• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Небольсина Маргарита Викторовна

    Когда вернусь в казанские снега...

    (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)

    ВАЛЕЕВА Майя Диасовна

    Родилась 1 мая 1962 года в Казани. Окончила биолого-почвенный факультет Казанского университета, Высшие литературные курсы при литературном институте им.М.Горького . Мир природы и мир человека — основная проблематика книг Валеевой: "Повесть о черной собаке" (1980г.), "Начало" (1983г.), "Крик журавля" (1987г.), "На краю" (1989г.), "Прости меня, друг" (1990г.), "У сопки стерегущей рыси" (1991г.). "Возвращение журавленка Кру" (1996г.), повесть "Чужая" (1998г.), "Люди и бультерьеры" (2004 г.) и другие. С 2000 года живет в США.


    Прикосновение крыльев
    (отрывок из повести «Кусаки, Рыжий Бес»)

    Все эти события происходили без меня. Я в то время только собиралась вторично открыть Америку. Первый раз я посетила её два года назад и это было развлекательное путешествие длиною в двадцать штатов.

    Тогда был апрель, в Москве шел снег вперемежку с дождем, а я летела к своей американской знакомой Дайне Хатт во Флориду. Очнувшись в очередной раз от мучительной дремоты, я посмотрела в иллюминатор и увидела пленительную синь неба и бесконечное изумрудное тело океана, и вдали – смазанную дымкой узорчатую кромку берега с кружевными волнами прибоя. Сверкающие кубы каких-то высотных зданий, ослепительно-белые коробочки домов, буйная зелень, бирюзовые лунки бассейнов, переплетения дорог со спешащими по ним в разные стороны машинами-муравьями... «Привет, Америка!» — пробормотала я про себя.

    После хмурой московской весны враз очутиться в тропическом раю оказалось неимоверно тяжко. Ненормально-яркие и пышные деревья, цветущие красным, желтым, розовым, фиолетовым; кусты, пальмы, газоны, клумбы – дурманили. Стерильная чистота, абсолютный покой и абсолютный порядок, экзотические дома, бесшумные машины... Оглушенная, ослепленная, подавленная роскошью окружающего мира, задыхающаяся от новизны и необычности ощущений, несколько дней я провела на пляже маленького благополучного городка «богатеньких старичков», Нэйпелса.

    А потом мы сели в машину и поехали на север, с каждым днем уезжая от лета сначала к поздней, а потом и к ранней весне. Одолев Джорджию и Каролину, Вирджинию и Нью-Джерси, проехав через Нью-Йорк и Коннектикут, мы оказались наконец в Массачусетсе, среди пустынных золотистых дюн, на самом краешке полуострова в Заливе Трески, в маленьком туристическом Провайнстауне. Там дули сырые ветры, шумел холодный и мрачный океан, и на деревьях еще не распустились листья. Там плавали и играли в океанских волнах киты – удивительное зрелище, ради которого городишко каждую весну оказывается местом паломничества тысяч туристов.

    Одним из пунктов нашего путешествия был другой маленький городишко – Барабу в штате Висконсин, знаменитый тем, что в нем находится Международный Журавлиный Фонд, а также живут мои близкие друзья Смиренские. Так, описав большую петлю на северо-восток, мы ехали теперь в юго-западном направлении.

    Висконсин встретил жарой и буйством молодого лета.

    Приехать в Барабу и не увидеть Чертово Озеро? Мы посетили и эту чудную достопримечательность. Озеро было изумрудно-прозрачно, вода тепла, а скалы по его берегам напоминали почему-то Приморье...

    Потом друзья-Смиренские вспомнили: ба-а! Да ведь тут рядом наш художник живет! Разве ты с ним не знакома?!

    Трудно было ответить на этот вопрос. Разве можно назвать незнакомым человека, о котором почти десять лет уже тебе прожужжали все уши, открытки и фотографии с его картин тебе постоянно показывали. Куда бы я не попадала в своих странствиях по Дальнему Востоку – везде находила следы его присутствия: тут в заповеднике он оставили картину, там роспись....это был миф какой-то, а не человек, ибо стоило мне куда-то приехать, как мне говорили: ах, а вот только вчера от нас уехал Художник! А когда мне необходимо было уезжать, мне говорили: ну надо же, а послезавтра приедет Художник... Так и бродили по землям Даурии, Амурии и Приморья...друг за дружкой...круг за кружкой, но так ни разу и не повстречались.

    Да, трудно пересечься в бескрайней России... Уж слишком просторна! Легче, оказалось, в мелкой, по нашим понятиям, Америке.

    Вся тогдашняя американская эпопея осталась в памяти чередованием ярких и коротких картинок. Как и то первое посещение художника. Жаркий день, изумрудная лужайка, белый дом, просторный, полный творческого хлама; посреди зала – большая картина. На ней – цветущая прерия, небо, дальние висконсинские холмы, бизоны... Хотелось шагнуть и упасть в этот душистый, далекий мир...

    А он действительно здорово рисует! Показывал он свои работы как-то не очень охотно, как будто стеснялся их незавершенности. Говорил, что ему не нравится, когда его хвалят. Кокетничал? Много позже я поняла, что нет.

    Стыдясь своего дилетантства, я все же показала ему фотографии со своих «шедевров». Сдержанно похвалил.

    ...Мягкая улыбка, тихий низкий голос, внимательный светло-карий взгляд, усы, седеющие кудрявые волосы... Но какой беспредельной добротой веет от него. Как почему-то не хочется вот так быстро расстаться? Почему-то защемило сердце, стало грустно, стало чего-то жаль... Это было также мимолетно, как невидимое прикосновение невидимых крыльев во тьме... Ах, ну конечно же, показалось! Прощай, странный художник.

    С ничем необъяснимой тоской я оглянулась на его белый домик... Наш автомобиль, радостно взревев, рванул прочь.

    Второй мой визит в Висконсин cостоялся благодаря приглашению нарисовать панно в «Роухайде» — христианской исправительной колонии для малолетних преступников. Бесплатно. За билет, за харч, за возможность еще раз взглянуть на иную жизнь. В конце концов и это немало.

    Вначале мои приглашатели хотели видеть на полотне каких-нибудь зверей и птиц, но к моему приезду Роухайд переживал трагедию: четыре лошади – любимицы всех колонистов, сгорели недавно во время пожара. Из этого пламени родилась идея посвятить панно лошадям.

    И вот я стою перед огромным белым холстом, размером со слона и дух захватывает от собственной наглости. На несколько дней удалось оттянуть страшное начало, изображая муки творчества, чирикая эскизы...

    За окном был уже молодой март, еще не пришедший в себя после февральской стужи. Колония пряталась среди живописного северного висконсинского леса. Рядом протекала извилистая Фокс-ривер, на которой с каждым днем появлялось все больше проталин.

    Вроде бы колония для малолетних преступников, а никаких ограждений, КПП, проволок, сеток... Все чистенько и мирно, как в санатории. Меж корпусов и мастерских хрустели туда-сюда по снегу мальчики, в основном темнокожие. Ежились и наверное мечтали об Африке... Над этим затерянным миром царила благопристойная скука, рассекаемая колокольным набатом: утром колокол звал на работу и на учебу, днем – на ланч (полдник), а вечером – на диннер (ужин). Кормили в Роухайде как на убой.

    Но однажды вечером вдруг позвонил художник. Из Флориды! Как разыскал? Наверное через Журавлиный фонд... Зачем я ему понадобилась? Просто звонок вежливости? Соотечественница, все-таки. Боже! Как я ему завидовала! Он там греет свое поджарое пузо под южным солнышком, и еще имеет нахальство шутить с обмороженными! В конце концов он «раскололся», сказав, что имеет деловое предложение. Он там, видите ли, неожиданно написал роман, и проблема в том, что он не умеет печатать на компьютере. Сделка заключалась в том, что он обещал помочь мне как квалифицированный художник, а я ему — как грамотная машинистка. Ну, теперь все понятно... Ну, что ж, посмотрим... Такой деловой...

    Через несколько дней Виктор прислал мне посылку с видеофильмом «Прикосновение крыльев», где он был главным героем, путешествующим по свету и рисующим птиц, и в нагрузку еще «нечто», что с большим трудом можно было бы назвать рукописью — что-то невнятное, накарябанное бог знает чем, на безобразных кусочках каких-то меню, газетных обрывках и прочей нечисти.

    Днем я рисовала панно, а по вечерам разбирала рукописные каракули и уже в который раз смотрела его «Прикосновение», умирая от ужаса, любви и восторга: передо мной был человек, произносивший мои мысли, смотрящий моими глазами, испытывающий мои чувства. Человек настолько глубокий и бесконечно добрый, что такого, кажется, просто не может существовать в реальности! Я заочно влюбилась в этого лохматого художника, живущего в странном доме между

    Чертовым озером и городишком Барабу. Я даже простила ему мучение каракулями, тем более, что опус его оказался вполне забавным. Боже мой, снова думала я: столько лет мы с ним бродили по одним и тем же местам, но ни разу не увиделись. Словно судьба упорно разводила нас, приберегая к этой встрече.

    Незадолго до 8 марта от Виктора на мою электронку пришла «абракадабра»: Budy v piatnizy v obed, zabery tebia na dva dnia.

    Вот это – здорово! Можно будет наконец пообщаться с родственной русской душой в этой американской глуши! Однако далее следовало предупреждение, что он там не один, а с ним живут еще два холостяка: некто Майк и некто Рыжий Бес.

    Почему-то я ждала этой пятницы, как нового пришествия. Заранее волновалась из-за его критики. Раздолбает ведь в пух и прах. Обещал привести бутылку. Хорошего вина. Как он мил.

    Полуденный колокол Роухайда отозвал меня на ланч. А когда я вернулась в мастерскую, перед холстом стоял живой Виктор с бутылкой в руке.

    Он улыбнулся, вздохнул и сказал:

    — Ну, что ж, будем лечить...

    Он что-то мешал на палитре, рассматривал тюбики с красками, будто видел их впервые, неторопливо выбирал кисти, то подходил к полотну, то отходил, словно забывший обо всем, обо мне, о том, где он вообще находится, и рисовал, рисовал, рисовал. А я сидела и смотрела.

    Под его рукой удивительно и фантастически преображалась моя плоская картина. Это было чудо, он поистине волшебник иллюзорной трехмерности: и возникали далекие, подернутые дымкой скалистые уступы, и живая прерия уже дышала на недавно мертвом холсте.

    Мы покидали Роухайд в кромешной тьме. Мы неслись по ночным хайвэям, фары отчаянно разрывали занавес снегопада и иногда, как серые призраки, шарахались с дороги олени. Впервые, за все время моего пребывания в этой чужой стране, я почувствовала себя уютно, я вновь стала самой собой. Прямо из бутылки я пила сладковатое «Шардонне», о чем-то весело болтая, незаметно приехали в Барабу, к его белому домику, где все еще бодрствовaли оставшиеся холостяки.

    Майком оказался худющий, потрепанный жизнью, неопределенного возраста с неухоженной бородой и диковатым взглядом американец. Говорил он громко, вещательно, смеялся коротко и заливисто, как говорят: заразительно; движения у него были кошачье-пружинистые. Майк пил недешевую водку «Абсолют» из маленькой рюмочки-сапожка и не закусывал. Он, видимо, полагал, что водка содержит достаточно калорий, и потому никогда ничего не ел. Правда любил говорить о своей платонической любви к итальянской кухне. Но судя по нему, итальянская кухня — это просто большой сапог водки и штучки две спагетти на жалком кусочке пиццы под жгучим соусом. Его отчим был итальянец. Он и дал Майку свою итальянскую фамилию — Монако. Поэтому Майк любил прикидываться сицилийцем, хотя в нем и капли не было этой самой мафиозной сицилийской крови.

    В отличие от большинства американцев, Майк очень критически относится к своей стране и к ее законам, создававшим ему персональные неприятности. На все у него имелось свое особое мнение. Он, видимо, принадлежал к особому типу неудачников, которых их всезнание не уберегает от вечных неприятностей. К женскому полу Майк тоже относился скептически, он очень любил повторять: «Вимэн ар трабл» (с женщинами — всегда проблемы). Как я уже знала, жена цинично бросила его, унеся с собой не только его любовь, но также дом и автомобиль. После недолгой отсидки за драку в баре, Майк поссорился с начальством и потерял работу. И тем не менее голова у него варила неплохо. Был в армии компьютерщиком, но принципиально не захотел работать на войну. Пацифист! Лишенный прав за пьяное вождение, Майк тем не менее ухитрился вдребезги разбить о придорожный дуб новую «Тойоту» художника. При этом, к счастью, не получил даже царапины, отсидел недельку в тюрьме за нетрезвый вандализм и благополучно вернулся в белый дом на Чертовом озере. Свою новую машину художник «сицилийцу» уже не доверял, поэтому Виктору приходилось самому отвозить и привозить Майка на работу. Что ни говори, а все же меньшее Зло... Ну, а Добро, оно, как-то само собой, живет, понимаете, среди добрых людей... Под влиянием своего русского друга Майк заочно полюбил Россию, а после многочисленных рассказов, проникся страстью и к русским блондинкам. А «Столичная водка» и шоколад «Аленка» стали настоящим бальзамом для его израненной души и утехой для утомленного фабричной жизнью тела.

    Рыжий котяра встретил меня презрительным безразличием. Вся голова его была покрыта рубцами и царапинами, чем напомнила мне моего любимого бультерьера Криса. Отчаянный, видно, парень, этот Рыжий Бес! Стоило мне на минуту покинуть мое место за кухонным столом, где мы отмечали наше знакомство с Майком, как Рыжий тут же занял мое место, развалился на сидении во всю свою полосатую длину и принялся тщательно вылизывать лапы. Я в некоторой растерянности потопталась у стула, надеясь, что этот Кусаки проявит достаточно воспитанности и уступит место даме. Кот и в ус не дул. Мельком окинул меня наглым янтарным взглядом и вновь принялся за свои лапы.

    — Кусаки, ну иди ко мне! – Виктор гостеприимно похлопал по своим коленям, пытаясь извлечь кота из неловкой ситуации.

    Тот даже ухом не повел.

    — Кам хиэ, бой! (иди сюда малыш) – игриво предложил со своей стороны Майк

    Кот сладко, сочно и нагло зевнул, показав нам всем свою розовую пасть, длинные белые клыки и смешные родинки на губах. Всем своим видом он как бы говорил нам: «Ну-ну, давайте, старайтесь, а мы еще посмотрим, как с вами поступить!»

    Мне надоело стоять в позе просителя перед этим наглым Рыжим.

    — Эй, подвинься! – решительно сказала я и попыталась сдвинуть узурпатора хотя бы на другую половину сидения. Он оказался невероятно плотным и тяжелым. В какое-то мгновение, когда моя решительная рука прикоснулась к его боку, Рыжий Бес сверкнул на меня шальным взглядом. Что он сделает в следующий миг? Зашипит? Укусит? Ударит лапой? Сбежит?...

    Ну хорошо, Рыжий Бес, укусишь – так укусишь. И я уверенно положила руку на его голову, и крепко, тепло, дружески, медленно, погладила его от головы по напружиненному телу, до самого хвоста.

    И он не укусил, этот Кусаки. Он удивленно расслабился, вздохнул, и милостиво подвинулся ровно на половину сидения. Наш с ним диалог был закончен. Похоже, что мы заключили мир...

    И вправду... Через некоторое время Кусаки решительно перебрался на мои колени и немедленно потребовал ласки. Взгляд его размяк, лапы расслабились, он доверчиво положил голову на мою руку и тихо замурлыкал.

    — Вау!— воскликнул Майк и по-сицилийски прищелкнул языком.

    Весь следующий день я потратила на расчистку дома, на что его обитатели смотрели с одобрительным уважением, ибо никто из них не был на это способен.

    Голубь Пиджи, которого я сразу же прозвала «Клеваки», не слезал с моей головы, и радостно воркуя, пытался, наверное, соорудить гнездо из моих и без того спутавшихся волос.

    Ненужного никому хлама оказалось несколько огромных полиэтиленовых мешков. Кот неотступно следовал за мной до тех пор, пока я не взялась за пылесос. Его он воспринял как кровного врага, и неистово зашипев, немедленно скрылся в подвале у Майка. Впрочем, и сам пылесос, казалось, вопил просто от удивления: его включили впервые за пять последних лет!...

    Мне показалось, что невзирая на молодость, кот понимал разницу между мужчиной и женщиной, поэтому со мной он своей клички «Кусаки» никак не оправдывал и даже проявлял некоторое покровительство. В том, что он Рыжий, сомнений не возникало, а в том, что он Бес, мне пришлось убедиться уже довольно скоро.

    Этот снег (так люди называют кладбище белых мух), заваливший мои владения, испортил всю охоту. У снега есть что-то общее с водой... такой же противный, да еще холодный и рыхлый – не разбежишься. Я часто ходил вниз жаловаться подвальному Майку. Мне кажется, он понимает и разделяет мою печаль. А Хозяин, он видимо недопонимает, ему все равно: что за окном? Уж слишком он занят, рисуя непахнущие травы, несъедобных птиц. Кому это надо? Да что с него взять— то? Одно слово — художник...

    Жуткая зимняя скука несколько развеялась, когда Хозяин привез в дом кучерявую человеческую хозяйку с кошачьим именем — Муайя. Я не стал сразу тестировать ее на болеустойчивость. Я решил поиграть с ней, как с мышью, и показать ей, кто в этом доме настоящий хозяин. Мне, конечно, один черт – что Кимберли, что эта Муайя... это пусть у Хозяина голова болит. Однако, я тут же убедился, что эта курчавоволосая незнакомка совершенно отличается от противной Кимберли. Главное – в ней нет никакого вранья. Я тут же понял – она любит нас, кошек. Хотя она об этом и не говорила. Но как она меня погладила! Так могут к нам прикасаться только наши истинные поклонники! К тому же от Муайи совершенно не воняло мерзкими собаками. Странно.. а она в тот вечер рассказывала двум моим олухам – Хозяину и Майку, о том, как она любит собак. Неужто врет?! А впрочем, может, наш Майк и прав: все женщины – это сплошные загадки, неприятности и проблемы!

    Иногда у меня создается впечатление, что есть на свете разумные люди, не лишенные правильной чувствительности. Муайя оказалась хороша и тем, что обладала инстинктом кормления меня до сытости. С английским у нее было неважно. Но кошачий она понимала, знала, когда и где меня надо было почесать, когда проверить миску и когда открыть дверь. К тому же и я сносно понимаю русский. Она-то, наивная, думает, что со мной надо говорить по-английски! Вот только зачем она включает эту безобразно рычащую, как Джумбо, штуку с ручкой, водит ее по полу, залезая во все углы, может ищет чего? Так спросила бы у меня, я все знаю. Впрочем, в отличие от кошек, у всех людей есть некоторые недостатки. Ну, ладно, пусть живет.

    Мы честно выполнили взятые на себя творческие обязанности. Я допечатала его рукопись, а с помощью Виктора лошади Роухайда с моего степенного шага перешли в финальный галоп, и к концу месяца колония справила торжественное открытие «шедевра».

    Прощаемся с севером и снова уходим в ночь. Определенно, я сошла с ума. Вот уже некоторое время где-то внутри застрял большой и тревожный ком. Этот ком – сплетение моих чувств.

    Виктор, Виктор, кто тебя выдумал?! Зачем мы все-таки встретились?! Иногда я ловлю его беспомощный взгляд, словно он пытается остановить себя, и меня, но уже не может...

    Жизнь пошла колесом. Как гонка на хайвэе в девяносто миль в час... Была шальная весна, впереди маячили новые живописные проекты, жить было не на что, и негде. Но это было неважно. Был Виктор, и мы любили друг друга. И все казалось мне достижимым в этой чужой стране Америке.

    Со всеми этими настенными художествами я уже и призабыла, что я, вообще-то писатель. Иногда все же я успевала записывать рваные путевые заметки... Ничего цельного. Но я уже знала, что это вернется. Память отсеет суету, и когда-нибудь слова снова станут мне послушны и выстроятся в повесть об обитателях дома у Чертова озера, к которому мы сейчас опять приближаемся...

    Рыжий кот и бородатый Майк наверняка уже спят.

    Ну и хорошо...




    ВАЛИШЕВА Марианна Сергеевна


    Родилась 4 декабря 1970 года в Казани.

    Старший лаборант отдела искусствоведения Института языка, литературы и истории (ИЯЛИ) им. Г. Ибрагимова АН РТ.

    С 2000 – литературный редактор отдела редактирования русского текста Института Татарской энциклопедии АН РТ;

    Член Союза писателей РТ.

    Публиковалась в журналах «Казань», «Идель», «Татарстан», «Ялкын».

    Җан[13]

    День начался с того, что у Ильданы умерла бабушка.

    – Ты уж не приезжай, доченька, зачем тебе её мёртвую видеть... – плакала в трубку мать. – У тебя сессия, потом догонять придётся... А мы уж её похороним, все молитвы прочитаем, всё, как полагается... Потом на могилу придёшь, не обидится она на тебя...

    Ильдана, прижимая телефонную трубку к уху, слушала горестные всхлипывания матери и, как наяву, видела её, присевшую на краешек тумбочки около телефона, вытирающую слезы концом головного платка...

    – Хорошо, мама, я приеду, когда смогу. Не плачь, пожалуйста, – тихо сказала она и аккуратно положила трубку на телефонный аппарат.

    Из спальни послышался скрип кровати, шарканье, и в тесную прихожую, где стояла возле телефона девушка, вышла хозяйка квартиры, в которой Ильдана жила вот уже два года, с тех самых пор, как приехала из районного центра и начала учиться в университете. Ильдана смотрела на сухонькую старушку в длинном ночном платье, мягких чувяках, похожую и непохожую на её покойную бабушку. Девушку постепенно охватывало незнакомое ей прежде мучительное чувство: она начинала осознавать утрату.

    – Ни булды, кызым? Әллә берәр начар хәбәр алдыңмы? (Что случилось, доченька? Плохое известие получила?[14]) – старушка убрала за спину седую косичку, бывшую когда-то толстой черной косой.

    – Дәү әнием үлде, Мәрьям апа. Гафу итегез, йокыгызны бүлдем (У меня бабушка умерла, Марьям апа. Извините, что разбудила), – ответила Ильдана и проскочила в свою комнату.

    Завтракать Ильдана не стала, быстро собралась и убежала в университет. Лекции слушала как сквозь тонкую стеклянную стену, хотя воспринимала почему-то чётче и яснее, чем обычно. Идти на обед со всей группой ей не хотелось. Ильдана вышла на свежий воздух и села на лавочку. Она не могла разобраться в своих чувствах, а стандартные утешения сокурсников вызывали у неё скорее раздражение. Никто не сказал ей тех слов, которые остановили бы калейдоскоп мыслей, чувств и вернули бы мир на место.

    На последнюю пару она не осталась, забыла попрощаться с подругами, вышла из университета и двинулась прямо по улице куда глаза глядят. Ильдану всё больше охватывало напряженно-отрешенное состояние, гнавшее её с одной улицы на другую, дальше и дальше. Она ходила по старой Казани, заглядывала в окна деревянных домов с потемневшими резными наличниками, останавливалась у обшарпанных подъездов пятиэтажных хрущёвок, оборачивалась вслед прохожим, как будто искала то, что сейчас ей было жизненно необходимо. Есть и пить она не хотела, усталости не чувствовала, ощущая иной голод.

    В какой-то момент она остановилась неподалеку от мечети и долго рассматривала невысокий стройный минарет, окольцованный ажурным балконом. Ей нравилось слегка приземистое белое здание с круглыми цветными окошками. Похожий на зеленую зефирину купол был приятен глазу. Ильдана сначала разглядывала мечеть через улицу, потом подошла ближе.

    Мимо неё двигались люди, из двери мечети выскакивали озабоченные парни в тюбетейках, внутрь заходили солидные мужчины и уважающие себя старики, в заднюю дверь – женщины в платках и длинных юбках.

    Из динамика на минарете послышалось покашливание, шуршание страниц, и Ильдана услышала: «Алла-аху акбар! Алла-аху акбар! Аллаху акбар-ул-Лаху акбар!»[15]. Старик-муадзин пел негромко, но Ильдану словно ударило волной – звуковой и какой-то ещё, определить она не могла.

    – Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаах! Ашхаду аль ля иляха илля-л-Лаах![16].

    Ильдана ощущала себя стоящей на пути потока, изливающегося с минарета.

    – Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лаах! Ашхаду анна Мухаммадар-расулю-л-Лаах![17].

    Поток проходил сквозь неё, оставляя тепло в груди и покалывание в кончиках пальцев.

    – Хаййя аляс-салях, Хаййя аляль-фалях!![18].

    Ильдана затопталась на месте, не решаясь войти в мечеть и не решаясь уйти.

    – Аллаху акбар-ул-Лаху акбар. Ля иляха илля-л-Лааах![19].

    С последним звуком девушка повернулась и вошла в лавку при мечети.

    Она не заметила пёстрого развала платков, шарфов и шалей, ярких и скромных платьев, вышитых жилетов, связок разноцветных четок и браслетов. Её рука сразу потянулась к аккуратному зеленому тому Корана. Ильдана задумчиво погладила обложку и тут же услышала:

    – Подождите, апа[20], подождите! – К ней из глубины лавки, путаясь в длинных юбках, пробирались две молоденькие продавщицы.

    – Вам, наверное, нельзя Коран трогать! – они подошли к Ильдане, встревоженно заглядывая в глаза: – Вы же тахарат, омовение, не совершали, вам нельзя Коран в руки брать!

    Ильдана замерла в растерянности, а девушки протягивали руки к книге, торопя и подталкивая к двери:

    – Извините, апа, сейчас намаз начинается, мы опоздать можем!

    Ильдана сунула им в руки Коран, выскочила из лавки и торопливо пошла прочь от мечети. Было ощущение, что её оттолкнули от источника, из которого она хотела напиться.

    Домой Ильдана пришла уже в темноте. Встревоженная хозяйка открыла дверь:

    – И-ии, балам, ни эшләп йөрисең! Ашамыйче, эчмиче... (Ну где же ты ходишь!! Не евши, не пивши...)

    Она помогла ей раздеться, потом повела обессиленную девушку в ванную.

    – Әйдәле, битеңне-кулыңны юале, югыйсә кем генә үзеңә карамагандыр, кем белән генә сөйләшмәгәнсеңдер (Давай-ка, руки-лицо сполосни, а то кто только на тебя не смотрел, с кем ты только не разговаривала).

    Потом на кухню:

    – Бер чынаяк чәй эчеп җибәрәле, әнә пәрәмәчләрдән авыз ит (Чашку чая выпей, перемячей[21] поешь).

    Ильдана выпила две чашки чаю, съела три горячих сочных перемяча и явственно почувствовала, как покидает её напряжение, просто вытекая из её тела, как поток.

    – Хаерле булсын, җиргә китсен, кешегә калмасын (Пусть к добру будет, пусть в землю уходит, к человеку не перейдёт), – одобрительно кивнула головой Марьям апа, оторвавшись на секунду от глубокой сковордки, в которой жарила очередную порцию перемячей.

    Ильдана хотела что-то сказать и заплакала.

    Ей было мучительно жалко и себя, и весь мир потому, что теперь в нём не будет бабушки, не будет её тихого разговора, её торопливой шаркающей походки и её ладони, гладящей Ильдану по голове. Она уже не наденет то нарядное национальное платье, которое Ильдана купила, но не успела ей привезти. Вспомнив о платье, Ильдана зарыдала еще горше. Марьям апа подсунула ей тастымал[22], приговаривая:

    – Монысы да хаерлегә булсын. Күз яшендә зарар юк (И это пусть к добру будет. В слезах вреда нет).

    Потом она увела девушку в комнату и как ребенка уложила в постель:

    – Йокыңны туйдырале. Бәлки әбиең төшеңә керер (Давай-ка, поспи. Может, бабушка тебе приснится).

    И Ильдана заснула.

    ...Спала она, как ни странно, крепко и утром вышла на кухню слегка смущенная, но с желанием поговорить. Марьям апа встретила её свежезаваренным чаем и блюдом разогретых в духовке перемячей и кабартма[23]. Поставила варенье, мёд, масло, налила себе чашку чая и села напротив.

    – Йокың тыныч булдымы, балам (Хорошо спала, дочка)? – хозяйка отхлебнула горячего чая и поставила чашку на блюдце.

    Ильдана кивнула, не отрываясь от перемяча.

    – Төшләреңдә нәрсә күрдең (А во сне что видела)?

    Ильдана отложила перемяч и подняла горящие глаза на аккуратную старушку в фартуке и платке, повязанном по-татарски.

    – Нәрсәдер күрдем (Что-то видела), апа, но дәү әниемне (бабушку) не видела, – сбиваясь на русский, взволнованно сказала она.

    Старушка устроилась поудобнее:

    – Әйдәле, сөйләп бирәле (Ну давай, рассказывай).

    – Мне снилось, что я иду по деревенской улице с мамой. Думаю, это была мама, хотя она какая-то не такая... Она там уже живет, и теперь я тоже присматриваю дом. Зима, ветер, метель, ночь. Ходили, ходили и нашли крытую улицу: по левую сторону дома, по правую сараи, и всё под крышей. Я думаю: вот где мне бы надо дом – ветра нет, тепло, уютно... Ощущение, что всё в моей жизни поменялось, но я нашла место, где мне будет хорошо... – Ильдана перевела дыхание и продолжила: – Несколько домов я там посмотрела, один понравился – хозяева его заново отделали, собираются то ли продавать, то ли отдавать. В тот момент, когда я этот дом осматривала, они сидели кружком, то ли перекусывали, то ли отдыхали. И так оглянулись на меня через плечо, не прерывая занятия, как будто приглашали...

    Ильдана, забыв вдохнуть, ждала, что скажет её хозяйка. А та, как ни в чем не бывало, прихлебывала чай. Потом махнула ладошкой:

    – Борчылма, хәлләре әйбәт икән (Не переживай, все у неё хорошо).

    – Так это не обо мне сон??

    – Синең белән дөнья бетәр дисеңме? – собеседница обмакнула кабартму в варенье. – Әбиең шулай сиңа хәбәр бирә (Думаешь, на тебе свет клином сошёлся? Это тебе твоя бабушка кое-что сообщила).

    – И это не моя мама там была?

    – Юк инде, исән-имин кеше анда буламени (Да нет же, что там живому человеку делать)?

    Ильдана помолчала, задумчиво дожёвывая остывший перемяч. Потом спросила, не заметив, что опять перешла на татарский:

    – Димәк, мин аның күзләре белән караган булып чыгаммыни? Марьям апа, ул бит инде үлде! (Так что же получается, я её глазами смотрела? Марьям апа, она ведь умерла!)

    – Үлсә ни? Тәне юкка чыкты, җаны исән (Ну и что, что умерла? Это тело её умерло, а душа жива).

    – Бармы соң ул җан? Кайда күреп була аны (А есть вообще эта душа? Где её можно увидеть)? – Ильдана неловко толкнула свою чашку, разлила чай и кинулась за тряпкой.

    – Мәчеткә кергәнең бармы соң (А в мечеть ходить не пробовала)?

    – Эчкә кермәдем (Я внутрь не заходила), – Ильдана пересказала своё вчерашнее приключение: – Я уж испугалась, что они меня проверять будут, знаю ли я молитвы и сколько раз в день умываюсь.

    – И-и, балам, алар язылган сүзләрне генә беләләр, Алла белән сөйләшмиләр (Деточка, они же знают только то, что в книгах написано, а с Аллахом они не разговаривают).

    – Язылган сүз – это Коран и сунна?

    – Мөхәммәт пәйгәмбәр акыллы кеше булган, ул Коръәнне хәзерге вакытта әйтеп торса, биш вакыт намаз һәм хаҗ урынына башка нәрсәләр уйлап чыгарыр иде әле (Пророк Мухаммад был умным человеком, если бы он Коран сейчас диктовал, в нём вместо пятикратного намаза и хаджа что-нибудь другое было бы).

    Ильдана торопливо припомнила всё, что знала о становлении ислама, о личности Муххаммада. Перед её глазами возникла разгоряченная толпа мужчин в бурнусах и чалмах на пыльной жаркой площади – и фигура человека в черной чалме и длинной белой одежде, который что-то им говорил.

    – Да... – сказала наконец Ильдана, просмотрев еще несколько картинок, возникших у неё в голове, – курайшиты-то веками были многобожниками и идолопоклонниками. Ему, Мухаммаду то есть, очень многое преодолевать и перестраивать пришлось. Не мог же он народу сказать: забудьте всё, что вы и ваши предки знали и делали раньше. С сегодняшнего дня не будет ни священников, ни обрядов, ни святых мест и предметов. Поклоняться никому не будем, зато каждый может сам в любом месте и в любое время обращаться к Аллаху Единому и Милосердному и получать ответ. Они бы не поняли, о чём он говорит.

    – Намаз да, хаҗ да шуңа күрә кертелгән – кешеләрне күнектерергә дип, – Марьям апа одобрительно посмотрела на Ильдану, – әммә безнең кеше, Алланы онытып, шул нәрсәләргә генә күнеккән. Намазга басмасаң, син динле кеше түгел, икән. Әйтерсең, намаздан башка Алла белән сөйләшеп булмый (И намаз, и хадж он ввел для того, чтобы люди привыкли. Ну, люди к этому привыкли, а Аллаха позабыли. Если ты намаз не читаешь, значит, ты и неверующий. Как будто с Аллахом без намаза говорить нельзя)?

    – Ну правильно, – комментировала Ильдана очередную картинку, возникающую словно на её личном мониторе, – все эти хиджабы и абайи нужны были для того, чтобы защититься от климата пустыни. Возбуждать в мужчинах низменные инстинкты можно и в парандже.

    – Коръәндә бөтен нәрсә әйтелгән, укый белергә генә кирәк. Әммә китапны ятлаган кеше мәгънәсен сизми. Мөселманнар христианнар шикелле сорыйлар Алланың барына ышанасыңмы, дип (В Коране всё сказано, только читать надо. Но тот, кто книгу наизусть учит, смысла не понимает. Мусульмане сейчас прямо как христиане спрашивают: «Ты в Аллаха веришь?»).

    – Веришь ли ты в Бога? А как?..

    – Балам, динле кеше: «Аллага ышанасыңмы», – дип сорый (Дочка, истинно верующий спрашивает: «Веришь ли ты Аллаху)?

    – Веришь ли ты Богу... – испытывая легкое потрясение, перевела Ильдана. Ей казалось, что калейдоскоп, в котором, как цветные осколки стекла, крутились её мысли и чувства, замер, сложившись в четкую мозаичную картину. В этой картине, как в не до конца собранном паззле, не хватало пока многих фрагментов, но Ильдана чувствовала, что она верит Богу, ощущает его присутствие во всем и знает, что Бог слышит её и ночью, и днём, и в трамвае, и в мечети, и отвечает на её молитвы событиями в окружающей её жизни – надо только понять.

    Марьям апа с ласковой усмешкой тронула её за руку, сказала:

    – Өстәлне җыештырале. Аннары университетыңа барып килерсең дә тагы әбиең турында сөйләшербез (Давай-ка, со стола убери. Потом сходишь в университет, и, может, ещё о твоей бабушке поговорим).

    В университет Ильдана не пошла, а отправилась бродить по городу. Но не как вчера – отчаянно отыскивая то, не зная что. Сегодня она с удовольствием рассматривала дома, заглядывала в лица прохожим. Стараясь удержать ощущение контакта, так ясно проявившееся у неё во время разговора с Марьям апой, предчувствие которого и заставляло её метаться в поисках. В ушах звучали слова, которые сказала на прощанье Марьям апа: «Не ликуй, Аллах не любит ликующих». Но она всё равно ликовала. Ликовала оттого, что перестала быть пылинкой, которая носится в бессмысленных жизненных вихрях, стала частью разумного упорядоченного мира, в котором будет только то, что пожелает Аллах, и не будет того, чего он не хочет. Оттого, что понимала: её бабушка прошла свой жизненный путь, и окончание его было наилучшим для неё, и наилучшим для окружающего мира. Оттого, что поняла – душа есть, и даже если тело умирает, душа живет. Она верила, что Аллах простит ей ликование.

    Ильдана пришла домой, помогла Марьям апе раскатать лапшу и сделать треугольники. К чаю она выставила на стол коробку талкыш кәләвә[24], которую они обе любили.

    – Син нишләп дәшмиче утрасың, сорауларың беттемени (А чего это ты молчишь, никак вопросы закончились)? – Марьям апа осторожно надкусила маленький нежный конус, рассыпающийся и тающий во рту.

    Ильдана растерянно молчала, вопросы то и дело возникали у неё в голове, но ещё до того, как она открывала рот, ответ становился ясен.

    – Марьям апа, откуда это всё... Кто мне отвечает?! – в смятении спросила, наконец, она.

    – Аллаң җавап бирә (Аллах тебе отвечает), – старушка невозмутимо разливала чай.

    – Но раньше этого не было! Это потому, что вы со мной поговорили?

    – Юкны сөйләмәле! – Марьям апа отставила чайник и посмотрела Ильдане в глаза: – Сәбәбе үзеңдә (Ерунду-то не говори! Причина в тебе самой).

    – Ну так вы же со мной говорили?

    – И-и, балам, алдымда бүтән кеше утырса, сүзләремне аңламас иде. Чын динле кешегә сөйләүчеләрнең кирәге юк (Деточка, да если б на твоем месте кто другой сидел, он бы даже не понял, о чем я тут толкую. А истинно верующий человек ни в чьих словах не нуждается).

    – Динле (верующий)? Но я же не верующая, в смысле, не мусульманка! Намаз не читаю...

    – Динең намазыңнан күренми, ул Алла белән сөйләшүдән күренә. Намазыңа бик теләсәң бас, намаз ул кайберләргә Алла белән сөйләшергә булыша. Бер сүзегез бар – «медицина»га охшаган (Верующий ты или нет, видно не по намазу, а по тому, можешь ли ты с Аллахом разговаривать. Хочется тебе намаз читать – читай на здоровье. Намаз некоторым как раз помогает с Аллахом говорить. Слово есть такое – на «медицину» похоже).

    – Медитация?

    – Әйе, шул. Ятларга кирәк әле (Вот-вот. Запомнить надо), – Марьям апа начала убирать со стола, и Ильдана кинулась помогать ей.

    Чуть позже, когда они перешли из кухни в комнату и сели – старушка в свое кресло, Ильдана на табуретку, – девушка спросила:

    – А где сейчас душа моей бабушки?

    – Ә?.. – старушка подняла голову от недовязанных шерстяных носков и повела глазом куда-то ближе к потолку, – әнә ич ул (А?.. Да вон она).

    – Кая (где)? Что вы видите, Марьям апа?

    Марьям апа, не прерывая вязания, спокойно ответила:

    – Әнә ак шарсыман бер нәрсә, күрмисеңмени (Она похожа на белый шар, неужели не видишь)?

    – Белый шар? Нет, не вижу.

    – Бөтенләй ул ак түгел инде, үтә күренмәле, төсләре дә бар бераз (Ну, не совсем он белый, полупрозрачный такой, и цвета в нем видны).

    – Он большой? Почему я его не вижу?..

    – Борчылма, балам, күрмәсәң күрмисең инде. – Старушка задумалась, потом сказала: – Карале, балам, шул фотосүрәтләрне ясый торган нәрсәңне китерәле (Успокойся, дочка, если не видишь – так уж и не увидишь. Слушай, принеси-ка ту штуку, которая фотоснимки делает).

    Ильдана кинулась за цифровым фотоаппаратом, который ей на днях одолжила подруга. Ильдана хотела съездить домой, поснимать семью и родные места, а пока тренировалась на своей хозяйке.

    Вернувшись в комнату, дрожащими руками включила, установила вспышку, режим:

    – Что снимать?..

    – Мондарак карале, – Марьям апа кивнула головой на дверь. – И-и, тәрәзәгә таба китте. Тиз йөриләр алар (Вот сюда смотри. Э-э, к окну полетела. Быстро они двигаются).

    Ильдана снимала дверь, и окно, и старушку в кресле, и всю комнату. Потом села на табурет рядом с креслом, переключила фотоаппарат в режим просмотра, и они стали вглядываться в снимки. Дверь с частью стены, просто дверь, стена и потолок, окно и потолок, просто окно...

    – Туктале, тукта! – Старушка толкнула её локтем в бок, – тегене күрсәтәле (Стой, стой! Вот тот мне покажи)!

    Ильдана вернула предыдущий снимок: стена и потолок...

    – Күрмисеңмени? И, миңгерәү! Монда кара! – Марьям апа ткнула пальцем в светлое пятно на потолке. – Аны бераз зурайтырга иде (Не видишь, что ли? Э-э, бестолковая! Вот сюда смотри! Его бы увеличить немного).

    Ильдана увеличила. Пятно превратилось в правильный круг с четкими слегка светящимися краями и концентрическими кольцами внутри.

    – Менә ул, җан. Адәм баласы күрми, ә бу машинкә күрә икән (Вот она, душа. Человек не видит, а машинка пожалуйста).

    Старушка снова вернулась к вязанию.

    Ильдана, оторвавшись от созерцания круга, продолжила просмотр отснятых кадров. Вот опять мелькнуло пятнышко, смазанное, как бы пойманная в движении небольшая сфера... Вот отчетливее и крупнее... На фоне тёмной двери, еще четче...

    – Син аңа дәшәле, бәлки ул сиңа үзен күрсәтер (А ты её попроси, может, она тебе покажется).

    Ильдана смахнула с глаз слезы, навела объектив на дверь шкафа и взмолилась про себя: «Дәү әни, если ты здесь, покажись, я хочу тебя увидеть! Приходи ко мне во сне, разговаривай со мной!..» Ильдана не замечала, что нажимает на кнопку спуска, пока Марьям апа не дернула её за юбку:

    – Җитәр инде, я (хватит уже)!

    Ильдана опустилась на табуретку и перевела дух. Потом они сидели голова к голове и просматривали снимки. Ильдана не верила своим глазам. На фоне шкафа был заснят большой, сантимертов пятнадцать диаметром, полупрозрачный круг. Хорошо были видны объёмные концентрические круги и переходы пастельных тонов: розоватого, голубоватого, зеленоватого. Чувствовалось, что это сфера, а не круг, угадывалась непонятная структура...

    – Она меня послушала? – потрясённо прошептала Ильдана.

    – Тыңламыйче – әбиең бит ул, – ответила Марьям апа, любуясь сферой. – Әбиең әйбәт кеше икән, җаны ямьле, төсләре дә әйбәт (Как не послушать – это же твоя бабушка. Хороший она человек, душа у неё красивая, и цвета хорошие).

    – А вы их видите?

    – И-и, күрмәсәм дә сизәм (Ну, если не вижу, так чувствую), – ответила старушка и вернулась к вязанию.

    ...Проснулась Ильдана с пониманием, что нет того и этого мира, что мир един и целостен. Просто люди чего-то не видят – как, например, не видит человеческий глаз ультрафиолетового излучения. Люди не чувствуют – или боятся почувствовать – невещественные связи между близкими людьми, прикосновение души к душе. Объявляют эти явления несуществующими или принадлежащими к «потустороннему миру».

    Она лежала с закрытыми глазами, пытаясь уловить, здесь ли вчерашняя сфера. Наконец она улыбнулась и открыла глаза: «Көнең хаерле булсын, дәү әни (Доброго тебе дня, бабушка)».

    За завтраком они с Марьям апой молчали, только переглядывались с улыбкой.

    Перед уходом Ильдана положила в сумку головной платок, пояснив Марьям апе: «После лекций зайду в мечеть. Мне кажется, бабушке будет приятно». А на следующий день уехала домой, в районный центр: «Через пару дней вернусь, как раз к сессии успею. Надо поговорить с мамой. Спасибо вам, Марьям апа».

    Дома она нашла заплаканную маму, подавленных отца и брата. Торопливо раздав кучтәнәчи[25], она увела маму в спальню и плотно прикрыла дверь.

    Примерно через час Ильдана, оставив дома озадаченных отца и брата, помахав рукой переставшей плакать маме, пошла на кладбище.

    Ильдана шла по знакомым с детства улицам тихого городка и смотрела на них другими глазами. Она знала, что здесь, как и везде в нашем едином мире, существует то, что вечно озабоченные люди не видят и не чувствуют.

    Обычно люди считают, что важнее решать сегодняшние материальные проблемы, а если вдруг останутся силы и желание – задуматься о бытовых проблемах завтрашнего дня. Они считают, что разговоры о душе, тонких материях и прочая философия нормальному человеку не нужны, ему семью кормить надо.

    Ильдана шла и улыбалась своим мыслям. Ведь эти «нормальные люди», каждый в свое время, становятся зеленоватой или розоватой полупрозрачной сферой и пытаются установить контакт со своими пока незрячими родственниками и знакомыми.

    Ильдана поправила сумку на плече и открыла калитку кладбища.

    Шла по заросшей осокой и чистотелом тропинке, кивая знакомым именам на надгробиях. Свежий холмик отыскала быстро. Вздохнула, села на скамеечку рядом.

    Наступил вечер третьего дня – с тех пор, как Ильдана увидела другую сторону мира. Она не могла представить себе, сколько у мира сторон, но хотя бы знала, что они существуют. Она была благодарна Аллаху за то, как складывается её жизнь, и знала, что всё будет так, как Он хочет. Она будет стараться – с Его помощью – открывать людям глаза на другие стороны мира, и дәү әни ей поможет.

    Ильдана утвердительно кивнула головой, завершая диалог, вынула фотоаппарат и сделала несколько снимков. Улыбаясь, посмотрела на экран. Можно даже не увеличивать.

    Надо будет показать маме.


    ВИНЕЦКИЙ Ян Борисович

    Родился 10 марта 1912 года в Запорожье.

    Участник антифашистской войны в Испании

    в1936-39 годах.

    С 1948 года жил в Казани. Работал заведующим отделом литературы и искусства редакции газеты «Советская Татария.

    Автор книг: «Небо родины» (1945);

    «Верность» (1948);

    «Человек идет в гору» (1954);

    «Мадридская повесть» (1956);

    «Отчий дом» (1958);

    «Тот, кто верит» (1963):

    «Истоки» (1972)

    Умер (???) 1986 года


    По ту сторону

    1

    Все здесь граничило и спорило в контрастах. Север Испании и юг Франции. Пронзительный ветер горных вершин и густой, как масло, туман долины. Стонущие разрывы снарядов и тишина неторопливой жизни. По ту сторону Пиренеев багровые птицы метались меж багровых облаков.

    Ирэн давно присмотрела виллу в Пор Вандр. Она стояла на берегу залива у подножья гор, которые вздымались смелой крутизной, образуя синеватую, в легкой дымке марева, стену. Какая-то недостоверно белая, мягких очертаний, вилла походила на лебедя, пьющего из моря. Она стоила неслыханно дорого, но Ирэн не переставала говорить о ней. Шарль рисовал их будущее в самых романтических тонах. Она неизменно отвечала: «Вот если бы ты купил виллу...»

    Синие глаза ее меж двух спадающих потоков золотых волос глядели простодушно-мечтательно. Шарль вовсе не считал это прихотью. Ирэн думала о своем очаге, который должен быть красив, как сама юность. С того вечера, когда он грустно пошутил, что вилла достанется ему вместе с генеральскими погонами, ничего, казалось, не изменилось в их отношениях. И все же он приметил внутреннюю невнимательность к нему, что ли, или малую долю чувства превосходства.

    Ирэн была дочерью русского белоэмигранта генерала

    Морозова. Она сократила фамилию на французский лад и стала Ирэн Моро. Чем прельстила она Шарля? Он не знал. Кажется, никто из любящих не знает этого. Просто ему было хорошо с ней, как хорошо дышать или любоваться морем.

    Однажды лейтенант Жак Фражон, приветливый, хотя, кажется, слишком разбитной малый, протянул Шарлю газету. Тот прочел отчеркнутое синим карандашом: «...Правительство испанской республики приглашает военных летчиков Франции принять участие в подавлении мятежа. Оплата в месяц—тридцать пять тысяч песет».

    — Вилла...— произнес Шарль растерянно и счастливо. Жак услышал.

    — Что? Вилла? Конечно! Два месяца и — получай виллу, а мне — магазин дамского платья. Не веришь? Как хочешь, я подам в отставку и открою дело. Меняются моды, из девочек вырастают дамы... превосходная конъюнктура!

    Они поехали в Испанию. Шарль не успел даже проститься с Ирэн, она гостила в Тулузе. «Это даже лучше. Вот будет сюрприз!»

    Поначалу Шарль и Жак летали бомбить дороги: Толедо — Мадрид и Эстремадура — Мадрид. По ним тянулись наступающие колонны мятежников. Ночами бомбардировали Арагон, Сарагосу и Наварру. То была честная работа, и Шарль выполнял ее с той мерой добросовестности, с какой он работал всегда.

    На пятый день Жак сказал ему:

    — Послушай, Шарль, не кажется ли тебе, что ты можешь так и не увидеть своей виллы?

    — Ты имеешь в виду, что нас могут...

    — Да!

    — Что ж, работу надо делать честно.

    Жак помолчал, потом оказал, сердито поглядев:

    — Ты как хочешь. А я буду... не долетая до цели...

    — Опомнись, Жак! Нехорошо, право.

    Шарль побелел, у него дрожали губы. А Жак распалился еще больше.

    — Одни сумасшедшие испанцы дерутся с другими сумасшедшими испанцами, а мы еще задаемся какими-то нравственными вопросами! В конце концов, мы живем по ту сторону Пиренеев...

    На другой дань Шарль и Жак сбросили бомбы в горы.

    И на третий. И так десять дней подряд. Шарль был мрачен. За ужином не смотрел на людей.

    — Ведь обманываем мы испанцев,— ворчал он. Но Жак обрывал его:

    — А война и есть самая большая подлость!

    К концу месяца из штаба приехал испанский майор.

    — С завтрашнего дня будете летать вместе с русскими.

    Жак вспыхнул:

    — Не доверяете? С коммунистами не полетим!

    — Почему?—удивился майор.

    — По политическим соображениям!

    — Я полечу,— быстро сказал Шарль.— Тут не политика. Тут работа.

    Ему стало вдруг легко, будто сбросил с души камень. А Жак получил свои тридцать пять тысяч и уехал в Париж. Еще через месяц вызвали Шарля в штаб. Испанский майор сказал:

    — Закончился ваш контракт. Получите семьдесят тысяч.

    — Сеньор команданте,—промолвил Шарль тоскливо.— Можно просить вас... продлить контракт на месяц с тем, чтобы я... летал без оплаты?

    — Будем рады. Но почему без оплаты?

    Нет, Шарль не мог сказать. Такого мужества у него не было. Майор поглядел на него, подумал и произнес:

    — Хорошо. Летайте!

    Через некоторое время Шарль получил восемь писем сразу. Оказывается, в сумятице боев без передышки нелегко было почте найти летчика Шарля Гийона. Ирэн писала: «Что ты наделал, Шарль! Я никогда бы не поверила, что человек, которого я люблю, так безнадежно глуп. Приехал Жак и все рассказал. Я не нахожу себе места. Я мелкая и подлая тварь! Я одна виновата. Я натолкнула тебя на сумасбродную мысль заработать на виллу. Пропади она пропадом!.. Ты погибнешь, Шарль! Заклинаю тебя: возвращайся! Я не сплю ни одной ночи...»


    2

    Шел третий месяц. Под Гвадалахрой Шарля тяжело ранили в грудь. Немеющими губами он передал в эфир по-французски:

    — Подбит. Выбрасываюсь северо-восточнее Гва...

    Его подобрали республиканцы. В мадридском госпитале врачи осмотрели. В легких сидели осколки. Достали все, что могли извлечь. Два осколка оставили.

    Наступила короткая кастильская зима. Со Сиерры Гвадаррамы срывались стылые потоки ветра, а нестерпимая синь неба удивляла своей неуместной бутафорской яркостью. О чем думал Шарль в эти месяцы боли и тоски? О многом. О положении на центральном фронте и о фашистах в Университетском городке, до которого можно добраться трамваем. И конечно, об Ирэн. Его всегда мучила ревность, но теперь пачка писем Ирэн убеждала, что она любила его...

    Он улыбался пронзительной сини неба. Чем-то она напоминала смелые и усмешливые глаза Ирэн, и рыжие облака, подсвеченные солнцем, походили на ее волосы.

    Выписали Шарля из госпиталя поздней весной. Он получил семьдесят тысяч испанских песет, обменял их на франки и вернулся домой. Во Франции он купил виллу на самом берегу Лионского залива и женился на Ирэн Моро.

    Ночами по ту сторону Пиренеев гремели орудия. Где-то лилась кровь. А здесь звенели цикады. Ветер доносил влажность морской зыби, тонкие запахи нарциссов и гиацинтов.

    Было уже за полночь, когда Шарль услышал лай. Он накинул халат, взял фонарик и вышел в сад. Неизвестный лежал на земле. Дуг положил лапы на его грудь. Шарль отогнал пса.

    — Я скатился оттуда,— сказал человек по-испански и показал на вершины гор.— За мной гнались. Ранили...

    Шарль колебался недолго. Очень недолго. Он разбудил отца Ирэн и вместе с ним перенес испанца в подвал.


    3

    Европа оглохла от войны, нахлынувшей внезапно, как обвал. Газеты кричали о неприступности «Линии Мажино», о французских парашютистах, наводящих ужас на германскую пехоту. Но действительность оказалась совсем не похожей на газетный трезвон.

    — Ты знаешь новость?—(Воскликнул Жак, взбегая по крутой лестнице виллы.— В Париж вступили немцы! Война приобретает для нас трагический характер.

    Еще через неделю немцы появились в Пор Вандр.

    Гестаповец в черном мундире с изображением черепа и скрещенных костей на рукаве прошелся по комнатам и остановился в гостиной.

    — Здесь будет жить генерал Бюллер!—объявил он.

    «Завоеватели... Что с ними сделаешь!»—думал Шарль.

    Наутро его вызвали к генералу.

    — Садитесь, мсье. Вы летчик в прошлом? Так. Будете летать с германскими пилотами...

    Я ушел из французской армии по состоянию здоровья.

    Генерал спросил громче и уже совсем зловеще:

    — В армии испанских коммунистов вы не воевали?

    — Я не знаю такой. Была армия испанской республики. Мне платили, и я работал... Вот и все.

    Его мучило удушье от волнения.

    Ваш друг Жак Фражон нам рассказал, что он отказался, а вы стали летать с русскими. Это правда?

    Какого цвета предательство? Должно быть, черного, потому что вдруг стало темно и душно, и море бросило в раскрытое окно горсть острых, как стекло, брызг...


    4

    Во дворе виллы и в саду жили солдаты. Близилась зима и над морем бешено ревел норд-ост. Солдаты пилили груши и жгли костры. Ирэн плакала, но терпеливо сносила все: слава богу, Бюллер не тронул Шарля. Может быть, все обойдется...

    Отец Ирэн продолжал приносить испанцу пищу. Жак часто появлялся то в саду, то во дворе виллы. Он что-то высматривал, что-то беспокоило его.

    — Знаешь, Ирэн, я придумал план спасения виллы. Я куплю ее у немцев. А то Шарль на подозрении...

    Ирэн терпела и это. Испанец выздоравливал, и отец Ирэн с Шарлем думали над тем, как переправить его в безопасное место...

    Он все-таки выследил отца Ирэн, бестия Жак! Вечером два солдата спустились в подвал. Они открыли пальбу из автоматов, потом нашли испанца с простреленной грудью.

    Генерал Бюллер был толст, вежлив и вкрадчиво внимателен. Холодные серые глаза выдавали секрет его характера: за внешней снисходительностью скрывался другой Бюллер — постоянно настороженный, цепкий и жестокий.

    — Генерал Морозов,— сказал он отцу Ирэн.— Очень сожалею, но я должен... отправить вас и вашего зятя в Париж. События вчерашнего вечера уличают вас обоих в преступлении.

    — Я оказывал помощь раненому человеку...

    — Не человеку, а коммунисту,— мягко поправил Бюллер.

    — Для меня он прежде всего человек,— заметил старик. Бюллер 'наклонил голову и голос его стал еще вкрадчивей:

    — Между прочим, генерал, вас из России выдворили они, коммунисты. Не так ли?

    — Это другой разговор. Мне тоже двадцать лет казалось, что это сделали большевики. Потом я понял. Меня из России вытолкнул пинком в зад сам русский народ.

    Бюллер посадил в свою машину отца Ирэн и Шарля. Они поняли: это конец. И все-таки они одобрили Бюллера, не прибегнувшего к помощи солдат — Ирэн пока не догадается об истинной трагедии.

    Ирэн подбежала к автомобилю, распахнула дверцу, за которой сидел Бюллер.

    — Куда вы их увозите? Куда?!

    — Фрау Ирэн, мы едем в Париж. Мне удастся все уладить.

    Старик Морозов открыл дверцу машины у заднего сиденья.

    — Дай я тебя поцелую и иди домой.

    — Все будет хорошо,— через силу улыбнулся Шарль и поцеловал ее в дрожавшие губы.

    Сердце захлестнула щемящая боль. Ирэн хотела что— то сказать, но машина рванулась с места и укатила. Через две улицы Бюллер передал своих спутников отряду гестапо.


    5

    Рождество было жестоким и беспощадным, как возмездие. Да, да... Ирэн думала о счастье, о своем гнезде. Разве это грех? Или то, что она не думала о приближении урагана?..

    Ирэн вспомнила, как Шарль говорил ей: «Каждый день я вижу тебя иной, неожиданной, и это помогает мне совершать интересные открытия. Ты всегда неожиданна, Ирэн, и в этом главная прелесть твоя!»

    «Всегда неожиданна...» — раздумчиво повторяла Ирэн. Почему она вспомнила об этом сейчас, в новогоднюю ночь?..

    Она услышала осторожные шаги. Кто-то постучал.

    — Войдите! — проговорила она сдавленно.

    Вошел генерал Бюллер.

    — Фрау Ирэн, я пришел пригласить вас к новогоднему столу. Я понимаю, вас гнетет участь супруга и отца. Но что делать, фрау Ирэн! В конце концов, они сами выбрали свою судьбу.

    Круглое лицо Бюллера, напудренное и самодовольное, на котором отливали холодной сталью глаза, пугало Ирэн, и она впервые с ужасом обреченной ощутила свою беззащитность.

    — Я больна,— промолвила она.— Посмотрите, как горит лоб.— Она взяла его руку и приложила ко лбу. Это была попытка самозащиты. Столь же отчаянная, сколь и нелепая.

    Он понял по-своему. Он обнял ее.

    — Оставьте меня, прошу вас. Я еле держусь на ногах.

    Генерал не отпускал. Он поцеловал ее в шею. Ирэн задохнулась: «Боже, что делать? Кричать? Звать на помощь? Кого звать?!.»

    — Пойдемте!— сказала она вдруг решительно.— Может быть, рюмка вина и впрямь поможет мне...

    — Вы умница, фрау Ирэн!

    В гостиной была голубоватая полутьма. Горели лишь лампочки на елке, затененные ветвями. Смутно белели погоны офицеров, шеи и плечи женщин. Бюллер смеялся, поминутно ловил руки Ирэн. Она через силу улыбалась...

    Ирэн слышала голос Шарля: «Нельзя быть по ту сторону. Я это понял еще в Испании. Иди навстречу злу и бей его!»

    Все, что происходило вокруг, напоминало Ирэн дурной сон, который должен скоро кончиться. Но она знала: скоро кончаются одни лишь сны. Говорил Бюллер:

    — Мы завоевали Францию оружием войны, французские женщины завоевали нас, победителей, оружием любви!

    — Браво! Браво!—кричали за столом. Кто-то уронил бокал, и звон разбитого стекла прозвучал как приглушенный стон.

    Ветер с моря швырял в окна холодные капли. Каштаны тихо царапали стекла черными ветками, словно будили память Ирэн. Да, да, каштаны... Отец говаривал:

    — Каштаны — это Франция, как березы — Россия. Ты знаешь ее лишь по книгам. Не отчаивайся, Ирушка. Я тоже не знаю ее, теперешнюю. Но одно мы знать обязаны: Франция — прекрасна, а Россия прекрасней во сто крат!

    Инженер по фортификациям, он все годы, сколько помнила Ирэн, тяготился эмиграцией и говорил, что, вернись молодость, он поехал бы домой и самой тяжкой работой искупал грехи...

    Бюллера вызвали к телефону.

    — Из Парижа ... — услышала она обрывок фразы адъютанта.

    «Теперь или...» — подумала Ирэн и почувствовала, как задрожали колени. Неожиданно она услышала свое имя. Она повернула голову и увидала Жака. Страх сдавил ее грудь. «Этот будет следовать за мной неотступно».

    Она поднялась и быстро пошла к двери, которая вела в оранжерею. Жак догнал ее.

    — Ирэн, я ревную тебя к Бюллеру. Послушай...— Она шла, не оборачиваясь и не откликаясь. В тесноте кадок с тоненькими деревцами, ящиков с белыми мохнатыми хризантемами, алыми гвоздиками и высокими, немного печальными тюльпанами Ирэн что-то искала и не оглянулась даже тогда, когда Жак жарко задышал сзади. Потом она вдруг повернулась, обняла Жака.

    — Я знал, что это случится,— шептал он,— я все сделал, чтобы ты стала моей...

    Она молчала. Ее пальцы лежали на его груди. Чуткие и нервные, они слышали стук его сердца...

    Ирэн скрипнула зубами. Ударила садовым ножом. В сердце. Жак опустился на пол без стона. Она быстро прошла к двери, заперла ее. Отворила кладовую и повалила бидон. Пол пропитывался керосином. Цветы пропитывались керосином. Чиркнула спичка. Розовато-синие змейки пламени заскользили меж ящиками...

    Ирэн спустилась по запасной винтовой лестнице в сад. С моря гнал волны холодный норд-вест. Высоко взлетали пожухлые листья и падали безмолвно и безропотно, как тени...

    Послышались тяжелые шаги. Ирэн обмерла: «За мной!»

    — Фрау Ирэн? Мы думали, кто-то чужой...

    Солдаты засмеялись и повернули обратно. Ирэн стремительно прошла в дальний конец сада и растворилась в ночи...

    Темно и тихо по ту сторону Пиренеев. Густая мгла висит над Испанией. А здесь, в Пор Вандр, гудит огонь, и багровые птицы летают средь багровых облаков...


    ВОРОНИН Александр Геннадьевич

    Родился 29 декабря 1958 года в Куйбышеве.

    С 1975 года живет в Казани. Окончил театральное училище, работал актером в Тюзе. С 1981 по 1986 года учился в Литературном институте имени А.М.Горького в Москве.

    Преподает в театральном училище. С 1992 года работает в журналистике. Заместитель главного редактора журнала «Аргамак».

    Автор 20 пьес, две из них вошли в сборник «Монарх-монах» (2008), а также трех книг прозы –

    «Драма диасизма» (2008);

    «Ясновидящая» (2011);

    «Невидимки» (2011).


    Лес Бианки
    (отрывок)

    Мы сдружились на первом курсе, и даже не в первый день занятий, а тремя днями раньше, когда нас всех – будущих первокурсников – обязали участвовать в массовках Дня города. Судьба свела нас в чреве гигантской рыбы, которую Анька, Пуфик и я должны были нести перед трибуной. Причем наша рыба должна была идти не по прямой, а петлять и вилять хвостом. Хвостом виляла я, Анька шла впереди и смотрела в прорезь рыбьего рта, а Пуфик оказался между нами – именно на его широких плечах лежала основная тяжесть рыбьего каркаса.

    От согласованности наших действий зависело, будут ли движения нашей белуги похожи на то, как плавает рыба в воде. Поэтому пришлось тренироваться. И радоваться, что наше участие в городских торжествах ограничилось лишь этой короткой проходкой в праздничной процессии.

    В процессе репетиций случился маленький инцидент: Пуфик несколько раз неуклюже ткнулся Аньке в зад. Поскольку руки у него были заняты рыбьими костями – понятно, чем ткнулся. Анька в перерыве заметила ему, что эта поза ее не слишком вдохновляет, а он вместо того, чтобы извиниться, стал уверять, дескать, она может не беспокоиться, девушки его не волнуют... В общем, намекнул на свою нетрадиционную ориентацию. Меня от такого признания передернуло, а Анька засмеялась и заявила, что теперь спокойна за свою честь и согласна взять Пуфика в подружки.

    Вот и Пуфиком она его прозвала, потому что под тяжестью рыбьего каркаса тот отдувался и пыхтел точно, как медвежонок в знаменитом мультике. И фамилия оказалась подходящая – Винников. И звали по паспорту Михаилом. Впрочем, он предпочитал, чтобы друзья звали его Майклом. Он любил не только песни Джексона, но и копировал весьма похоже танцевальные па поп-короля. Только комплекцией на кумира не походил, наоборот, был полноват, мягок, толстогуб. Вот уж точно – Пуфик.

    День города мы решили отметить, как только освободимся от ненавистной рыбины. Прошли в колонне, сдали реквизит устроителям праздника и отправились гулять по городу. А вечером Анька повезла нас к себе на дачу. Их садовое общество находилось на берегу реки Шексны, так что нам очень хорошо был виден праздничный фейерверк, украсивший вечернее небо над городом Волоков.

    К ночи стало прохладно, и Анька предложила истопить баню. Ведь Пуфика можно смело брать с собой, не опасаясь за девичью честь... Я пыталась отказаться, и Анька сразу меня разоблачила. Да, я была девственна, но почему этого нужно стесняться?

    Аньку мои откровения привели в восторг, она заявила, что сразу так и подумала. Но не стала меня убеждать, что ранний сексуальный опыт так уж необходим. Каждый должен сам решать свои личные проблемы. В общем, в баню они меня затащили, причем Пуфик на деле доказал, что молодые голые девушки его не возбуждают совершенно.

    Надо мной Анька сразу взяла шефство, так как я плохо знала город. И стала водить по ночным клубам, причем Пуфик часто навязывался к нам в компанию. Она платила за всех, ведь ее отец был бизнесменом – и единственной дочери ни в чем не отказывал. А нам, приезжим, загульная жизнь была не по карману.

    Как и полагалось студентам-первокурсникам, до сессии жили мы весело. Тем более, будущая профессия обязывала – в институте культуры мы учились на режиссеров массовых представлений. Честно говоря, я в тайне мечтала стать актрисой, но в Москве в театральные вузы сразу срезалась, поэтому и выбрала этот заштатный «кулёк». Анька же благодаря папиным возможностям вполне могла учиться за границей, однако предпочла остаться дома в своем «вонючем Волокове». Она одна на курсе совершенно искренне говорила, что мечтает стать культорганизатором, создателем грандиозных шоу, ярких медийных проектов. А для этого не грех и в чреве рыбы пройтись по главной площади – надо набираться опыта, начиная с участия в массовках.

    Наша троица многих на курсе раздражала, конечно, про нас всякую чушь плели. Насчет нетрадиционной ориентации Анька сразу заявила во всеуслышанье – да, мы относимся к меньшинствам, но по башке «большинству» настучим, если кто только подумает или что про нас скажет. Пуфик явно был ободрен таким заступничеством, но мне очень не понравилось, что и меня записали в «неформалки». Анька меня успокоила: моя девственность будет в полной безопасности, если я стану выдавать себя за асексуалку. Просто для прикола. Мол, добровольный отказ от секса – и никаких добрачных связей.

    Себя же она объявила бисексуалкой. И с тех пор взяла себе имя Бианка. Даже на экзамен по мастерству актера выбрала себе отрывок из шекспировского «Отелло», где играла куртизанку Бианку. Пуфик был ее лейтенантом Кассио, а мне досталась роль Дездемоны. Впрочем, сомневаюсь, что я с ней справилась.

    Наверное, мы так быстро сдружились еще и потому, что были уж очень друг на друга не похожи. Увалень Пуфик с его вычурными манерами, простоватая и грубая Анька... Про себя ничего говорить не стану, скажу только, что меня вряд ли назовешь яркой и юркой. Возможно, мы в чем-то дополняли друг друга, а может, нам просто было втроем весело и легко.

    Ржали мы по любому поводу. А чаще без всякого повода. Однажды Конь, наш староста курса, неосторожно высказался:

    — Вам только палец покажи...

    И Анька тут же ему показала. Средний. Весь курс расхохотался! Помимо общеизвестного (по американским фильмам) смысла тот жест, добавлю, был хорошо понятен однокурсникам: Мишка Конов давно добивался Анькиного расположения. И безуспешно.

    2

    Студенческие годы пролетели, словно песня! А когда пришла пора после института определяться с выбором дальнейшего пути, мы уже знали, что работы для выпускников «кулька» в нынешней России нет. Клубы и дома культуры превратились в торжища. А в оставшихся работали лишь платные кружки. Так что организаторам массовых праздников делать в храмах культуры было нечего. И мы пошли устраиваться, кто куда может.

    Я поехала в Казань, где после пожара в тюзе труппа осталась без главного режиссера. Меня приняли на работу актрисой, поскольку в труппе появились вакансии, хотя честно предупредили, что в обозримом будущем работы может и не быть. Так я стала «артисткой погорелого театра». Мы играли сказки по детсадам, изредка давали вечерние спектакли во дворцах культуры – и верили, что когда-нибудь наши скитания закончатся. И терпение наше было вознаграждено – прекрасное старинное здание бывшего Купеческого собрания, расположенное на улице, носившей имя великого русского драматурга Островского, наконец, отреставрировали. Жаль, что наш художественный руководитель, народный артист Владимир Аронович этого мига не дождался – умер накануне торжеств...

    На открытие театра ко мне приехала Анка-Бианка. И сделала поистине королевский подарок: купила в старой хрущевке раздолбанную двушку. Квартиру она оформила на себя, поскольку я категорически отказалась принимать такие фантастические дары. Но друзьям по театру этих тонкостей объяснять не стала. Своя квартира в центре города – это же сказка! Я устала жить без постоянной прописки, в конце концов, хотелось просто прикрепиться к поликлинике.

    По такому случаю, мы закатили грандиозное новоселье. Приглашенные друзья-актеры были от моей волоковской подружки в восторге. Если бы не ложка дегтя... Одна наша старая дева рассказала анекдотик про нетрадиционные отношения, явно намекая на нас с Бианкой. Та, как всегда, за словом в карман не полезла:

    — А что вы имеете против меньшинств? Или у вас есть своя формула любви? Поделитесь, пожалуйста! Нету... По-моему, главное в жизни – любить! А кто кого и как любит – дело сугубо личное, я не хочу рыться в чужом нижнем белье. Если вас никто не любит – заведите хотя бы котенка. Впрочем, тогда вас обвинят в зоофильстве.

    Когда все разошлись, я пыталась объяснить Бианке, что напрасно она так сказала. Мне ведь с этими людьми жить... Что теперь про меня подумают?

    — А что подумают, – удивилась Анка. – Скажут, мы с тобой любим друг друга! Так я тебя действительно люблю. И не собираюсь всем и каждому объяснять, что люблю не в том смысле, в каком им очень хотелось бы представить... Или ты меня не любишь?

    Ну конечно я любила эту дурочку! В самом деле, так ли обязательно всем все надо объяснять? Мы легли с Бианкой в одну кровать. Потому что другой не было. И она принялась выкладывать волоковские новости.

    Наш Пуфик после института поехал в Питер, пообтерся в северной столице, обзавелся знакомствами. И как-то раз, вернувшись в Волоков, сразу двинул в мэрию. Подал официальное прошение на разрешение провести в нашем захолустном городишке не абы что — гей-парад. Местные чиновники чуть с дуба не рухнули. Кому-то вздумалось донести бумагу до мэра – и «Сам» такой гей-парад своим подчиненным устроил! Но раз отказ надо было официально обосновать, решили Пуфику в принципе не отказывать. Лишь предложили провести «указанное выше мероприятие» где-нибудь подальше от центра города. Например, на улице Лесозаготовителей.

    А улица та проходила мимо Бианкиного садового общества и вела к забытому всеми лесхозу. В общем, край географии. На той заброшенной улице заселенным остался единственный дом, в нем доживала свой век одинокая старуха Россихина.

    Тогда за Пуфика вступилась Бианка. Добилась, чтобы в мэрии выдали официальное разрешение провести гей-парад возле дома гражданки Россихиной. А потом написала в своем блоге, что собирается разбить на окраине Волокова летний лагерь для всевозможных меньшинств. И представила официальное разрешение. Та инфа в интернете привлекла внимание: из Европы к Бианке засобирались в гости свыше ста общественниц – феминисток, нимфоманок и прочих неформалок.

    Дело запахло тухлым скандалом. На зачинщицу – под надуманным предлогом – завели дело, взяли подписку о невыезде... И это самое время подруга уехала ко мне на открытие театра! Понятное дело, ее хватились, объявили чуть ли не в международный розыск. И арестовали прямо на перроне, как только Бианка вышла в Москве на Казанский вокзал.

    Об этом я узнала из нашей интернет-переписки, благо, Бианка забыла у меня ноутбук. И велела оставить его себе.

    Папа-предприниматель предлагал любой залог, только бы вызволить любимую дочку из каталажки. Напрасно ему отказали. Честного тихого бизнесмена вынудили бодаться за правду – и в одночасье из лояльной «дойной коровы», готовой отстегнуть бабки на любое мероприятие мэрии, тот превратился в неподкупного борца за свободу. Как результат: владелец предприятий по производству металлочерепицы Антон Базанов решил податься в депутаты от Черепецкого металлургического комбината. С первого захода документы у него не приняли, но тем лишь раззадорили. Точнее говоря, уже не было пути назад. Папа Бианки выдвинул свою кандидатуру на выборы волоковского мэра. Его дочь, оправданная по всем статьям, ставшая популярной благодаря своей «Россихинской затее», активно впряглась в предвыборную кампанию – и обеспечила ему убедительную победу. Подробности Бианка обещала рассказать при личной встрече. И заставила дать пионерскую клятву, что в отпуск я обязательно приеду к ней.

    3

    Отпуск артистов, у которых суббота и воскресенье всегда рабочие, набегает почти два месяца. К Бианке я приехала чуть ли не на все лето. Ничего нового в городе моей юности не увидала: все те же пыльные улицы и унылые лица прохожих, только стены деревянных купеческих особняков еще больше почернели от времени.

    Но за городом меня ждала масса открытий. И виновницей их была моя Бианка! После выборов отец-городничий передал дочери свои фирмы, поскольку не мог по закону совмещать пост с бизнесом. Так Анна Антоновна Базанова стала предпринимателем, и вопреки ожиданиям многих, не только не разбазарила нажитое родителем, но и приумножила! Помимо металлочерепицы она стала развивать турбизнес — и не только тривиальный вывоз наших дур на турецкие курорты, но и везла европейцев к нам. Поначалу те довольствовались осмотром достопримечательностей Москвы и Санкт-Петербурга. Но Бианка решила предложить интуристам новый турпродукт. Экзотическое «блюдо», жареное, с перчиком. В духе Пуфика.

    Заброшенное лесозаготовительное предприятие стояло на самом берегу Шексны, от забытого с советских времен лесхоза остался целым лишь грузовой причал, где некогда валили на баржи товарный лес. Все это заросло уже не просто кустарниками, а молодым лесом. Бианка выкупила за копейки разбитое корыто лесхоза, и на месте полуразвалившихся заводских корпусов с выбитыми стеклами стала строить «город голубой мечты». Судоходная прорезь возле причала позволяла швартоваться судам любого водоизмещения. Пассажирские теплоходы раньше не то что в Волокове, но и в Череповце крайне редко останавливались. Анна Базанова договорилась с питерскими компаньонами – и белоснежные лайнеры с интуристами теперь делали «зеленую стоянку» возле хибары старухи Россихиной! Разумеется, пассажиров высаживали на берег лишь на часок, предлагали отведать череповецких чебуреков и «россихинских расстегаев». А вокруг, на полянке, выстроились разноцветные шатры мастеров народных промыслов, там продавались рюмки из Гусь-Хрустального, деревянные ложки из Хохломы, шкатулки и матрешки из Палеха... Под закуску гостям предлагали песни в исполнении местных («кульковских») вокалистов, приглашали в хоровод студенток-хореографов. В общем, заброшенный заволокский завод стал похож на бразильский карнавал.

    Бианка поселила меня на улице Лесозаготовителей, в доме старухи Россихиной, который выкупила у хозяйки. Конечно, бабка продолжала жить в своем доме, в закутке за огромной русской печкой. С новыми жильцами в доме появилось электричество, своя водяная скважина и даже новая крыша из металлочерепицы. К тому же бабке теперь не надо было оплачивать земельные налоги и коммунальные услуги.

    А бабка, надо сказать, нам досталась боевая. Худющая и длинная, с совершенно прямой спиной, она весь день ходила по дому, разговаривая сама с собой. Но чаще говорила со старым котом, который один ее понимал. Однажды прислушавшись к беспрестанному бормотанью, я разобрала, что та объясняет Ваське, почему не собирается его кормить. «Пенсии не хватит фрискисами тебя закармливать, – ворчала Россихина, – легче тебя убить, чем прокормить. Вон во дворе дичи полно: птички летают, мыши в огороде бегают – иди охоться, добывай себе пропитание».

    Самое удивительное, через пять минут я увидала, как кот медленно крадется по забору, на котором присели отдохнуть воробьи. Значит, понял бабку, рыжий разбойник! Чем бы закончилась та охота, не знаю – подоспевшая Бианка бесцеремонно согнала птицелова с забора. И позвала меня прогуляться на «Красную горку».

    — Помнишь, у Бианки так назывался один из лучших рассказов, – сказала она. – Там воробышек Чик спасал своих птенцов от рыжего кота.

    Виталий Бианки был ее любимым писателем. О нем я слышала от подруги еще в институте на первом курсе. Но не ожидала, что Бианка об этом еще не забыла. Рассказ под названием «Красная горка», возможно, я в детстве читала, только ничего уже не помнила. Анка с удовольствием пересказала рассказ про воробышка, пока мы шли пешком вдоль берега Шексны. Грунтовая дорога привела к глиняному склону, в котором было много дыр – птичьих гнезд.

    — Гляди, какое чудо! – воскликнула моя подружка. – Возможно, именно здесь Виталий Валентинович задумал свой рассказ? Ведь Бианки обошел пешком наши леса не один раз... По его словам, здесь проходил Великий морской путь миграции птиц. Но я вижу, тебе это неинтересно?

    Меня интересовало другое: как могла бизневумен Базанова, бросив бесконечные дела, плестись в такую даль пешком на каблуках! Неужели только ради того, чтоб показать мне гнездовья маленьких серых птах?

    — Ты погляди, какой вид открывается с этой горки! – повела вокруг рукой Бианка. – Дух захватывает. Представь, мы здесь будем жечь в ночь на Ивана Купалу костер, прыгать через него в день летнего солнцестояния, а вечером купаться в Шексне, вон там на песочке. И наш фемини-фест мы назовем «Россихинскими русальими играми»! Что ты на это скажешь?

    Что русалки действительно водятся в этих краях, Бианке рассказала все та же Россихина. Она однажды обозвала Анку русалкой за то, что та ходит с неприбранными волосами. Раньше распущенные косы связывали с девичьей распущенностью («Ране бы той стерьве все космы повыдергали!») и считали постыдным. Старуха, кстати, могла не умыться, но с утра обязательно заплетала свои жиденькие волосенки в косичку и повязывала чистый платок.

    Россихина и меня величала «стерьвой», это было, кажется, самое мягкое из употребляемых ей выражений. Бианка в ответ не церемонилась, на любое бабкино слово тут же отвешивала два-три своих, добавив в довесок «матерка». Иначе, уверяла она, бабка просто не поймет, что это мы к ней обращаемся. Всю жизнь Россихина проработала на лесозаготовительном причале диспетчером, общалась с одними грубыми мужиками – и без мата речи человеческой не воспринимала.

    Бианка уговорила меня поработать в оргкомитете фестиваля. Честно говоря, я согласилась, чтобы только не видеть тех утех на «Красной горке», что устраивали для интуристок-натуралисток, возмечтавших поучаствовать в старинном языческом обряде «русалий». Мне хватило той информации из релиза фестиваля, которую пришлось озвучивать в ответ на бесконечные телефонные звонки. Типа того, что русалки – это вовсе не голые девицы с рыбьими хвостами. В древних представлениях восточных славян русалы обоих полов (но чаще из прекрасной половины) были духами лесов и рек, что-то вроде античных нимф. Еще их называли мавками, шутихами, водяницами и купалками. Так что Иван Купала вполне мог быть и Янкой Купалой... И еще я научилась плести из ромашек не только венки, но и бикини – наше ноу-хау было популярным у заграничных нимфоманок, в таком наряде и Бианка скакала с ними по ночам через костер. Я категорически отказалась в этом участвовать.

    Одну из групп на фестиваль привез из Питера наш Пуфик. Майкл прибыл в «Россихинск» на четырехпалубном теплоходе, он раздобрел еще больше, стал вальяжен, но менее манерен. От институтской юности в нем осталась лишь привычка прыскать по любому поводу («палец покажи») да отдуваться («пуф») от малейшей физической нагрузки. Из его рассказов я узнала, что в Питере он живет в квартире Бианки (как и я в Казани), заведует турфирмой, которую она для него открыла. О гей-парадах больше не мечтает, но наш фемини-фест предложил продолжить в другом контексте и с иным контингентом: где-то через месяц хорошо бы провести на Шексне «Неделю Нептуна»! Бианка не стала возражать, но предупредила, что у нас в оргкомитете дел невпроворот, так что свой «НН» от начала до конца он должен провести самостоятельно, а на нас не рассчитывает. Пуфик ответил своим коронным «пуф». С тем и отбыл на белоснежном теплоходе.

    Занимаясь вопросами расселения и развлечения гостей фестиваля, я почти не виделась с Бианкой. Приближался сентябрь, по ночам становилось прохладно. И подружка попросила Россихину истопить в избе печь. Старуха, как водится, принялась ворчать, дескать, где ж это видано, чтобы среди лета печь топили, да где ж на таких «стерьв» дров напастись... Но Бианка сказала, как отрезала: чтоб к вечеру в доме было натоплено!

    Это подруге захотелось меня перед отъездом побаловать. Вечером, намаявшись и намерзшись, мы залезли на полати – впервые в жизни я испытала, что значит жар печной, пронизывающий снизу, сквозь перину! Стало так тепло, уютно и покойно, что невольно вспомнилось раннее детство, и даже старуха, ворочавшаяся на лежанке за печью и ворчавшая сквозь дрему, мол, даром корм для кота и дрова для нас, «стерьв», она давать не согласная, – даже Россихина показалась в тот момент такой родной...

    Тут Бианка сбросила с себя одеяло:

    — Не могу, жара! Ты как хочешь, я раздеваюсь.

    Она скинула с себя ночную рубашку. Вот оно, подумала я, начинается... Мне сразу стало холодно. Бианка повернулась как бы во сне, ее рука оказалась у меня на животе. Медленно, но непреклонно я убрала ее руку. И долго ждала очередной «атаки»... К счастью, продолжения не последовало. Подружка уже спала.




        (продолжение >>)
    Небольсина Маргарита Викторовна
    Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)
    Составители М.Небольсина, Р.Сабиров Казань, 2013 г..
  • Небольсина Маргарита Викторовна:
  • Война...Судьбы...Память...Песни...
  • Господи, не бросай меня в терновый куст! (рассказы и повести о любви)
  • Смысл жизни разгадать пытался я... (повесть)
  • Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)




  • ← назад   ↑ наверх