месяц от Митеньки-то известий не получала. Прямо как в воду канул,— говорила одна из женщин глухим прерывающимся голосом.— И вдруг вчера утром почтальон письмо несет. Посмотрела я на конверт — его рука! У меня и ноги подкосились... Села, гляжу, как дуреха... Все читаю и перечитываю адрес. И кажется: рука будто его и не его. Буквы Какие-то неуверенные, дрожащие. Распечатала — из госпиталя пишет мой Митенька. Прощения просит за долгое молчание. Ранили его. И танк подорвали. А товарищей двух совсем убили. А теперь он в госпитале лечится, только без ног лежит — отрезали на операции. Скоро выздоровеет, и отпустят его домой... А ног-то нет — отрезали ноги-то...

    Она хотела продолжать, но голос ее оборвался. Она всхлипнула, полезла в карман старенького пальто, доставая платок, и подала собеседнице письмо:

    — Вот оно, Катерина Андреевна, ты сама почитай... Без ног Митенька-то, без ног,— прошептала она, и плечи ее судорожно задергались. Она закрыла лицо руками.

    Кто-то тронул ее. Она обернулась. Военный, который слушал ее рассказ, протягивал маленькую фотографию:

    — Возьмите, мамаша. Вы обронили ее, когда доставали письмо.

    Женщина машинально протянула руку, взяла кар* точку и неожиданно сказала глухим голосом:

    — Это — он, Митенька...

    — Сын, что ли?— отозвался участливо военный.

    — Сын... Без ног теперь. Отрезали...— Она обращалась к военному, желая, чтобы тот ее понял, и словно прося у него поддержки:—А раньше вот на тебя похож был: статный, красивый... В сапожках ходил. Теперь и сапожки-то не нужны: надевать-то их не на что.

    Она продолжала говорить бессвязно, горько, не обращаясь уже ни к кому, скорее так, для себя, чтобы излить все накопившееся, чтобы выплакаться.

    Военный чувствовал себя неловко. Он попытался сказать ей несколько слов утешения, но она уже не слушала их, да и самому ему они показались ненужными. Он отошел в сторону.

    В это время он почувствовал, как на его плечо легла чья-то рука, и голос, показавшийся знакомым, произнес:

    — Простите, если не ошибаюсь,— Борис Николаевич Ростовцев?

    Лейтенант медленно поднял глаза.

    — Ветров?.. Юрка Ветров?— переспросил он, внимательно вглядываясь в лицо подошедшего человека.— Неожиданная и приятная встреча... Здравствуй...

    Он произнес эти слова обычным голосом, ровным и спокойным. По его виду нельзя было понять, была ли эта встреча для него действительно неожиданной и приятной. Он автоматически пожимал руку Ветрова, а в ушах его все еще стояли горькие женские рыдания:

    «...Ноги-то отрезали...»

    Стараясь отвлечься, Ростовцев аккуратно сложил газету, перегибая пополам до тех пор, пока она не смогла уместиться в кармане. Потом опять взглянул на Ветрова и улыбнулся, заметив, что тот с недоумением посматривает на его шинель.

    — Удивляешься?— спросил он, проведя рукой по колючему сукну отворота.

    — Удивляюсь,— кивнул Ветров.

    — Чему же?

    — Твоему маскараду.

    — Это не маскарад,— возразил Ростовцев, качнув головой.

    — А что же?

    — Одежда военного времени!

    Подошел трамвай. Ветров указал глазами в его сторону и спросил:

    — Торопишься?

    — Нет.

    — Тогда постоим?

    — Постоим...— Ростовцев наблюдал, как входили и выходили люди. Отыскав среди других фигуры женщин, которые недавно стояли возле него, он следил, как они поднимались на площадку. Ветров, заложив руки с портфелем назад, чертил носком галоши по талому податливому снегу и смотрел под ноги. Когда вагон ушел, «т они остались на остановке одни, он задумчиво сказал:

    — Я бы не узнал тебя, Борис, если бы не вглядывался в каждого встречного. Все искал кого-нибудь из прежних знакомых. Ты оказался первым. Хотя притаюсь: тебя я меньше всего рассчитывал встретить здесь...

    — И меньше всего желал, быть может? — вставил замечание Ростовцев.

    — Меньше всего желал? Нет, я даже хотел встретить тебя. Мне кто-то говорил, что ты постепенно завоевываешь себе имя. И сейчас, когда увидел, что лирический тенор одет в шинель лейтенанта, я подумал, что ты репетируешь какую-нибудь новую роль.

    Ростовцев снова улыбнулся.

    — Ты плохо умеешь отгадывать самые простые истины,— сказал он.— Раньше я имел более высокое мнение о твоих способностях. Говорят, что врачи наблюдательны. Ты врач. И, тем не менее, просмотрел самое главное. Ты забыл, что сейчас — война. Война !— он сделал особое ударение на этом слове.

    — Я помню об этом.

    — Плохо помнишь. Если бы помнил хорошо, то не удивлялся бы, встречая людей в военном.

    Ветров скользнул взглядом по новенькой пригнанной шинели, по петлицам с золотой каймой, по шапке, надетой немного набекрень, и сказал:

    — Но когда я надену армейскую фуражку, то, поверь, никому не стану доказывать, что я — герой.— Помолчав, он серьезно продолжал:— Однако, Борис, не будем говорить колкости друг другу. Когда-то мы были с тобой чем-то наподобие соперников. И я знаю, встретив меня, ты сейчас же вспомнил о Рите. Я тоже о ней вспомнил, когда тебя увидел. Скажи лучше, где она теперь?

    —— Она здесь...— Ростовцев слегка покраснел и быстро добавил:— Ты можешь увидеть ее, если хочешь.

    —— Здесь?— переспросил Ветров.— И ты все-таки собрался на фронт?

    —— Все-таки собрался,— кивнул Ростовцев.— Я давно просился туда. Меня не отпускали. Пришлось писать в Наркомат. Только тогда мне разрешили и направили на курсы. Я окончил их и теперь еду в часть... Через несколько дней,— добавил он.— А ты?

    —— Я?.. Я тоже скоро уезжаю. Меня назначили на работу в госпиталь. Хотя госпиталь, кажется, тыловой...— Ветров помолчал и, возвращаясь к прежней теме, осторожно спросил:— И ты решился оставить ее?

    —— Кого?

    —— Риту.

    Ростовцев ответил не сразу.

    —— Я оставляю еще большее — мое искусство. После войны я вернусь к нему. А теперь... у меня одна мысль, один смысл жизни: драться и победить! — он плотно сжал губы.

    Ветров думал о чем-то своем. Когда молчание показалось ему тягостным и он хотел заговорить, Ростовцев неожиданно спросил:

    —— Ты думаешь, мне не жалко сцены?— В голосе его прозвучала грусть.— Нет, брат, жалко!.. А рабочему покидать свой завод — не жалко?.. Всем жалко и тяжело. Да еще и как тяжело! А что делать? Всякий видит, что это необходимо. Знает, что может не вернуться, а ведь идет же туда, идет сам, добровольно. А почему? Потому что Родина, Партия, мать — все это в его сознании одно понятие. А разве есть сын, который, видя, что мать в опасности, будет сидеть, сложа руки?.. Нет, доктор, таких сыновей не бывает!

    —— Да, конечно, не бывает,— спокойно согласился Ветров.— Только уж очень красиво ты изволишь выражаться. Я бы сказал то же, но попроще.

    Ростовцев сделал нетерпеливый жест.

    — Твоя ирония не совсем уместна,— сказал он с обидой.— Чувствую, что ты расцениваешь мой поступок как своего рода мальчишество. Возможно, мой вид и даст к этому повод. Ведь так всегда бывает: в новом костюме первое время не знаешь, как держаться. Но поверь: мой уход в армию — не ухарство, не потребность в сильных ощущениях, а шаг вполне обдуманный. Сейчас я видел женщину, у которой сын, единственный ее сын, потерял на фронте ноги. Он был молод, как и мы с тобой. Перед ним, так же как и у нас, была впереди большая жизнь... Подумав об этом неизвестном мне человеке, я снова1 спросил себя, а чем я лучше того, кто пострадал за меня, за тебя, за всех нас?—он сделал широкий жест рукой.— А я? Я — член партии? Неужели я должен сидеть в тылу, когда вопрос поставлен четко и ясно: быть России советской или не быть? Сколько было положено труда, чтобы сделать мою страну цветущей, радостной! И неужели я допущу, чтобы этот труд пропал даром? Нет, доктор, сейчас стране нужны поступки героев, сейчас, как никогда, нужно действовать!

    — А искусство?—спросил Ветров.— Мне кажется, ты мог бы действовать им.

    — Искусство? — повторил Ростовцев.— Я подумал н о нем. От того, что я увижу своими глазами фронт, Мoe искусство только выиграет. Я надеюсь дожить и до того времени, когда война кончится, когда будут написаны оперы о народе-победителе. И вот тогда я спою не партию какого-нибудь герцога, не партию тоскующего Ленского, а партию простого советского парня, умеющего трудиться и умеющего стоять насмерть и побеждать. А чтобы спеть эту партию по-настоящему, я должен увидеть таких парней и пожить с ними в одной землянке!

    — Что ж, по-моему, ты прав,— произнес Ветров и улыбнулся.— Правда, я бы и Ленского в твоем исполнении не возражал послушать. Но что делать,— вздохнул он с притворной грустью,— придется отложить до конца войны.

    Ростовцев вдруг оживился.

    Не надо откладывать до конца войны,— сказал он весело.— Если ты, действительно, хочешь меня послушать, приходи послезавтра в театр. Напоследок буду дебютировать здесь в "Евгении Онегине". Обязательно приходи, я попрошу оставить вам с Ритой билеты. Заодно и ее увидишь. Согласен?

    Ветров молча кивнул головой.


    МУСТАФИН Рафаэль Ахметович

    Родился 14 мая 1931 года в поселке Бавлы. В 1954 году закончил Казанский университет.

    Работал аспирантом на кафедре татарской литературы Казанского университета, главным редактором художественных программ Казанской студии телевидения, ответственным секретарем Союза писателей Татарстана, главным редактором литературно-художественного журнала «Казан утлары», преподавателем на кафедре журналистики Казанского университета, главным редактором журнала «Татарстан».

    Лауреат Государственной премии РТ им. Тукая (2006 г.).

    Автор книг: "Муса Джалиль" (1977); "Красная ромашка" (1981); "По следам оборванной песни" (1981, 2004); "Жизнь как песня" (1987); "Муса Джалиль: Жизнь и творчество (довоенный период (1986); "О времени, о жизни, о себе" (2002) "Силуэты" (2006); "Жизнь как песня" (1987); "Тайны озера Кабан" (1993) "Санта-Барбара"по-казански" (2004)

    Умер 14 апреля 2011 года.


    О тайнах, о жизни.
    О времени и Временах года.

    Звезды и люди

    Небо августа навевает мысли о бесконечности космоса, богатстве и разнообразии далеких звездных миров, слабо мерцающих туманностей, разлетающихся галактик...

    Но как ни велики просторы Вселенной, как ни богато небо, а мир состоит из совокупности всех без исключения космических тел, далеких и близких, больших и маленьких. Небу нужны не только ослепительно сияющие солнца, но и крохотные звездочки десятой-одиннадцатой величины, различимые лишь в самые мощные телескопы, но, тем не менее, придающие ночному небу внутреннее свечение, объем, загадочность.

    Люди — как звезды. В каждом собственный внутренний мир, своя неповторимая индивидуальность. Ведь даже папиллярные линии и узоры на пальцах никогда не повторяются. Как утверждают криминалисты, на всем шестимиллиардном земном шаре не было и нет двух людей, у которых этот рисунок совпадал бы полностью. Что уж там говорить о душевных узорах, интеллектуальных особенностях...

    Когда умирает человек — если, конечно, он был человеком! — не просто одной особью рода человеческого становится меньше. Исчезает целая солнечная система с обитаемыми и необитаемыми планетами, звездный мир, может быть, — неоткрытая галактика...

    Взять хотя бы Наденьку Рушеву (в нашем сознании она так и осталась Наденькой, хотя ее сверстницы давно стали бабушками). То, что она оставила после себя на земле, — прекрасно. В ее летучих рисунках живет ее щедрая, поистине необъятная душа, навеки запечатлены пытливый ум, трепет живого чувства, биение сердца. Да, она подарила человечеству целый графический мир.

    Но то, что она унесла с собой, — непостижимая загадка. Может быть, это был бы новый Леонардо да Винчи... Вот этот нереализованный художественный мир никто никогда уже не увидит. Не стало одной «сопливой девчушки». А обеднело все человечество.

    И так — с каждым. Кто-то уносит с собой счастье и радости, которыми он мог бы одарить другого. Кто-то — будущие нерожденные жизни. Кто-то — нереализованные до конца способности, которым, возможно, суждено было перевернуть мир или кардинально изменить наши представления о нем...

    Но и тот, кто дожил до глубокой старости, сделал все, что мог, уносит с собой накопленный опыт, умение, свои закаты и рассветы, собственную всепоглощающую любовь и жгучую ненависть... Придут новые люди, зародятся новые миры. Но те, что были, никогда не повторятся. Они уходят в небытие — навечно...


    Звук неба

    Солнце еще не скрылось за чертой горизонта. Но теней уже не дает и на него совсем не больно смотреть. Высокие перистые облака горят спиртовым огнем. От них идет ирреальный свет, скрадывающий расстояния и придающий зелени багровый оттенок. Небо словно звучит на ультразвуковой ноте, тревожной и в то же время завораживающей, как тягучая восточная мелодия. В воздухе разлито напряженное ожидание чего-то. Напряжение с каждой минутой нарастает, звучит все настойчивей, пронзительней. Чем же оно разрешится? В природе — холодным дождем, затяжным ненастьем. В душе — истеричным смехом, непрошеными сожалениями, неожиданным для себя самого безрассудным поступком...


    Хлебный август

    Лежу во ржи, раскинувшись привольно. Держу в зубах желтый крепкий стебелек, слегка отдающий солодом.

    А над колосьями проносится горячий ветер августа. Шуршит спелыми колосьями, позванивает, перебирает параллельные струны золоченого неба.


    Золотой налив

    Срываю яблочко «золотой налив» — спелое, янтарно-желтое, местами совершенно прозрачное от сладкого, пропитавшего мякоть сока.

    Вонзаю в него зубы и ощущаю на губах восхитительный вкус солнечного света и густого июльского зноя.

    Вспоминаю то ясное майское утро, наполненное свежим ветром и деловитым жужжанием насекомых, когда бело-розовая, в подвенечном наряде яблонька понесла.


    Вызревает дождь

    Клубок солнца катится к горизонту, наматывая нити лучей, краснея и набухая на глазах. Восточный край неба потемнел, приобрел фиолетово-зеленоватые оттенки, подчеркнутые золотистыми полосками облаков. Другая гряда — еще более густая и фиолетовая, с золотистой оторочкой, наползает с Запада. И где-то вызревает дождь, пропахший ржавой кровлей...


    Степь

    Степь — как открытая ладонь. В буграх мозолей трудовых и ветре, пропахшем солодом и вянущей стерней.

    А вдоль шоссе — лесная полоса. Стручки акаций, пыльных, пожелтевших. И перепелок томных голоса, от предвечерней неги осмелевших.

    Водитель сигаретою дымит. Задумчиво вздыхает магнитола. На всех предметах пудрою лежит сухая пыль тончайшего помола.

    За каменной кладбищенской оградой — ковыль, шалфей, душица и типчак...

    Здесь на лемех намазан жирный пласт. Здесь, как в пекарне, вкусно пахнет хлебом. Здесь предок мой — приземистый кипчак — дышал все тем же неоглядным небом, каким дышу и я...

    После дождя

    После косого дождя

    в сумерках светло-сиреневых

    мокрые крыши блестят.

    Галок косяк пролетел.

    Месяца легкое перышко

    краешком крыльев задел.


    Сюита осени

    Она начинается с негромкой, пронзительно-грустной ноты. С желтой прядки на зеленокудрой березке, блестящей нитки паутинки на рыжей стерне, холодных бусинок росы на траве вдоль тропинки... Но это — пока лишь прелюдия, подходы к теме.

    Ведущая тема в полную силу начинает звучать в конце августа — начале сентября. Серой хмарью, затянувшей небо, бесконечными холодными дождями, басовитым гудением северного ветра, громыханием кровельной жести, журчанием водосточных труб... Контрапунктом в нее вплетается спокойная, умиротворенная мелодия ломящихся от тяжести яблоневых веток, высокой синевы неба, неожиданно светлая серебряная флейта бабьего лета.

    Тема неизбежности смерти, увядания, вечного покоя перебивается мощными аккордами неистребимой и вечной силы жизни. Обе темы, переплетаясь и захлестывая одна другую, текут полноводным потоком. Душа, встрепенувшись, отрекается от всего суетного, преходящего, настривается на высокий лад...

    Силы мрака, холода, зла в конце концов побеждают. Но потрясенная душа, пройдя через очистительный катарсис, сохраняет способность к новым чувствам, новому неизбежному возрождению.


    «Костер рябины красной...»

    Стою на пригорке, прислонившись к шершавому стволу старой ели. Лицо обдувает холодный ветер — чувствуется колючее дыхание Арктики. Низко стелются войлочные тучи, летят по ветру последние желтые, пропитанные осенним воском листья. Лесные дали потемнели, уже не зеленеют, как летом. И только то там, то тут картину оживляют карминные мазки — бездымные костры рябин.

    Год выдался щедрым на рябину, его так и называют — рябиновый. Вот одна из них неподалеку... Так пылает, что лес вокруг светлеет и словно бы расступается. Среди рыжей узорчатой листвы жируют дрозды-рябинники. Пересвистываются, сердито стрекочут, как сороки.

    Повторяю про себя есенинские строки: «Не обгорят рябиновые кисти, от желтизны не пропадет трава...» Неправда... И кисти скоро обгорят, и трава пожухнет и скроется под снегом. А может, все-таки прав поэт? Сколько поколений сменилось, а рябинки все так же горят карминным светом. И будут гореть, пока жива природа, жив человек...


    Булак в 1978 году

    Ночью на черной поверхности Булака не видно ни мыльной пены, ни радужных пятен, ни полузатопленных автопокрышек, ни цветущей ряски, ни грязи сточных вод. Даже вонь разложения ветер относит в сторону. Но утопленница-луна с рассыпанными волосами все это видит и знает.

    ЛУНА И ВОЛНЫ

    Берег Волги. Ясная холодная лунная ночь. Черные валы от проходящих пароходов, барж, катеров, моторных лодок неспешно накатываются на берег, неустанно плещут, шуршат галькой.

    Волны пытаются выплеснуть луну на берег. Подхватывают мокрыми ладошками, осторожно несут на перевале гребня. Все ближе, ближе... Вот-вот вышвырнут из воды.

    Но скользкий маслянистый блин двоится, троится, смазывается и в нескольких метрах от берега по длинному желтому следу ускользает обратно.

    И снова ладони волны бережно подхватывают блин, и снова желтый диск ускользает из мокрых пальцев.

    Эта бесконечная игра завораживает.


    Вино одиночества

    После недели беготни, пустых разговоров, утомительных заседаний, необязательных встреч и прочей суеты, сопутствующей нашей работе, выбрался, наконец, на притихшую осеннюю дачу.

    Копаюсь в саду. Спускаюсь к берегу безлюдного в это время тихого лесного озерца. Заготавливаю на зиму дрова. Наслаждаюсь блаженной передышкой. Пью вино одиночества — терпкое и густое. Смакую каждую секунду бытия, каждую каплю желанной тишины, словно винную ягодку. Сердце охватывает беспричинная, щемящая и пока еще необременительная грусть.

    Размышляю о том, что наше сознание, весь внутренний мир, строй души сформировались наедине с суровой беспощадной природой. С природой не боролись, не покоряли ее. К ней приглядывались — боязливо и чутко. Ее принимали как данность. Жили с ней одной жизнью. Можно ли с этими тысячелетними традициями покончить одним махом, за считанные десятилетия? Может быть, когда-нибудь вырастут поколения, способные восхищаться индустриальным пейзажем и предпочитать железобетонное небо. А пока что все мы, живущие в каменных джунглях, охотно пользуемся плодами цивилизации, а отдыхать ездим на лоно природы. И это не прихоть, а настоятельная внутренняя потребность. Иначе можно просто свихнуться. Что, кстати, и происходит сплошь да рядом. Только многие не догадываются о причинах.


    МУШИНСКИЙ Ахат Хаевич

    Родился 27 мая 1951 года.

    Закончил отделение журналистики историко-филологического факультета Казанского университета. Работал в редакции многотиражной газеты, затем ответственным секретарем в республиканской молодежн0й газете, литконсультантом Союза писателей, в журнале "Идель".

    Директор Татарского ПЕН-центра, главный редактор журнала «Казанский альманах»,

    ст. научный сотрудник Национальной библиотеки РТ.

    Автор книг «Шейх и звездочет» (1991), «Записки горбатого человека»( 2000), «Яблоки цветут в октябре» (2011)

    Лауреат премии им. Г. Державина

    и Национальной детской литературной премии России «Заветная мечта».

    Аксым

    Белый волк из своего нового логова – вольера зоопарка – с удивлением наблюдал за двумя десятками крепких молодых людей, разглядывавших его из-за толстых металлических прутьев ограждения. У всех на груди спортивных курток красовался оскаленный профиль – его, полярного волка, морда. Двое, правда, одеты по-другому. Один, тучный, лысый, с красным лицом, в пальто, без шарфа, но при галстуке. Другой, помоложе, непонятной внешности, с реденькими волосами, зачёсанными старательно вперёд, и глазами сентябрьской, выгоревшей тундры, ёжился в лёгкой, без всякой символики курточке. Глаза этого человека, близкие по расцветке с волчьими, показались зверю знакомыми.

    – Встречался с таким? – спросил соседа лысый, опёршись крепкой рукой о второе заграждение, предназначенное для посетителей зоопарка, чтобы не подходили близко к основной ограде. В другой руке у него был чёрный кейс.

    – Нет, – ответил плюгавенький сосед. – С таким не встречался. Этот на четверть крупнее нашего, серого.

    – Красавец какой! – говорил другой, в форменной куртке, высокий, с ниточкой косого пробора, разделявшего стрижку на два тёмных крыла. – Посмотри, Каша, у него добрый, спокойный взгляд. Зря его тут, – провёл он рукой по груди, – таким злым изобразили.

    – Да уж, – ухмыльнулся тот, – попадись ты ему в чистом поле... Я-то знаю. Они и сегодня на Вятке сельский скот режут.

    Белобрысый, худощавый экскурсант, часто моргая белёсыми, стрельчатыми ресницами заметил соседу:

    – А ты говорил, что белые волки только в сказках...

    Собравшиеся у вольера переговаривались, отпускали реплики, но, в общем-то, внимательно слушали экскурсовода, смуглую, с ястребиным лицом девицу, большого специалиста по волкам, как представили её собравшимся.

    – Арктические, или, как их ещё называют, полярные, тундровые волки живут семьями, – рассказывала она. – И плохо сбиваются в стаи. Супружеские волчьи пары эти сохраняют верность друг другу всю жизнь. Без никаких загсов и брачных договоров они строго придерживаются единобрачия. Приплод их обычно, в зависимости от различных природных условий, два, четыре и больше детёнышей. Мне в прошлом году довелось наблюдать за семьёй с четырьмя волчатами. В одном логове с ними, случается, живут дед или бабка, а то и какой-нибудь дядька. Они помогают родителям воспитывать потомство...

    Волк потерял интерес к любопытствующей толпе, с чувством собственного достоинства сделал круг по вольеру, лёг, положил свою крупную, с короткими торчащими ушами голову на вытянутые лапы и, лениво взглядывая на хоккейную команду под названием «Белые Волки», задумался о чём-то своём. Это был мощный, под восемьдесят килограммов, серебристо-белый зверь. Его шею обрамлял белоснежный пышный шарф густой шерсти. Волк лежал неподвижно, только изредка бил тяжёлым хвостом о бетонный пол.

    – Мы его назвали «Аксым», – продолжала девица, – что означает «беленький». И другие были предложения, но Аксым лучше, по-моему. Кратко звучит и мягко...

    Весной тундра, как и всё на земле, оживает. Не так стремительно, конечно, и дружно, как на средней полосе. Она избавляется от снежных одежд, точно знающая себе цену красавица, неспешно, не боясь опоздать на вселенскую свадьбу. Первыми обнажаются грудастые увалы, на них же раньше всех зацветают россыпью мелкие-мелкие цветочки – жёлтые, красные, сиреневые... И вот уж над ними вспархивают тундрянки, весело шмыгают меж ними мыши-полёвки, а вдали на возвышенности вдоль долины катит живой волной кёттоу – стадо северных оленей.

    Весна-лето – сказочное время для волчат. Аксым жил в логове, хоронящемся в складке небольшого увала, вместе с отцом, матерью, дедом и сестрой, такой же весёлой и игривой, как и он сам. С утра до самого позднего вечера проказник и проказница резвились под добрым летним солнышком – гонялись за полёвками, боролись друг с дружкой, грызли хвосты и уши родителям и деду. Больше всего, конечно, доставалось матери, на втором месте был дед (её отец), старый полярник с седой мордой, которая стала белее его шерсти, потемневшей с годами от загривка до хвоста. С родным отцом играть приходилось редко. Ночью он охотился, а днём обычно отсыпался на солнышке или, по настроению, – в тенёчке.

    В начале осени разноцветная, пёстрая тундра приняла однообразный на все свои просторы, линялый цвет. По низинам ударили заморозки, и поползли змейки первого снега. Но сентябрьское похолодание не остудило волчат, их весёлый нрав по-прежнему не имел удержу. Они подросли, окрепли и метались по долине, как две серые шаровые молнии. Откуда столько энергии и задора?! Старый волк лежал на возвышении и в отсутствии родителей, ушедших на водопой, наблюдал за молодняком.

    Отец с матерью вернулись тоже в игривом настроении. Освежившиеся, ещё мокрые (чтобы напиться заходили в воду по грудь), разбрызгивая со своей серебряной шерсти мириады жемчужных брызг, они, точно брачующаяся пара, пустились играть в догонялки, трепали друг другу загривки, кусались, любовно обнажая клыки, потом умиротворённо тёрлись носами.

    Сама безмятежность царила у волчьего логова под угрюмыми сентябрьскими облаками, тяжело нависшими над пустынной, промерзающей землёй. Лишь кое-где синими озёрцами проглядывало небо, и редко-редко сквозь рваные прорехи неожиданно проскальзывал солнечный луч. Но этого хватало. А что! Не сегодня завтра они оставят летнее жильё и всей семьёй, подросшей, окрепшей, двинутся за стадами оленей в более тёплую лесотундру.

    Старый волк умиротворённо наблюдал за развеселившейся семьёй, когда вдруг его чуткое ухо уловило приглушённый рокот, донёсшийся откуда-то из-за облаков. Он насторожился, поднял голову, но ничего опасного не узрел. Но всё равно встал, прошёлся, тревожно озираясь, опять растянулся на пожухлой траве. И вспомнил. Этот рокот он слышал ещё в детстве. Тогда он тоже сначала услышал его, а потом с неба засверкали молнии, сопровождаемые громом и треском. В тот ужасный день погибла вся его семья. Как он уцелел? И сам не помнил. Его подобрал брат отца, и он вырос в его семье. Вспомнив это, старый волк мгновенно вскочил, взвыв, и бросился к волчатам. Схватил по привычке одного из них, Аксыма, и хотел было поволочь в логовище, да не рассчитал: волчонок-то превратился в почти уже зрелого переярка и оказался не подъёмен.

    Но сигнал тревоги был услышан. Первой к укрытию отчего дома в изгибе увала бросилась сестрица. За ней – подталкиваемый дедом Аксым. Родители заметались по поляне, прижав уши и опустив хвосты. Тут из большой синей полыньи облачного покрова вынырнула огромная ревмя ревущая птица и стала стремительно снижаться прямо на них. Сестрица только-только юркнула в логово, как затрещала сухая гроза. Первой она сразила мать. Она будто наткнулась на невидимую преграду, упала, несколько раз перевернулась через бок и застыла. Из-за уха её потекла на полосу снега алая, дымящаяся струйка. Затем споткнулся отец и покатился кубарем через голову. Дед ещё раз подтолкнул внука и остановился, присев. Из чрева стальной птицы вылетела узкая верёвочная лестница, и по ней вниз пошёл человек. Это был не эскимос, не чукча, не юкагир... Волк хорошо разглядел его. Бледное лицо, на обнажённой голове хаотично бьются жиденькие волосы, взгляд жёлтых, кошачьих глаз устремлён на бегущего мелкой рысью Аксыма, в руках какая-то труба...

    Птица продолжала снижаться, и от неё шёл такой ураганный ветер, что Аксым под его напором не удержался на ногах и вверх тормашками потащился по бурьяну. Уродливая птица миновала деда, оставив его под собой вне поля зрения. Зато старый волк не спускал с неё глаз. Вдруг из чёрного зева той трубы, что была в руках бледнолицего, вырвалась оранжевая струя, на лету распушилась, раскинулась... и накрыла волчонка. Это была специальная охотничья сеть. Аксым забился в ней...

    Тем временем гигантский стервятник так снизился, что верёвочная лестница, отягощённая стрелком, чуть ли не коснулась земли. Волк, преодолевая дьявольский ветер, который под самой птицей был всё-таки слабее, ринулся в бой. В мгновенье ока он поравнялся с лестницей, прыгнул что есть силы, вцепился зубами в витую верёвку и повис на ней всей своей могучей, немногим меньше центнера, тушей. Лестница взвизгнула, прогнулась парусом и стряхнула с себя стрелка. Тот отлетел далеко в сторону. Воздушная громадина резко пошла вниз, волк еле увернулся. Птица села, подняв тучу пыли и снега, и выпустила из своей утробы ещё двух бледнолицых. Один побежал к неподвижно лежащему соплеменнику, другой – к запутавшемуся в сетях Аксыму. Волк бросился наперерез этому второму, но его сбила наповал молния, ударившая летучим своим пламенем прямо по глазам. Треск её он уже не услышал.

    Как не кусался, не царапался Аксым, его вместе с чуть не убившимся стрелком бледнолицые друзья затащили в своё летучее логово.

    – Говоришь, не видел такого? – ещё раз спросил гололобый, тучный, при галстуке. Он переложил кейс из одной руки в другую.

    – Говорю же, нет! – раздражаясь, ответил плюгавый.

    – И в тундре на волков не охотился?

    – Какая тундра?!

    – Ты же сам рассказывал.

    – Я рассказывал о степях Оренбуржья.

    – А-а... – понимающе кивнул начальствующий посетитель зоопарка. Он раскрыл кейс и достал палку изогнутой копчёной колбасы. Подержал секунду в руке, словно позабыв, зачем это сделал, потом разломил пополам и кинул половинку заключённому в неволе зверю. Обломок колбасной палки в своих вертикальных сальто-мортале благополучно миновал прутья заграждения, плюхнувшись недалеко от волка. Экскурсоводша сделала замечание посетителю. Сдержанно так, можно даже сказать, ласково:

    – Кормить животных у нас запрещается.

    Но в самой экскурсионной группе расценили это иначе.

    – Придурок! – выразился кто-то, не сдержавшись.

    Гололобый обернулся, но смельчака не обнаружил. Его подпирали сзади два десятка здоровенных в одинаковой спортивной форме детин. Все они смотрели на волка и тихо между собой переговаривались.

    А тот и ухом не повёл. Словно ему бросили не набитую пахучим мясом кишку, а дерьмо какое-то.

    ...В кратких сказочных снах остались раздольные дни жизни на бескрайних просторах родной тундры. Казалось, они были тогда бесконечны, думалось, так будет всегда. Нет, вот несколько квадратных метров бетонного пола, каменные стены – это его новое жильё, наглухо забранное железным несокрушимым частоколом, сквозь который только редкие дуновения ветра и просачиваются.

    Вечером Габдрахман-абый, как обычно, после закрытия зоопарка, разносил обитателям заведения ужин. За ним была закреплена западная галерея с куницами, лисами, волками, в том числе и Аксымом. Он аккуратно уложил в специальный пенал свежего мяса и протолкнул его невольнику. Потом приоткрыл металлическую дверь и специальным крючком выгреб нетронутую колбасу.

    – А-яй, совсем ничего ты не ешь, Аксым, – с огорчением произнёс Габдрахман-абый. – Каким джигитом приехал, а теперь совсем худой стал. – Был немного абый под хмельком. – Покушай, ведь свежее мясо вот принёс. Тебе надо хорошо питаться. Я знаю, сам сидел. Молодой был, горячий. А потом оказалось, и не виноватый совсем. Вота-а как бывает! Аша, аша...[31] Я и не смотрю.

    Волк, казалось, лежал и слушал ровный, миролюбивый говор человека. Когда тот замолчал, он тронул носом кусок мяса, перевернул лапой, нехотя зажевал, а затем урча разорвал и стал жадно поедать большими кусками.

    Вота, правильно, маладец! – Габдрахман-абый, как обычно, налегал на «а». Удобно притулился у приоткрытый двери и продолжал свой задушевный разговор. – Я ведь тоже одинокий волк. Жена моя оттудова меня не дождалась. И мама не дождалась – умерла. Как вернулся, пошёл к своему лучшему другу. Думал, сюрприз сделаю. Взял бутылку, шаляй-валяй закуски, поднялся на этаж, звоню, а дверь открывает моя жена. Здрасьте! Вы вот, полярные волки, друг на друга можете надеяться? Хотя, да-а!.. Ваши семьи крепче человечьих. Пошёл я, значит, топиться. У нас большое озеро здесь рядом. «Каба» называется. Каба по-татарски это значит: глотает, заглатывает... Сколько людей в нём утонуло, сколько народа и добра оно заглотило! Наш зооботсад, кстати, на его берегу живёт, до воды рукой подать. А у меня тут близко был домик-насыпушка. Сейчас уж нет, снесли. Надел я чистую белую рубашку и, значит, пошёл...

    Волк внимательно посмотрел на человека.

    – Да, Аксым... Вы вот на это не способны, а мы, люди, – айда— пожалуйста! Но только не получилось. Нет, я забрёл в воду, поплыл подальше на глубину, а то тут небольшой пляжик был – залысина песчаная, между зарослями тала, – люди загорают, купаются... Погрёб брасом, по-морскому, значит, решил не только на глубину, но ещё и в сторону взять, за тальник, от людей подальше. Я хорошо плаваю – на Кабе всё-таки родился, на Волге вырос. Гляжу, плывёт мальчик, держится за резиновый мяч, сам лысый, голова гладкая, блестящая, как самый мячик. Далеко заплыл, я даже родителей поругал: зачем далеко отпустили ребёнка одного?! Так разошёлся про себя, что позабыл, зачем и в воду залез. Только успокоил себя (вспомнил, куда плыву-то), как мяч из рук мальчугана выскочил, и бедняга исчез под водой. Появился через секунду, забарахтался бестолково – не умеет плавать. Метров пять до него было. Я с браса на кроль и – к нему. Как положено, хочу за волосы... а он, я уж говорил, под ноль пострижен. Пришлось побороться... Вытащил, конечно. Мать кудахчет, целует своего сыночка, а тот плачет – мяч уплыл. Я и плавсредство его это, в два цвета раскрашенное, пришвартовал. Тут и папаша появился. Выпили мы с ним, значит, и я позабыл, зачем на озеро пришёл. Так что, мальчуган этот спас меня тогда!

    Волк слушал, будто всё понимал. Ужин он свой съел и теперь облизывался, точно намекая, что не прочь бы ещё...

    – Нет, больше нельзя, – сказал Габдрахман-абый. – Голодал сколько и сразу айда... Заворот кишки может случиться. Мне не жалко... Но нельзя, дустым[32].

    Зверь положил голову на вытянутые лапы, всем своим видом говоря: мне и не надо, сам упрашивал... просто интересно, жена-то вернулась потом?

    – Нет, не вернулась. Говорю ж тебе: я, как и ты, одинокий волк. Сейчас уж что? – привык. Хожу вот среди вас... Оказывается, с возрастом понимаешь: то, из-за чего в своё время утопиться готов был, не самое главное в жизни. – Габдрахман-абый выпрямился, застегнул куртку до самого подбородка. – Холодно. Весна не весна. У тебя вон, какая шуба! – Бывший зэка и спасатель поёжился. – Пойду в сваю клятушку, а ты не отчаивайся, у нас г-варят: судьба судьбой, а воля волей, вота. – С этими акающими словами бабай растворился во тьме дверного проёма.

    Аксым посмотрел ему вслед. Ничего против этого человека он не имел. Звери, как никто на свете, чутко распознают, от кого веет злом и опасностью, а кто несёт в себе мир и добро. Было что-то родственное в этом далеко не молодом человеке. Он был как-то понятен, предсказуем и не было в нём присущей людям скрытой, подлой агрессии. Надо же, поел даже! Чуть ли не из его рук. Любой зверюга проще человека, прямолинейней, сразу понятно кто из них кто и что хочет. Люди другие. Поди разберись. Аксым ещё раз поднял глаза бабаю вслед. Шаги его шаркающие удалялись и наконец стихли. А что же он дверь за собой не запер? Забыл, старый! Коряво покрытая лёгким металлом, она осталась приоткрытой. Волк ещё полежал немного в ожидании, не вернётся ли человек, поднялся и неторопливо подошёл к непривычно привлекательной двери.

    За ней была нежданная свобода, за ней была воля, без которой волк не волк. Аксым спокойно отошёл от разверзшейся прорехи в его железобетонном мешке, сделал два круга по ненавистной западне, прислушиваясь и озирая сквозь железные прутья аллею, дальние вольеры с какой-то пернатой дичью, – всё тихо, дремотно, как обычно, и опять подошёл к неожиданно распахнутому выходу из неволи. Не распахнутому, конечно, но не запертому и даже приоткрытому. Аксым сунул морду в тёмную прощелину, повертел головой, помог лапой, и тяжёлая дверь заскрипела, поддалась...

    Из зоопарка он выбрался быстро, хотя животина и вспугнулась в своих сытных клетушках – заворчала, захрюкала, закудахтала... Бабай прав оказался: озеро раскинулось сразу за нижней полуразвалившейся оградой. Вода тут, видать, круглый год не замерзала. Она чернела внизу в обрамлении снегов, далёкого льда и весело помигивавших огней того берега. Бывало, туманы с вольной воды клочьями долетали до его вольера, он и без бабая чуял неупакованный на зиму водный простор. Но что давало это чутьё за решёткой?

    Зато теперь... Сильные лапы легко несли его по спрессованному снегу вниз по склону на свободу. Разок наст не выдержал, и он провалился во влажное снежное зерно по самое брюхо, порезался даже, но разве это помеха!

    Добравшись до воды, Аксым стал перед выбором – то ли побежать по берегу до неблизкой ледовой переправы, то ли пуститься вплавь, напрямик? Нет, не мог разгуливать он по этой проклятой, всполошившейся стороне озера, и Каба приняла разгорячённого зверя в свои студёные объятья.

    Напитанное талыми снегами озеро не показалось заполярному зверю холодным и недружелюбным, и он поплыл. Привычно и спокойно работал Аксым лапами, оценивая свои силы и расстояние до противоположного берега.

    А там его уже ждали.

    Хватившись своего последнего ценного приобретения и представляя себе всю опасность его для жителей приозёрья, руководство зооботзаведения забило тревогу – в срочном порядке были подняты полицейские, армейские, ветеринарские и прочие чрезвычайные органы. Когда полицейская овчарка, легко взявшая след, виновато завиляла хвостом перед лениво шепчущейся озёрной водой, всё стало понятно, и на том берегу срочно был организован плотный вооружённый кордон. Но озеро Каба – не лужица, каждый кустик вокруг под контроль не возьмёшь. Навалившаяся тьма усугубляло дело, вселяло в вынутые из тёплых постелей и уютных дежурок души бойцов заградотряда тревогу и ощущение полной слепоты. Зато воспрянули слух и обоняние. Впрочем, кроме лая овчарок, перемежавшегося с тявканьем каких-то шавок, ничего не было слышно. С озера накатывали промозглые порывы ветра, и несло лёгкой вонью с недалёкой мыловаренной фабрики.

    Среди томящихся во тьме на переднем крае обороны ёжился в видавшей виды курточке охотник, вызванный сюда по экстренному случаю. Он обнимал верную двустволку и думал, что вот только сегодня в зоопарке любовался прекрасным зверем, а теперь этот зверюга плывёт на него, и ему суждено встретить и убить беглеца. Полицейские? Да что они могут со своими пукалками! Ветеренары со снотворными зарядами? Смешно.

    За спиной совсем недалеко играл огнями вечерний город, а здесь, на берегу, полный мрак. Ни луны, ни звёзд. По необъятному водному простору бестолково заелозил из стороны в сторону длинный луч прожектора с полицейской машины. Обещали подмогу с приборами ночного видения. Но обещанного три года ждут, а время не терпит. Охотник снял ружьё с предохранителя.

    Аксым уверенно резал грудью чёрные волны. Впереди ждал его светлый берег, предвесенняя тундра с белой грядой увалов, с которых скоро сойдёт снег и зацветёт новая жизнь. Вскроются синие озёра, бескрайние зазеленеют долины, закопошится на них всяческая живность, из лесотундры вернутся олени, песцы, оставшиеся на воле сородичи, взмахнёт крылом перед самым рассветом полярная сова... Жизнь – удивительная вещь, и так просто остановить её невозможно.


    НЕБОЛЬСИНА Маргарита Викторовна

    Родилась 4 января 1955 года в Казани.

    Закончила историко-филологический факультет Казанского госуниверситета.

    Работала на комсомольской работе, на государственной службе, ответственным секретарем общества книголюбов Вахитовского района, референтом республиканского общества «Знание».

    Начальник отдела кадров Академии наук Республики Татарстан.

    Печаталась в журналах «Казань», «Казанский альманах», «Идель», «Научный Татарстан»,«Karadenizdergi».

    Член Союза писателей Республики Татарстан, кандидат филологических наук.

    Автор и руководитель культурного ретро-проекта «Казанскiй трамвай».

    Автор книг: «Господи, не бросай меня

    в терновый куст!» (2009);

    «Смысл жизни разгадать пытался я» (2012)


    Прогноз погоды

    В нашем институте, где я работаю секретарем директора, практически невозможно найти мужчину, в которого можно влюбиться. Начальники и профессора уже давно разобраны, НС (научные сотрудники) мужеского пола всех рангов предпочитает девушек помоложе, всякие остальные сотрудники появляются изредка, получат зарплату и снова исчезают. Есть, правда, трое колоритных кандидатов «в самом расцвете лет», которые требуют отдельных характеристик.

    Охранник дядя Саша, отпраздновавший в прошлую субботу 75 лет, работает только в дневное время, потому, что в остальное время его посещает всяческая нечисть, появление которой он объясняет тем, что лет 100 назад при строительстве института было обнаружено старинное кладбище.

    Электрик Васильич, просыхает только в пятницу 13 — и то только потому, что боится белой горячки, свирепствующей, по его утверждению, именно в этот бесовский день.

    Владимир Ильич, росточку невысокого, с блестящей, как люстра Оперного театра, головой, который числится то ли администратором, то ли смотрителем и носит гордую партийную кличку «Ленин».

    Несмотря на свою не очень презентабельную внешность, женщин, претендующих на их благосклонность, было как минимум, раза в два больше. Сражаться с ними за первенство я отказалась даже без первой попытки. Заинтересуйся я этими мужчинами всерьез — тут уж мне точно бы ничего не светило.

    Варвара, грозная и грузная бабища с громоподобным голосом; худенькая уборщица Катя, тихая и незаметная, как мышка-норушка, бывшая балерина; машинистка Фарида, которая бесконечно распечатывала свои стихи на стареньком громыхающем принтере, и две лаборантки неопределенного возраста — представляли из себя спаяный и споеный годами коллектив, который не потерпел бы в своих рядах чужаков. Все дни рождения, революционные, церковные и мусульманские праздники, а также все дни недели они отмечали вместе. И никто не мог никого из них безнаказанно обидеть, и никто не мог избавиться от них. Это была старая гвардия, своего рода, мафия, которая работала в этом здании почти с Рождества Христова.

    Мне же было 35 лет, и уже давным-давно пора было не только влюбиться, но хотя бы один раз сходить замуж. Но что-то все не складывалось. Дни проходили за днями, лето превращалось в осень, а дальше — все по кругу. Корпоративный Новый год, который превращался в партийные собрания 70-годов прошлого столетия, одинокие праздники в компании с телевизором, отпуск на берегу Волги в спортлагере и снова — осень. Вообщем, жизнь не преподносила никаких сюрпризов и даже не собиралась этого делать.Впереди ждала пенсия, старость, многочисленные кошки и собаки и шикарные похороны за счет организации.

    Но однажды вдруг пропал наш директор.

    Красавец-мужчина, балагур и выпивоха, любимец женщин — мой шеф – еще вчера, жизнерадостно похохатывая, носился по этажам, вникая во все мелочи. Как обычно, запанибратски хлопал по плечу кого-нибудь из сотрудников, доверительно прижимался безразмерным животом к очередной лаборантке и, хитровато прищуриваясь, напрашивался к ней на чай-кофе.

    Поначалу мы все, привыкшие к его неожиданным, без объяснений, исчезнованиям — не удивились. Но когда через три дня появилась обеспокоенная жена, а любимая женщина, не имеющая к жене никакого отношения, почернела лицом от неизвестности, мы встревожились не на шутку. Ответить на вопрос, куда он подевался, не мог никто, а телефон занудно сообщал о недоступности абонента. Весь институт замер в тревожном ожидании...

    Похоже, что весть о случившемся моментально распространилась по всему городу, потому что то и дело раздавались телефонные звонки, которые начинались со слов: «а правда...». В узких коридорах института сбивались стихийные кучки, которые на все лады не просто высказывали свои предположения по поводу происшедшего, но и считали их наиболее возможными и верными. Не отметался ни один вариант: ни «зависание» на охоте, ни поездка на Канарские острова с очередной любовницей, ни жалкое желание спрятаться от налоговой инспекции. Любители «мыльных» детективов со знанием дела высказывались по поводу похищения с целью обогащения или даже происков конкурентов, стремящихся перехватить у нас очередное ноу-хау и внести смятение в ряды соплеменников. На крайний случай была припасена версия о неожиданной амнезии и бессмысленном плутании нашего несчастного, голодного и немытого, директора по улицам города.

    Единственная мысль о том, что нашего директора уже может не быть в живых, считалась некорректной и с общего согласия даже не обсуждалалсь. При всем при этом никто не работал — жизнь замерла.

    Скажу честно: директора стало жалко. Несмотря на то, что не раз я мысленно обрушивала на его голову все кары господни, он был неплохой человек. Ой, почему был... Если бы я разговаривала с сотрудником милиции, он обязательно зацепился бы за мою оговорку, и неизвестно, чем закончились бы мои рассуждения для меня лично. Он веселый, добрый, обладает бешеной энергетикой и невероятной памятью. Попавшему в его орбиту очень трудно удержаться рядом с ним, но те, кто не сорвался, никогда не пожалеют о том, что судьба подарила ему встречу с этим человеком. Грустно, что в моем шефе живет еще один маленький человечек — нервный и задерганный, вынужденный наступать на свою гордость и подобострастно извиваться перед сильными мира сего — его жалко. За свое унижение он мстит подчиненным. Неверно истолкованное невнятно отданное указание, невовремя выполненное поручение, даже форс-мажорное обстоятельство, вообще — любая мелочь «не по его» — способны сделать его неуправляемым: выражение лица становится свирепым, глаза наливаются яростью и гневом – спасайся, кто может! В это время, если не сумеешь раствориться без осадка, остается только писать заявление об уходе. Сделать это мне он предлагает, как минимум, один раз в неделю. Но все-таки, думаю, благодаря моему миролюбивому и незлобивому характеру, делающему ему различные скидки, наш союз существует достаточно долго.

    Окончив нелюбимый институт, я решила, что буду работать секретарем в приличной фирме. В объявлениях о вакансиях встречалась достаточно высокая зарплата но требовался опыт работы и знание татарского и иностранного языка. Я решила, что это дело наживное и приступила к поиску работы. Недели шли, а я не получила ни одного серьезного предложения. То есть меня пригласили в три фирмы, но эти варианты я сочла не то что не заслуживающими внимания, а просто неприличными. Мне предлагали копеечную зарплату. А, между прочим, я вполне прилично знала компьютер и оргтехнику, английский пусть не свободный, но вполне достойного уровня, татарский вообще был моим вторым языком. В общем, все было безрезультатно. Объявления, где предлагали высокую зарплату, имели примерно такое содержание: «Девушка 20—25 лет, презент. внешность, без комплексов. Обязанности: планирование рабочего дня руководителя, телефон, ПК, офисная техника, чай-кофе, встреча посетителей, неформальные отношения с руководителем. Требования: хорошие внешние данные, аккуратность, целеустремленность, неконфликтность, без комплексов». Такой вариант меня саму не устраивал. И когда я совсем уже отчаялась, подруга посоветовала мне обратиться к нашему Сан Санычу...

    Прошло целых 12 лет. Естественно, за это время я стала асом в своей профессии, заслужила приличную зарплату, а еще — получила большой опыт общения с людьми различного уровня. Но в секретарях (даже высокого полета) оставаться больше совсем не хочется. Все мои попытки реализовать свой профессиональный интерес в родной компании успехом не увенчались. Шеф так и сказал открытым текстом: ты нам нужна как секретарь, зачем тебе переквалифицироваться? То же самое я услышала еще в одной компании, куда сходила на собеседование, и в кадровом агентстве, в которое обратилась за помощью. Мол, секретарских вакансий мы вам сколько угодно предложим, а вот найти вам работу по вашей специальности экономиста – вряд ли.

    К сожалению, и личная жизнь моя не сложилась. Конечно, за столько лет были и романтические увлечения, и служебные романы, была даже первая – она же и единственная — попытка выйти замуж.

    Мы целый год были вместе с моим Игорем. Он работал менеджером в нашем институте, зарабатывал достаточно хорошо и мог позволить себе многое. Когда мы оказались вместе, он не жалел на меня ни времени, ни денег. Мы перезнакомили наших родителей и начали готовиться к свадьбе. Но случилась банальная история, после которой мое желание «сходить замуж» как-то незаметно утихло. Однажды мне срочно нужно было в рабочее время съездить домой. Игорь был в командировке, и я, не ожидая никакого подвоха, вломилась в свою собственную квартиру вместе с водителем...Два переплетенных тела на ковре не оставили мне никаких надежд на будущее...А водителю влетело за то, что он неизвестно где мотался со мной, хотя он просто не мог привезти меня с опухшими от слез глазами на работу.

    После этой истории я хотела уволиться, уехать, кануть в небытие, Но Сан Саныч — спасибо ему — он вошел в мое положение, сунул мне горящую путевку и отправил в отпуск. А когда я вернулась со сплава — посвежевшая, загоревшая, Игоря больше не увидела. Он неожиданно для всех — но подозреваю, не для Сан Саныча — уволился.

    В дальнейшем моя личная жизнь не принесла мне никаких сюрпризов. Может быть, виной мой неуживчивый характер или непомерные требования, предъявляемые к спутнику жизни, может быть постоянная жажда нового, поиски чего-то необычного. Ждать принца на белой лошадке в 35 лет уже смешно, но и подбирать то, что «другим не гоже», не хотелось.

    Думаю, что здесь виновата и моя работа, которая в последнее время почти не оставляет времени на личную жизнь. Теперь я с грустью думаю, что вся моя жизнь в роли «лица фирмы» в окружении людей, многих из которых я теперь даже не помню по именам, проходит напрасно и вообще сомневаюсь, что у меня вообще хоть малейший шанс вырваться из секретарей и начать жизнь заново.

    Да и попривыкла я как-то... За столько лет столько пережито вместе – и плохого, и хорошего, что уже просто начинаешь думать: а стоит ли что-то менять...Рядом люди, которые тебя уважают, ценят, кто-то, наверное, даже любит по-своему — чего от добра искать добра. Всегда лучше, где нас нет. А там, в призрачно-сказочной дали, и начальник может быть Змеем Горынычем, и сотрудники — ведьмочками, и работы, как у Золушки, невпроворот. И еще не факт, что там толпами бегают Иваны-царевичи и ждут-не дождутся моего прихода. А личная жизнь – вот она, рядом. У кого-то — жена и любовница — обе знают о существовании друг друга и довольно мирно сосуществуют. Кто-то периодически уходит в трехдневный запой, а потом рассказывает леденящие душу истории, послужившие причиной его отсутствия – и убийство соседа, и кинднеппинг, и ДТП, в которых он принимал непосредственное участие. Кто-то широко улыбается тебе, а сам ждет момента, чтобы подставить тебя и наябедничать шефу. Да мало ли что творится в небольшом коллективе — скучать не приходится!

    Но иногда одиночество громко напоминает о себе, когда меня вдруг не оказывается в списке приглашенных на чей-то праздник только потому, что «все подружки по парам», а мне вроде бы не стоит лишних раз смущать чужих мужиков и расстраивать их жен, наблюдающих с неодобрением за нашим весельем. Оно не молчит по вечерам, а в праздники — тем более, в бесконечные новогодние каникулы, просто орет благим матом. И как бы вымученно я ни улыбалась окружающим, от меня за версту несёт страданием. Люди это чувствуют и начинают обходить меня стороной, как прокаженную. Телефон молчит. И даже мама, которая всегда активно вмешивается в мою жизнь, вдруг начинает устраивать свою и даже не звонит. В такие моменты мне страшно смотреть в окно, ходить по улицам, потому что сотни других людей разговаривают друг с другом по мобильным телефонам, ездят на автобусах, гуляют с детьми, ходят по магазинам, и... смеются. И им нет до меня никакого дела...

    Но проходит время, я возвращаюсь в свой сумасшедший дом, в свою «рабочую» семью, снова начинаю жить ее делами и проблемами, организацией корпоративных вечеринок, дней рождений и прочих мероприятий. Массовиком-затейником в душе я была с самого раннего детства. Началось все с хороводов вокруг песочницы. Позже моя фамилия всегда значилась в графе «организатор мероприятия»: будь это школьный огонек, студенческая вечеринка или просто несанкционированная родителями гулянка. А когда мне надоели бесконечные встречи выпускников, совместные дни рождения, поездки «на шашлык», на которых я отвечала за все — от еды-выпивки до жидкости для розжига костров — замены мне не нашлось, и все эти мероприятия тихо скончались без моего неустанного присмотра. А поскольку помимо организационных и заготовительных дел я обеспечивала также культурную программу — сценарии, песни-пляски, конкурсы-аттракционы, поскольку не могла позволить, чтобы организованное мной мероприятие прошло скучно, все уже привыкли к этому и стали просто потребителями моих услуг. А мне стало скучно. Но организатор во мне все-таки не умер, потому что нет для меня ничего притягательнее, когда я в центре внимания, окружающие выполняют все мои капризы, я всем нравлюсь, и все в восторге от меня. И благодарность, и всеобщее признание – самая главная для меня награда. И снова все хорошо, и мыслям об одиночестве нет места в моей жизни! А неожиданная пропажа нашего директора вообще отодвинула на задний план мои мысли об одиночестве.

    Настал очередной понедельник – день оперативок.

    Для тех, кто не знает такого умного слова, оперативка – это еженедельное собрание десятерых важных дядечек, пухнущих от собственной значимости, соревнующихся в витиеватости названий своих должностей, количестве подчиненных и качестве их работы, и двух женщин — главного бухгалтера, уже лет 50 находящегося на пенсии и просыпающегося только тогда, когда заходит разговор о деньгах, и юриста, моложавой женщины, искусно скрывающей свои комплексы под маской самоуверенности и стервозности. Оперативки всегда проводит шеф. Он умеет длинно и красиво говорить, даже если он говорит о какой-нибудь ерунде, за неимением других тем. Шеф всегда говорит своими словами, лишь изредка сверяясь с планом, который он от руки набросал перед совещанием. Наш шеф – генератор идей. Они рождаются у него на ровном месте и всегда воплощаются в жизнь и приносят свои плоды – правда, не всегда сладкие и аппетитно выглядящие, потому что для достижения целей используются все методы, и нечестные в том числе. Остальные же говорят скучно, монотонно, и их отчеты о проделанной работе действуют на окружающих усыпляющее. Нить разговора теряется, и каждый из присутствующих думает только об одном: как бы подавить в себе желание зевнуть. Зато когда намечается «разбор полетов», все «оперативники» сидят, понурив головы (повинную-то меч не тронет), скромно опустив глаза, боясь кашлянуть и попасть в немилость. В такие «черные» дни запахи парфюма, витающие обычно в кабинете, перебивает резкий кислый запах пота и страха.

    Раньше мне казалось, что начальники – это избранные. Я бы даже сказала, небожители. Но каждая подобная оперативка понемногу разрушила божественный лик моего шефа. Теперь слово «директор» для меня ассоциируется с мужчиной со своими слабостями, страдающим избыточным весом, умеющим говорить штампами, улыбаться искусственной улыбкой, имеющим кучу амбиций, любящим дорогие аксессуары — начиная с лощеных визиток и заканчивая навороченным мобильником, на котором он умеет пользоваться двумя кнопками: «вкл» и « просмотр».

    Этот понедельник не принес ничего нового. Ни одного заместителя, ни одного начальника отдела не было ни видно, ни слышно — оперативку сегодня проводить было некому. Мы начали привыкать жить без директора. Почувствовали свободу. На волне всеобщего смятения и ничегонеделания я вдруг поняла, что не хочу больше работать в нашем институте. У меня пропал весь интерес к работе— всё знакомо, всё предсказуемо. Окружающие стали раздражать. Стало бросаться в глаза, что слишком много произносится лишних слов, много пустой, ненужной суеты, бумагомарательства. Народ каждые 5 минут ходит в курилку, в рабочее время бегает за пивом, сидит на сайте знакомств или качает киношки. И почти никто не живет своей работой. Не дай боже возложить на кого-то несвойственную ему работу! Такой стон поднимается: и работы у них много, и этот вид деятельности не входит в их должностные обязанности...И для какого-нибудь новоиспеченного кандидата наук западло подежурить в праздничный день, потому что «кто на что учился»... Ведь и зарплаты у нас в последнее время стали нехилые, и премии, и корпоративные вечеринки, оплаченные директором — и все равно: без 10 шесть народ начинает суетиться и потихоньку тикать домой... Противно все. Я где-то слышала, что чтобы не уйти в депрессию и деградацию, нужно каждые два года менять работу . Вот в следующий понедельник и начну ее искать.. Но найдется ли на этом свете человек, который бы не собирался с понедельника начать новую жизнь? Пожалуй, нет. Ох, вроде не бездельники, и могли бы жить...

    А в следующий понедельник появился мой шеф. Хитро расплывшись в жизнерадостной улыбке, он доложил, что вынужден был неожиданно уехать за пределы страны, поскольку в какой-то там стране третьего мира открывается наш филиал. А поскольку медлить было некогда, он махнул в командировку, не позаботившись предупредить об этом даже самых близких людей. Конечно, телефона там нет, мобильник недоступен — третий мир, что с него возьмешь! Такое впечатление, что его напичкали анашой, завернули в персидский ковер и вывезли в эту страну на верблюде! Но поскольку слова начальника не подвергаются сомнению, я доверчиво смотрела в его честные глаза, нисколько не сомневаясь, что в этой истории «шерше ля фам».

    Неожиданно для самой себя выводы: нужно научиться воспринимать жизнь, как погодное явление: любая проблема – это просто тучка над головой. Ведь у природы нет плохой погоды. Дождик, ветер, но потом же снова выглянет солнышко! И мы сами творцы своей погоды. Надо все воспринимать философски. Или купить зонт. А назавтра я написала заявление об уходе...

    Стеклышки моего детства

    Посвящаю моим родителям.

    Детство,

    останься березой,

    ягодой, вскриком птицы...

    Останься

    сказками Андерсена,

    чистописанием...

    Останься

    Призрачной далью...

    Р.КУТУЙ

    Я родилась при Советской власти, когда все сплошь и рядом — в том числе, и мои родители — были атеистами и не верили ни в бога, ни в черта. Бабушки же мои были старой закалки, родились, когда Бог еще существовал, и однажды тайно друг от друга и моих родителей препоручили мою душу и церкви, и мечети одновременно. Поэтому хоть Бог и един, я надеюсь, что у меня целых два ангела-хранителя.

    Сейчас, когда уже прожита большая половина жизни, все чаще и чаще начинаешь обращаться к своей памяти, своему детству. Детство осталось в памяти, как вечное теплое и ласковое лето. Все его образы связаны с домом, школой, двором...

    Одно из ранних воспоминаний — о моей первой бабушке, матери отца. У нее простое красивое, как в русской народной сказке, имя – Маруся. Бабушку Марусю я помню плохо – она рано умерла. У меня от нее сохранилась только одна фронтовая фотография, на которой у Маруси огромные светлые глаза и вьющиеся русые волосы. В моем раннем детстве она живет в маленькой, узкой, как пенал, комнатке на ул. Бутлерова. Из окон ее комнаты открывается замечательный вид на Собачку (ул. Некрасова). Целым приключением было завернуть за дом, и, пока она не видит, съехать с горы, умудриться при этом не вымазаться по уши в глине, и оказаться на этой странной улице. Словно из города попадаешь в сказочную деревню. По улицам, задрав хвост, бегают собаки, на окнах маленьких приземистых домиков теснятся цветы, жмурятся на солнышке упитанные кошки. Улочка тихая, уютная и немного сонная...

    Почему-то мне вспоминается, что бабушка часто обижала мою мать — та постоянно плакала, пряча от меня слезы. Жаркий летний день... Маруся опять за что-то ругает мою мать. Она плачет. Сжав кулачки, разрабатываю жестокий план мести. На самом верху широченной деревянной лестницы стоит огромный, как корабль, алюминиевый таз с мокрым бельем – баба собралась развешивать его посередине двора. Собрав все свои силенки 4-летней девчушки, пинаю этот таз, сильно ушибив ногу – и плачу. От боли и страха возмездия...Таз выскакивает на улицу и опрокидывается прямо в грязную лужу...

    Другая бабушка, казалось, была со мной рядом всегда. У нее таинственное и необычное имя – Ануза. Перевод ее имени с персидского стал понятен мне только сейчас — «все еще, до сих пор, по сей день». По сей день она – мой ангел-хранитель. До сих пор я помню ее...

    Мне 6 лет. Я живу с бабушкой Анузой и с родителями в красивом, как сказочный замок, доме Шамиля на Тукаевской. Шамиль – имя такое нежное, звучит как музыка: ша-миль, фа-соль...Наверно, принц из восточной сказки... Дому почти 100 лет, он построен в конце Х1Х века. На крыше много башенок, и даже есть старинный ржавый флюгер, который скрипит на ветру и пугает меня ночами. Парадный вход ведет к широкой мраморной лестнице на второй этаж. Наверху лестница расходится в обе стороны. Справа — огромная, обитая черным дерматином, дверь. Звонок так высоко, что даже на цыпочках я не могу дотянуться до огромной черной кнопки, поэтому рядом с дверью стоит длинный прутик — когда им нажимаешь звонок, раздается громкий режущий ухо звук. За дверью – наша коммуналка. Самая маленькая, но зато с единственным балконом комнатка – наша. На балконе мне следовало бы сидеть теплыми летними вечерами и ждать принца Шамиля на белом коне. Но балкон, обычно, занят бабушкой, которая жует махорку, ласково щурясь на солнце. Когда она не читает свои потрепанные книги на арабском языке, она рассказывает о своей жизни.

    Бабушка моя, Насырова Ануза Габдулнасыровна, родилась 22 апреля 1885 года в д.Олы Торма в семье муллы. Когда ей исполнилось то ли 15, то ли 16 лет – сейчас она уже и сама не помнит — ее украл будущий муж, Ерусалимов Низаметдин, отец которого – мой прадед — когда-то совершил хадж в Иерусалим, после чего и стал носит такую необычную для всех фамилию Ерусалимов.

    Йерусалим, ирусалим...Русалки какие-то получаются на лимане...А что такое лиман – не знаю...Или город такой —Рус алим...

    Бабушка прикрывает глаза и замолкает. Потом улыбается и вспоминает про своего дядю, который убил напавшего на него волка, засунув в оскаленную пасть варежку. Волк задохнулся от такого обращения, а дядю после этого случая стали называть «Буре утергэн» — «убивший волка».

    — Давани, а что дальше ?

    — Дальше, балам, — бабушка почти 10 лет прожила с русским зятем, моим отцом, и разговаривает на своем, татарско-русском языке – пожар была.

    Низаметдин увез свою молодую жену в Астрахань. Тепло там, фрукты...Работать устроился на сахарную фабрику. Однажды она загорелась. Мой дед одним из первых оказался на пожаре и спас хозяйское имущество, за что хозяин щедро вознаградил его. Этих денег им с лихвой хватило на то, чтобы вернуться к себе на родину, в Тетюши, купить огромный пятистенный дом на холме – где-то в районе ул.Пролетарской — скотину, утварь, одежду...

    — Айда, балам, чай эчабез, — прерывает бабушка свой бесконечный рассказ. Она заваривает для меня чай в большом чайнике, а себе кипятит плиточный в маленькой кастрюльке на керосинке. По всей кухне разносится чудесный аромат. Чай получается темный, наваристый. Бабушка разбавляет его молоком и идет на балкон. Я несу следом свою маленькую эмалированную кружечку с надписью «Ленинград».

    В тени липовых деревьев мы потягиваем чай. Бабушка продолжает рассказ, листья шепчут что-то свое, и я, сидя на маленькой скамеечке, разомлев на солнце от горячего чая с калиновым вареньем, прижавшись к бабушкиной ноге, засыпаю...

    Широкое-широкое поле. Под ногами серебряной лентой волнуется ковыль. Я иду по полю навстречу ветру и оказываюсь на высоком волжском берегу. Вдруг я слышу тонкий свист. Оглядываюсь — далеко в поле мальчик ведет коня на водопой. Золотистая грива стелется по спине и почти переплетается с серебряными прядями ковыля.

    — Салям, — кричит он мне.

    — Здравствуй...Какой красивый конь...Как его зовут?

    — Это же конь твоей бабушки! Разве ты не знаешь ? Это Алтын.

    — Какое красивое имя...А ты кто?

    — Я? Я же Гильм. Когда ты станешь большой, я уже буду известным ученым. Академиком. Очень знаменитым...

    — Сопли утри, академик! Опять загонял нашего коня, бездельник! Еще и на Волгу зачем-то повел – загубить хочешь! Сейчас бабушку кликну...

    Сквозь сон до меня доносится голос:

    — Эй, кызым, ты меня слушаешь?

    — Да-да, давани! А кто такой Гильм?

    — О, балам, сейчас это очень известный ученый, химик. Гильм Камай. Он пас у нас коней, когда был мальчиком. Жил недалеко от нас, приходил сначала просто смотреть на лошадей, потом начал ухаживать за ними.

    Дом, в котором жила моя бабушка, стоял на самом высоком месте, на холме, с которого была видна Волга. И когда в Тетюши приходили красные, дом переходил к красным, когда приходили белые — к белым, а бабушка с семьей ютились в сарае. Когда умер муж, бабушка занималась гаданием и предсказывала судьбу ушедших воевать односельчан – так она сумела прокормить свою многочисленную к тому времени семью.

    — Балам, хочешь погадаю тебе?

    Я с замиранием сердца смотрю, как бабушка скатывает из ржаного хлеба шарики, открывает свою старинную книгу с арабской вязью, находит какую-то табличку и, помолившись, начинает бросать шарики на нее — впереди меня ждет прекрасное будущее...

    А впереди было еще лето в Тетюшах. Было широкое— широкое ковыльное поле, как во сне. Высокий холм на берегу Волги, обдуваемый ветрами со все сторон и бесконечно длинная лестница от пристани. Помню, жили у Шулаевых, тети Нюры и ее мужа Набиуллы на Пролетарской, 19. Сад был перед домом и проваливался куда-то в овраг. Бесконечное море душистой черной смородины, которую мы собирали ведрами.

    Помню дедушку Пашу. Он был рыбаком, плел сети и жил на берегу Волги. На столе у него не переводилась стерлядь – и жареная, и вареная, и печеная...

    Внучка у него — Шура. Рыжая-рыжая, как солнышко. И вся в конопушках. Я завидовала ей – красивая. А я – в очках. Сидим на лугу в огромном оцинкованном корыте и дергаем друг друга за волосы — кого из нас больше любит дедушка Паша...А когда меня искусали земляные осы, мне было уже не до любви. Глаза закрылись, солнце померкло — настал конец света...

    Хотя для меня он настал раньше. В Офтальмологической клинике на Бутлерова мне закапывали в глаза атропин, от которого зрачки мои расширялись, и по улице до самого Дома Шамиля на Тукаевской, где мы жили, я шла, осторожно переступая ногами, с полузакрытыми глазами и грустно размышляла о своей несчастной доле. После нескольких врачебных приемов мне был поставлен диагноз «астигматизм», о котором никто из моих многочисленных родственников никогда не слышал, но получил разъяснение от моей бабушки, что «баланын кузендэ — перелом лучей». Родственники с ужасом смотрели на меня, поскольку так ничего и не поняли, и горестно рассуждали о моем будущем. Спасением от всех этих переживаний были мои прогулки с бабушкой на берег Кабана.

    В начале 60-х там не было красивой набережной с клумбами и скамейками. По травянистому склону можно было спуститься к воде и похлопать по ней ладошками. Тогда брызги обязательно попадали на одежду, и бабушка, боясь гнева моих родителей, ворча на меня, скорее по привычке, вела меня сушиться к кому-нибудь из своих многочисленных подруг, живущих рядом с мечетью Марджани. Имен и лиц я уже давно не помню. Помню маленькие чистые крылечки, блестящие крашеные полы, покрытые самодельными половичками, море герани на низеньких подоконниках, узорные сундуки, в которых, наверняка, хранилась масса интересных и полезных вещей, чай с калиновым вареньем.

    И перед уходом каждая из них доставала откуда-нибудь из комода отложенную до лучших времен карамельку.

    Новый год...Кинотеатр «Татарстан». Перед киносеансом играет оркестр Виктора Деринга. Мы, дети сотрудников – моя мама работает там старшим киномехаником — бегаем по всему кинотеатру в новогодних костюмах снежинок и зайчиков, а в перерывах между беготней танцуем под оркестр перед зрителями.

    В фойе продается мороженое. В огромной коробке — вафельные стаканчики. Мороженщица накладывает в них пломбир ложкой. Все сломанные стаканчики перепадают юным артистам.

    В кинотеатре «нон стоп» идут кинофильмы. «Алые паруса», «Человек – амфибия»...Мест в детских садах не хватает, и мы, дети сотрудников, торчим на балконе целый день. Смотрим бесконечные фильмы, влюбляемся в молодого Козакова, Коренева, завидуем А. Вертинской, играем в дочки-матери, поем песни...Нам наплевать, что зрители недовольны. Куда же нам деться, бесприютным?..

    Когда кино надоедает, мы выходим во двор «делать секретики»: достаем припасенные бутылочные стеклышки – цветные самые редкие, поэтому самые ценные – рвем пожухлую траву, ультрамариновые цветочки цикория, «вертолетики» американского клена... С завистью смотрим на мальчика, у которого отец работает осветителем — у него целое богатство: стеклышки от софит — ярко-красные, синие, желтые... Он щедро делится с нами осколками, и мы до бесконечности украшаем чахлый пыльный дворик узорами.

    Я иду в 1 класс в школу № 104 на ул.Ульяновых. Теперь мы живем на Комлева, в замечательном старинном доме, где живут привидения. Они бродят ночами, скрипят старинными паркетными полами, шуршат дровами в печи, шепчутся на балконе. На балконе старые, рассохшиеся полы. В огромные щели виден асфальт и макушки проходящих под ним людей. Я плещу водой из кружки на проходящую лысину и замираю в ужасе, прижав голову к коленям. Лысина задирается наверх, внимательно смотрит «эй, кто там» —окликает и, не услышав ответа, продолжает свой путь.

    На заднем дворе растет старый клен. Он перекинул свои ветви на забор, и на них теперь очень удобно лежать, спрятавшись в кроне. Можно наблюдать за проходящими мимо людьми, слушать их разговоры...Сюда почему-то любят приходить целоваться или пить портвейн. Приходится быть невольным свидетелем. Стыда как ни бывало — в кино я еще и не такое видела!

    Меня приняли в пионеры в музее В.И.Ленина. Галстук полыхает на груди, прикрывая значок с изображением Ленина. Я придерживаю его за кончик, чтобы не мешал мне гордиться, важно верчу головой по сторонам, смотрюсь во все окна и витрины.

    Чуть позже я горжусь тем, что учусь в школе № 19. Вообще здесь мне очень нравится. Только страшно ходить в туалет – там всегда темно, и пугают мальчишки. Зато в буфете очень вкусные пирожки с повидлом. И еще есть замечательный музей и много-много всяких фотографий. Пока я еще не знаю, кто такие Василий Аксенов, Роальд Сагдеев, Рустем Кутуй...

    Бабушка читает намаз. А я истинная атеистка. Нам рассказали, что бога нет. А бабушка молится — не знает, что Бога отменили. Я пристаю, мешаю ей, учу жизни. Бабушка отмахивается, как от осенней мухи, а когда терпение кончается, обещает нажаловаться родителям.

    Родители у меня строгие: после школы – домой, допоздна не гулять, уроки выучить без напоминаний. В воспитательный процесс друг друга не вмешиваются. Если меня ругает отец — мать заступается и подсовывает какую-нибудь вкуснятину. И — наоборот.

    Мы едем на теплоходе «Десна» по Волге до Астрахани. Мелькают пристани, города...А мне интересно лазить по кораблю, бегать по палубе, подставляя лицо ласковому ветерку. Обратно вместе с нами в каюте едут ведра с зелеными помидорами, сливами и целый мешок воблы. Воблу родители раскладывают на шифоньере – досушиваться. Почему-то у нее очень вкусные спинки и хвостики, которые потом обратно не вырастают...Досушиться удалось только ребрам!

    Мы в Ленинграде. Самое большое чудо для меня — в пакетике по 4 копейки продается самая настоящая газировка. Ее можно пить до бесконечности... Из путешествия я привожу заводного плюшевого медвежонка. Однажды он остался на балконе под дождем и рассыпался, бедный медвежонок из прессованных опилок!

    По телевизору показывают похороны Юрия Гагарина. Я прячусь на балконе, прижимаю к себе его фотографию и обливаюсь горькими слезами. Я обещаю никого в своей жизни больше не любить так, как его.

    Первая в моей жизни смерть. Моя давани. Ее лицо — необычайно молодое и умиротворенное. Обернутое белой тканью по мусульманскому обычаю, ее тело вызывает благоговейные чувства, смешанные со страхом. Я смотрю на все, что происходит в этот день, откуда-то со стороны, словно смотрю фильм. Я не понимаю и не принимаю смерть. «Не со мной, не со мной...».

    Жизнь устроена так, что самые родные и близкие люди оставляют нас, когда приходит их час. И, к сожалению, ничего нельзя исправить и изменить.

    А мы все ближе и ближе подходим к краю. Уже нет бабушек и дедушек, отцов и матерей. Никто не прикроет нас больше от проблем и забот, от промозглого ветра и холодного дождя...

    Настанет время — и мы тоже уйдем. И нашим внукам останутся только воспоминания о нас — пронзительно— яркие как небо в начале осени.




        (продолжение >>)
    Небольсина Маргарита Викторовна
    Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)
    Составители М.Небольсина, Р.Сабиров Казань, 2013 г..
  • Небольсина Маргарита Викторовна:
  • Война...Судьбы...Память...Песни...
  • Господи, не бросай меня в терновый куст! (рассказы и повести о любви)
  • Смысл жизни разгадать пытался я... (повесть)
  • Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)




  • ← назад   ↑ наверх