• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Небольсина Маргарита Викторовна

    Когда вернусь в казанские снега...

    (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)

    УФИМЦЕВА Людмила Ивановна

    Родилась в 1948 году в Казани. Окончила химический факультет Казанского государственного университета. Работала в науке (ИОФХ им. А.Е.Арбузова), на производстве в образовании (ССУЗ, школы).

    Публиковалась в местной прессе, журналах «Идель», «Казань», коллективных сборниках «Белая ворона»(2007 г.), «Галерея»(2006 г.,2010 г.,2012 г.)

    Автор поэтических сборников «Впадает в ночь родившийся ручей» (1998 г.), «Кони шальные» (2003 г.), «Я с куполами говорю на Вы» (2006 г.), «Фиолетовых яблок паденье» (2008 г.) и документальной повести «Здание из красного кирпича» (2006 г.)


    Чижик

    Поезд мчался в ночи, отбивая чечетку неизвестного размера. Анна смотрела в темное окно сквозь свое отражение, вспоминая прошлое. Соседи по купе - муж и жена, уставшие за день крепко спали. Свет ночника над верхней полкой рисовал тени на белоснежной шторке фирменного поезда.

    В характере Анны присутствовала любовь к перемене мест. Ощущение дороги, движение, скорость были для нее адреналином, питающим организм энергией. И, если к отпуску она никуда не уезжала из своего провинциального К., то и не отдыхала, не накапливала сил на весь следующий длинный за отпуском год.

    Глаза Анны, привыкнув к мельканию теней, постепенно перестали их замечать, сосредоточившись на одной мало различимой точке. Эта точка стала для нее тем заветным ларцом, к которому человек в разные периоды жизни обращается за воспоминаниями о прошлом, подобно старику, листающему альбом с фотографиями.

    Чижик...Это слово вернуло ее лет на двадцать назад. Так ласково называл ее только один человек - Женька!

    Женька был долговязым, невзрачным парнем с длинной сальной челкой, почти закрывающей глаза. Все движения его были неловкими. Он то и дело набивал шишки, задевая притолоку дверного проема старого склада химреактивов, цеплялся расстегнутым халатом за ручки коридорных ниш, разбивал стеклянную посуду, неаккуратно сложенную в решетчатую пластиковую корзину. Поднимаясь по лестнице, он обязательно перепрыгивал через ступеньку, норовя сбить с ног кого-нибудь из сотрудников, а разнося почту, рассеянно изучал таблички на дверях, как будто пытался запомнить какой-то шифр, прежде чем вручит документы адресату.

    - Эй, дядя Степа, о чем задумался? - раздавалось у него за спиной.

    Работал Женька лаборантом в испытательном корпусе, к работе относился снисходительно, понимая, что его используют, как грузчика, когда необходимо было колоть лед, переносить баллоны с газом или разгружать машины с лабораторным оборудованием. Тем не менее, за это желание помочь Женьку уважали. Может быть, кто-то из сотрудников института догадывался, что солидный заместитель директора приходился лаборанту испытательного корпуса дальним родственником. Так или иначе, но Женьке прощали его прогулы и опоздания.

    Вся молодежь института в те далекие годы состояла в рядах Ленинского комсомола. Вся, кроме, пожалуй, Женьки, хотя на собраниях он и возвышался в задних рядах актового зала, но в голосовании не участвовал. А исключили его за пустяк - долги по членским взносам.

    Однажды, готовясь к очередному концерту, секретарь комсомольской организации Анюта Орлова повесила объявление о создании музыкального ансамбля. Каково же было ее удивление, когда первым откликнулся Женька, да еще двоих друзей- гитаристов привел. Судить о технике исполнения и репертуаре Анюте было трудно, но ребята так лихо выдавали модные мелодии на своих инструментах, что она сдалась и записала их в программу концерта. А когда на праздничном вечере длинноволосые гитаристы исполнили хиты знаменитой четверки из Ливерпуля, зал взорвался аплодисментами от восторга. В перерыве молоденькие девушки засыпали Женьку комплиментами, и с тех пор он стал в институте персоной номер один.

    Никто не догадывался, кроме Анюты, которую Женька вызвался провожать после новогоднего вечера, как скромно он жил. Лаборантской зарплаты едва хватало на оплату комнаты и воскресные обеды. Сердобольная Анюта незаметно подкладывала домашние бутерброды в Женькин стол, на котором красовался обеденный пакет молока. Постепенно сотрудники привыкли видеть рядом с аккуратной Анютой длинноногого Женьку Криницына.

    Опекая Анюту, Женька совершенно запустил занятия в вузе. Однажды, это было ранней весной, вынимая газету из почтового ящика, он обнаружил повестку в военкомат. Так неожиданно для всех Женька пропал. Даже Анюта, потеряла его из виду, пока сдавала летнюю сессию и работала на уборке урожая в колхозе. Как-то приехав в город на выходные, она нашла записку от Женьки:

    " Милый Чижик!

    Я так соскучился, куда ты пропала? Произошли некоторые события. Я уволился из института. Наверное, на неделю сгоняю к родственникам в Белоруссию и обязательно тебя навещу. Мой привет Екатерине Ивановне.

    Целую, Женька".

    В сентябре зачастили дожди. По утрам на ступеньках институтской лестницы лежали прибитые тяжелыми каплями желто-красные листья. Сворачивая мокрый зонт в вестибюле, Анюта услышала голос секретаря директора: "Орлова! В утренней почте вам письмо, зайдите"

    На аккуратно сложенном вдвое тетрадном листе скакали знакомые Женькины строчки. По письму было видно, что Криницын явно нервничал, потому что пять раз подряд написал слово "чижик". Анюта поняла - Женька признавался ей в любви, мучительно обнажаясь в чувстве, по-детски нежно и трепетно. Оказалось, что он вместе с новобранцами уезжает на Дальний Восток, ближе к границе. Дата на штемпеле стояла августовская, а за окном заканчивался сентябрь. В конце письма был нарисован огромный орел, закрывающий крыльями маленькую птичку.

    Время шло, но писем от Женьки не было. Анюта обычно равнодушная к новостям в прессе, теперь читала каждую строчку о событиях на Дальнем Востоке, о военном конфликте на границе, об инвалидах, возвращающихся домой... Родственник Женьки стал нервным и мрачным, встречая ее в коридорах института, отводил взгляд. И только через три года, на празднике, посвященном Дню Советской армии, докладчик вскользь упомянул о заставе, принявшей неравный бой с противником, подолгу не выходившей на связь, потому что, и выходить-то было почти некому. Через знакомого журналиста Анна послала официальный запрос в военное ведомство. Ответ был кратким: "На ваш запрос отвечаем, что вышеупомянутая фамилия в имеющихся списках не значится".

    По вечерней улице самого красивого города России идет немолодая женщина. Остановившись у канала, она наклоняется и смотрит вниз. Слева на бетонной стене, почти у воды сидит маленькая каменная птичка.

    - Это любимое место петербуржцев, памятник Чижику, - говорит экскурсовод группе приезжих. Когда шаги экскурсантов затихают, Анна опускает в воду девятнадцать ромашек, привезенных с Волги.


    ХАИРОВ Адель Ревович

    Родился в Казани 14 мая 1963 года.

    Публиковался журналах: «Казанский альманах»,

    «День и Ночь», «Новая Юность» и «Октябрь».

    Работал корреспондентом в казанских газетах, журналах, редактором – на телеканале «Татарстан – Новый Век».


    Алжирец

    Красный китайский автобус на 30 мест с водителем таджиком, который превращал поездку в муторную экскурсию по обрызганному снежной кашей городу, наконец-то, выбрался из пробки. Его худосочная дочь-кондукторша, похожая на нескладного верблюдёнка, чавкая жвачкой, начала объявлять остановки. «Пушкин» у ней превратился в «Пуштуна», «Муштари» в «Мушарифа», а площадь «Тукая» в «Акая»...

    Этим маршрутом пользовались студенты Архитектурного института, застревая в дверях своими огромными планшетами, а ещё на этом автобусе катались старушки с баночками, в которых плескалась моча, иногда в руках у них шуршали костьми скатанные в рулон рентгеновские снимки.

    Когда маршрутка подходила к Арскому полю (кондукторша выговорила «Арийский пуля»), в него протиснулся полноватый мужчина. Студентки, повиснув на поручнях, изогнулись вперёд буквой «С». Даже со спины было видно, что он нездешний. Загривок и вся причёска были идеально, волосок к волоску, уложены самой матушкой-природой. Казалось, что такие жёсткие смолянистые волосы не надо ни мыть, ни расчёсывать. Затылок и левая рука, которой он ухватился за поручень, были золотисто-шоколадного цвета. На нём приятно пахла и поскрипывала новенькая кожаная куртка, на плече висел портфель из замши. Я сразу догадался, что он – алжирец. До этого мне приходилось с ними общаться, и я отметил, насколько все они одинаковы своей коренастой и склонной к полноте фигуре, одутловатым лицом с большими заплаканными женственными глазами и вялотекущей мыслью в них.

    Алжирца бесцеремонно задвигали в угол, и он, наконец, обрёл своё тихое местечко у рекламы, приклеенной к стеклу: «Английский за три часа!», «Похудение всего за сутки!». Один раз, когда его больно толкнули, он оглянулся назад, и в глазах мелькнуло удивление. Мужчины сидят, а женщины с сумками, готовы усесться им на колени. С первых дней пребывания в Казани, он мало находил здесь Востока. Иногда на улице попадались плоские бескровные девушки, покрытые платками. Их, как мёртвых ночных бабочек, несла позёмка на призыв муэдзина, который обтекал тёплым потоком заиндевевшие сталинки. Алжирец тоже пошёл на эти звуки, но упёрся в тупик. Гаражи, остовы машин, растущие на ветвях пластиковые стаканы, жёлтые сугробы... Какие-то опухшие и чёрные от копоти бомжи погнались за ним. Китайский автобус, слава Аллаху, вынырнул из снегопада сразу...

    На «Карло Марса» старушки вытекли со своими анализами. В салоне стало чуть просторнее, но не надолго. Уже лезли, подпинывая друг друга тётки с Чеховского рынка, увешанные авоськами. И тут, отряхивая снег с сапожек, весело вбежала крашенная Джульетта в возрасте Дездемоны или чуть старше. Короткая юбка из восьми лепестков мака тут же притянула к себе взгляды мужчин. Мокрое пятно от снега повыше колена, показалось загадочным. Старушки задвинули девушку в угол к Алжирцу, спина к спине. И он почувствовал своими лопатками, как ноздрями, замёрзшие на морозе духи. Запах снега и чего-то цитрусового, южного... Озябшее её тело поначалу пронзило холодком, потом стало оттаивать, и тогда пружина позвонка ослабла. На повороте девушку прижало к Алжирцу теснее. Для неё он скорее был печкой, чем мужчиной... Её длинные ноги, в поисках опоры, постоянно тыкались слепыми коленками ему в мягкие ляжки. Несколько раз таджик притопил тормоза, и тогда Джульетта, ойкая, хваталась за локоть Алжирца. Он стиснул поручень и взмок. Ему казалось, что они стоят совсем голые: чувствовал каждую её косточку. Тело девушки как бы выпадало из одежд и бесстыдно светилось наготой. Портфель соскользнул с плеча, и, потянувшись за ним, Алжирец близко-близко увидел небольшой синяк под капроном, как след от черешни. Нервно сунул руку в карман и начал считать финики чёток. Вахад, итнин, арба, хамса, ашара...

    – Фу, чёрт! – вскрикнула девушка, пригибаясь к полу, по которому покатились из порванного пакета апельсины. Собрать их не было никакой возможности, и народ принялся давить оранжевые шары. Салон заблагоухал ароматом алжирских садов. На первом сидении даже перестали ругаться две стервозные тётки.

    Когда Джульетта принялась выплывать из толпы к выходу, то он, не понимая зачем, поплыл вслед за ней. Автобус выплюнул их в лужу, припорошенную пухом снега. Пока она оттирала о сугроб красный сапожок, он робко протянул ей обронённый апельсин. Она улыбнулась и взяла. Он шёл за ней. У подземного перехода, девушка остановилась и стала чистить апельсин. Он ждал. Чуть не сломала перламутровый ноготь. Брызнул нетерпеливый сок. Оранжевые корки бросала тут же под ноги, – голубям. Хлопья постепенно облепляли Алжирца. Она протянула ему дольку, он снова чуть не выронил портфель. Другую отправила себе в рот, золотистая капля побежала по подбородку, – на белый шарфик.

    Теперь Алжирец покорно плёлся за ней, время от времени та бросала на него обнажённые взгляды, он быстро опускал глаза. Вахад, итнин, хамса, ашара...

    Она уводила всё дальше и дальше. Наконец, привычно толкнула еле живую от пинков дверь жёлтого барака. Тёмный подъезд, где пахло одеколоном, и на ступенях валялся мужик, через которого пришлось перепрыгивать.

    Алжирец на ватных ногах вошёл в узкий коридор, откуда Джульетта потянула его за рукав в комнатушку, похожую на немытый аквариум в котором недавно умерла последняя рыбка. Серый тюль на окне повис табачным дымом. На подоконнике даже кактус высох и стал похож на камень. В консервной банке кисли бычки, на столе валялись пивные пробки, голова воблы и чёрно-белые фотографии. Алжирец взял одну из них, на него строго зыркнула женщина, застёгнутая на все пуговицы (глаза тоже были как чёрные пуговички). Она тыкала указкой в карту СССР.

    На столе появилась бутылка рябины на коньяке и два фужера. Он поднял ладонь, чтобы отказаться и нахмурил переносицу, но через минуту уже держал в руках липкий бокал. Губы кривились, но вот уже терпкие капли омочили язык, и липучая струйка потекла по горлу, наполняя чашу сердца. Вскоре учительница тыкала указкой в Алжирца и спрашивала строго: «Куллю тамам?» (Всё хорошо?). Джульетта долго хохотала, припадая к нему, когда он сказал, как будет по-арабски «спасибо, хорошо». И всё потом повторяла: «Шукран, ля бес!», «Ля бес!»

    Несколько раз Алжирец привычно лез в карман и принимался считать чётки, но вскоре и карман оказался от него далеко, – на спинке стула. В бок стрельнула пружина, и в комнате повис грустный звук лопнувшей струны. Её губы шлёпали по его груди и животу, оставляя след помады. Взглянув на полировку серванта, в котором отражалась просевшая кровать, он увидел только белое тело Джульетты, но его самого с ней рядом не было. Не было.

    Она курила в постели, стряхивая пепел ему в ботинок, а он учил её арабскому. «Утро будет – «сабах», вечер – «масаа», а ночь – совсем нежно – «лейл».

    – Налей мне ещё, чуть-чуть! – ныла она.

    – Чуть-чуть? Будет «швайя-швайя».

    – Да-да, швайя-швайя! – она отпила и поморщилась: «Фу! Гадость...»

    – Невкусно?

    – Так себе!

    – А-а! Нос-со-нос – «так себе»...

    – Прикольно. А как будет «я тебя люблю»?

    – Ана бэкэбэк энти!

    Джульетта допила, немного помолчала и, наконец, хрипло спросила: – А как по-вашему, деньги?

    – Фулюс, – как-то грустно ответил Алжирец.

    – Ты мне оставишь немного своих «флюс», да?

    ...Он долго не мог попасть ногой в брючину. Грузно прыгал по комнате, чуть не сбил вазочку с веткой красных фонариков. Она наблюдала за ним равнодушно, подперев белокурую головку. Пятитысячная купюра накрыла учительницу с указкой. Когда искал деньги, вытащил паспорт и карманный Коран в сафьяновом переплёте. Положил на клеёнку вместе с чётками, чтобы переложить в портфель.

    Вдруг Джульетта вскочила с кровати, сбросив одеяло. Нагая она принялась напевать какой-то мотивчик и пританцовывать под него. Сделав по комнате круг, прижалась к Алжирцу сзади, поцеловала в спину, игривой ручкой потянула денежку к себе. Замахала ею над головой, приговаривая: «Флюс! Флюс! Какой большой флюс!» Разлила остатки рябиновки по фужерам (один по краям был весь перепачкан помадой, как и рот Алжирца). Сказала: «Пей!». Он замотал головой. «Ну же!» – приказала Джульетта.

    Алжирец попятился, прикрыв ладонью губы. Она ухмыльнулась и небрежно чокнулась с нетронутым фужером Алжирца. Бокал, как перезрелый тюльпан, опрокинулся. Алжирец вспыхнул, из глаз брызнули слёзы. Он схватил Коран и стал оттирать его краем арафатки...

    Уже в дверях Джульетта бросила в зев его раскрытого портфеля чётки и мокрый паспорт с прилипшей учительница.

    Как он оказался в том самом салоне китайского автобуса с водителем таджиком, одному Аллаху известно. Алжирец катался по городу, пока, наконец, не очнулся. Вышел и увидел перед собой Старообрядческий храм, в котором тускло горел свет. Внутри крестообразно крутились огни тонких свеч, трещали, бормоча молитвы язычки, и тёмные лики с любопытством разглядывали незнакомца. Алжирец втянул ноздрями запах ладана и притулился в углу. Там, открыл слипшийся Коран и стал читать...

    Икона, что светилась в глубине золотым оконцем, вдруг начала приближаться. Он почувствовал на себе взгляд тёплых карих глаз. Так на него в детстве смотрел только отец. Начищенное блюдо над головой смуглого Бога сияло солнцем, а в апельсинах по бокам – дрожали крылья чёрных ангелов. Коран высох в горячих пальцах, и Алжирец произнёс по-русски: «Прости! Женщина – сатана!» Ответ он услышал из уст отца Фомы, которому открыл свой грех. Тот сказал: «Женщина – исподнее существо. И – преисподнее тоже. Так говорят. Но я считаю, она – небесное существо».

    «Спасибо, батюшка!»

    Алжирец мёрз и ждал весны. Всякий раз, добираясь на красном автобусе до Старообрядческой церкви, он всё-таки надеялся, что в салон войдёт она. Его белокурая Джульетта со вкусом табака и пьяной рябины на губах, которыми пропах его карманный Коран.

    Вахад, хамса, ашара... – шёлковая нить порвалась и чётки рассыпались.


    ЧЕЛЯЕВ Сергей Васильевич

    Родился (???)

    Живет в Казани. Журналист.

    Опубликованы книги:» «Ключи Коростеля» (2001-2002); «Денис Котик и Ржавые заклинания»( 2004); «Тот, кто всегда возвращается»(2006); «Новый Год плюс Бесконечность» (2006-2007)«Царевич Горохов» (2005-2006); «Роковые письма (2007); «Прекрасная охотница (2007);

    «Игры кавалеров» (2008)


    Пока святые маршируют

    Смерть явилась к Стэну на рассвете в образе чопорного пожилого джентльмена в безупречном костюме стального оттенка, с вежливой улыбкой на тонких губах и докторским саквояжиком в руке.

    — Так скоро? – горько сказал Стэн, когда первый шок прошел. – Но ведь я еще не успел уладить все свои дела! С твоей стороны это просто свинство...

    Споры со смертью – занятие достойное, но малоэффективное. Смерть только пожала плечами, отчего в ее саквояжике что-то глухо звякнуло.

    — Неужели ничего нельзя сделать? – в отчаянии спросил Стэн. – Я никак не могу умереть до... послезавтра.

    — Есть проблемы? – сухо сказала Смерть, равнодушно минуя знак вопроса.

    — А как же?! Послезавтра мы играем на сейшне, — развел руками Стэн. – В клубе у Веселого Роджера собираются все лабухи с Побережья. Мы тоже решили тряхнуть стариной. Два месяца репетировали. Если только у тебя есть сердце...

    — Три дня, — перебила его Смерть. – Как только доиграете. И ни минутой больше.

    Бледная кисть скользнула в жилетный карман. Тонкие пальцы крутнули брегет. Щелкнула крышка с глубокой гравировкой — черепом и костями.

    — Секундомер? – уважительно спросил Стэн.

    — Военное производство, — ответила Смерть. – Сейчас таких не делают.

    И нажала кнопку.

    Стэн тут же почувствовал, как кольнуло в груди – холодно и звонко. Как упавшая сосулька. Тем временем Смерть рассеянным взором обвела его комнату.

    — Можешь начинать прибираться.

    — Эту берлогу наследуют мои двоюродные племянницы, – покачал головой Стэн. – Фурии ждут — не дождутся, когда ты заглянешь сюда. Вот пусть сами потом и прибираются.

    — Тогда заведи часы, — посоветовала Смерть и направилась к выходу. Однако у порога обернулась.

    — И запомни: у меня нет сердца.

    После чего вышла вон, плотно притворив за собой дверь.

    А Стэн без сил осел на стул! Перечитай эту фразу – именно так все и было.

    На репетицию он опоздал – подметал комнату. По дороге прихватил упаковку пива в качестве отмазки, увернулся от шутливых подзатыльников Моргана и Бэшена и уселся между ними на свое привычное место, как меж Сциллой и Харибдой. Но едва вынул из футляра трубу, как за спиной послышалось вежливое покашливание.

    — Тут тебя мужик поджидает, — кивнул Бэшен, шелестя стальными барабанными щетками по альтам и дребезжащему «хэту». — Сказал, старый приятель.

    Стэн оглянулся – позади, на стуле с высокой спинкой, прямая как струна, сидела Смерть. На коленях покоился давешний саквояжик. Очевидно, со складной косой.

    — Ты чего тут? – прошипел Стэн. – У меня же еще два с половиной дня.

    — А ты думал, теперь можешь отвлечься и расслабиться? – усмехнулась она. – Не выйдет. Все это время я буду у тебя за спиной, так и знай. Помни обо мне хоть теперь, коли прежде было недосуг.

    — Ну? – выжидательно буркнул Морган, любовно оглаживая гриф старинного контрабаса. На инструменте живого места не было от наклеек весьма вольного содержания, а на самых видных местах корпус, подобно стариковским морщинам, бороздили неумолимые трещины.

    — Он с нами посидит, — пожал плечами Стэн. Перед его глазами разом пронеслась череда всех армейских приключений, автокатастроф и падений с дерева с регулярностью раз в каждые сопливые полгода до школы. – Это действительно... старый знакомый.

    — Пусть только не храпит слишком уж громко на твоем соло! – подмигнул ему Пью Ядовитая Змея и пробежался по клавишам корявым, заплетающимся пассажем.

    — Веселее, мальчики! – гаркнул Бэшен и вдарил по тарелкам от души. – Тутти, вашу мать!

    И они выдали тутти – фразу, которую все старательно играют в унисон, нота в ноту. А потом уже пошел классный разброд и душевные свинговые шатания.

    Пока разгоняли тему, Смерть всю дорогу смирно сидела на стуле, помаргивая белесыми ресницами. Когда же дядя Том сипло взревел на своем монструозном саксофоне как поперхнувшийся верблюд, она стала легонько пристукивать носком, но только какой-то совершенно иной, сдвинутый ритм. «Пять четвертей...» – просчитал Стэн и чуть не присвистнул. — «Нехило!» Взгляд его теперь был настолько прикован к черной туфле, что он едва не прозевал собственное соло. Повисла пауза, Стэн вздрогнул и медленно поднял к губам трубу. А потом неожиданно для всех и самого себя выдал вдохновенное, потрясное соло на пять четвертей, сломав к чертовой матери весь предыдущий рисунок, но зато оторвавшись сполна.

    Все уже давно перестали играть, и только труба Стэна упрямо докручивала до конца истерические рулады. Наконец смолк ее последний визг на умопомрачительно высокой ноте, и наступила ватная тишина. Все старики потрясенно, а кто и возмущенно, смотрели на Стэна, а у того перед глазами повисла лишь одна навязчивая картинка: черная, начищенная до блеска туфля, отбивающая ритм для него одного.

    Они вышли из клуба вместе. Смерть озабоченно взглянула на часы и зябко подняла воротник плаща.

    — Ты неплохо играл сегодня, — скрипуче проговорила она. – Совсем как в молодости.

    И не дожидаясь ответа, растворилась в дождливой пелене, затянувшей переулок. Стэн долго смотрел ей вслед.

    Дома он допоздна сидел перед проигрывателем, слушая старые пластинки и чаще обычного поглядывая на будильник. Прежде Стэну было плевать на время, сейчас же ему казалось, что оно тикает слишком быстро. Затем он лежал в постели и вспоминал весь минувший день. Потом, как ни странно, уснул, но всю дорогу ему по башке колотила пять четвертей чертова туфля.

    На следующую репетицию Смерть притащилась опять. На этот раз опоздала уже она и была встречена критической руладой саксофона Дяди Тома, сразу после двенадцатой цифры. Смерть кивнула старому негру и приветственно помахала остальным. Старики важно закивали в ответ и при этом даже почти не свернули с ритма, только наломали кучу судорожных сбивок. В конце концов, джаз без синкопы – что рэп из Европы!

    Однако сегодня у Стэна не ладилось. Игра не шла, соло прошло без полета, вдобавок во рту постоянно сохло. В довершение ко всему он безобразно задул мундштук, так что пришлось делать перерыв. Смерть тем временем беззаботно болтала с Морганом и Бэшеном; по всей видимости, у них обнаружилась куча общих тем и знакомых.

    — Я вижу, твои мысли начинают принимать правильное направление, — заметила Смерть, когда они шли к остановке. Стэн предпочитал ходить до клуба пешком, берег деньги и здоровье. Смерть же сегодня вечером, по ее словам, еще должна была успеть в кучу мест, а в такси она не садилась из принципа.

    — Что ты имеешь в виду? – удивился Стэн.

    — Я слышу по твоей сегодняшней игре, что ты наконец-то задумался обо мне, — ответила она. – Это похвально, хотя, признаем, спохватился ты поздновато.

    — А почему ты вчера обмолвился про мою молодость? Ты что, подсматривал за мной уже тогда?

    Он вдруг поймал себя на том, что прежде всегда считал Смерть уродливой старухой, а теперь уже почти уверился в ее мужской сущности. Чем же она была на самом деле?

    — Скорее, подслушивал, — предположила Смерть. – В молодости, знаешь ли, все увлекаются джазом. Только, пожалуй, не все об этом догадываются.

    — Я так понимаю, ты и на сейшн завтра придешь? – хрипло спросил Стэн. – Там будут платные входные.

    — У меня контрамарка, — буркнула Смерть. – Отыграешь, и пойдем.

    — А как это... будет? – Стэн вмиг приуныл. – Далеко идти?

    — Если хорошо отыграете, провожу тебя немножко, — пообещала она и ловко вскочила в открытые двери автобуса.

    А Стэн весь вечер пил и последнюю в своей жизни ночь совершенно не запомнил. Может, это и к лучшему.

    Смерть пришла, когда весь бэнд отдыхал за столиком, а Морган настраивал на сцене контрабас. Она выставила пива и орешки, и старые лабухи одобрительно хлопали ее по спине. Стэн же только покосился в ее сторону и тут же угрюмо отвернулся. После вчерашнего у него раскалывалась голова, было разбито сердце из-за безутешной жалости к себе, и першило в горле, что для трубача перед концертом, разумеется, не есть хорошо. Вдобавок по соседству сидела компания молодых львов, судя по прикиду и гитарным кофрам, рубившая джаз-рок наотмашь. Длинный, бритый наголо юнец, очевидно, басист, ревнивым ухом прислушивался к упражнениям Моргана на сцене и язвительно критиковал, неприлично громко даже для музыкального клуба. Морган же, простая душа и дитя старых и добрых джазовых стандартов, увлеченно настраивал норовистый инструмент, дергая струны немудрящими, отрывочными «картошками»:

    — Бум-бум! Бум-бум! Бум-бум! Бум... Бум-бум-бум-бум!!

    И так по кругу.

    — О-о, слажал! – заливался юнец, ухахатываясь с соратниками над «старым валенком». — А-а! Опять слажал!!

    В зале стали хихикать и язвительно прихлопывать, а Морган, глухая тетеря и дубина стоеросовая, воспринял все за чистую монету и с удвоенной энергией продолжал дергать стальные карандаши струн.

    Все старики за столом разом приуныли, Стэн с досады даже плюнул, и только Смерть повернула голову и холодно глянула на горластого юнца. Надо сказать, что прикид у нее сегодня был что надо: иссиня-черная тройка с серым воротником и старинным значком в петлице, белоснежная сорочка и лаковые штиблеты цвета душной ночи в Каролине. От Смерти веяло могильным холодком, и паренек, словно ощутив дыхание беды, тут же сник. Теперь он только шептался с приятелями, изредка поглядывая на соседний столик.

    Тем временем вернулся Морган, крайне довольный собой и свежим пивом за столом. Следующим на сцену забрался юнец, тут же усевшись прямо на монитор подзвучки. Он с шикарным треском распахнул пластиковый кофр и извлек оттуда сверкающее чудо гитарной техники – безладовый джаз-бас. «Джек» шнура вошел в гнездо с сухим щелчком, ласкающим ухо всякого гитариста, повернулся тумблер, и гитара тихонько загудела, наливаясь мощью идущего усиления. Затем наводки сошли, все стихло, и правая рука юнца принялась откалывать на гитаре фортели.

    Его большой палец резко клевал с оттягом, точно откупоривал бутылки, с размаху ударял по струнам, ходил взад и вперед как заведенный, безумным маятником, и хлесткий, упругий, металлический бас ударял по залу лавиной низких частот. Юнец был мастером слэпа – особого искусства игры на бас-гитаре с высоко поднятыми струнами. В это же время пальцы его левой руки без устали бродили по безладовому грифу, делая подтяжки и скользящие глиссандо не хуже контрабаса в руках истинного виртуоза.

    Юнец выдал вдохновенный каскад ходов, способный закопать любого конкурента одними только понтами на технику, и резко оборвал. В зале повисла восхищенная и завистливая тишина, было слышно только, как Смерть закуривает, щелкая золоченой зажигалкой.

    — О-о! Правильно сыграл! – негромко произнесла она в мертвой тиши клуба. И со вкусом выдохнув дымную струю в сторону сцены, одобрительно прибавила:

    — А-а! Опять правильно сыграл!

    Зал разразился хохотом. Смеялись все, но громче всех старые музыканты, которых тут набралось со всего побережья. Народ свистел, топал ногами, ибо только музыкант был в состоянии адекватно оценить всю соль этой смертельной шутки. А юнец, пристыженный и сконфуженный, бочком-бочком убрался со сцены и затерялся где-то у барной стойки, заливая пивом свои явно не лучшие времена.

    Впрочем, потом все здорово хлопали этим ребятам, включая Стэна и Моргана, и даже Смерть разок свистнула в знак одобрения хорошему фанки. Ребята эти были, в сущности, совсем неплохими музыкантами, а похвала старых лабухов отныне просто лила им бальзам на душу.

    Бэнд Стэна должен был играть уже под занавес, и не потому, что они были лучшими. Просто так решил честный жребий – обычай, которого не встретишь на поп-тусовках. А до этого Стэн и Смерть успели разок перекинуться словечком.

    — Ну, как тебе тут, у нас? – крикнул Стэн ей прямо в ухо, поскольку уровень грохота в зале неуклонно возрастал к вящему удовольствию всех.

    — Вполне, — кивнула Смерть и пронзительно свистнула барабанщику, чрезмерно увлекшемуся соло. – Но вообще-то я больше люблю реггей и госпел.

    Наконец их вызвали на сцену. В зале хлопали – их все еще помнили, поскольку было полно своих. Первые две пьесы отыграли очень прилично, ничего не скажешь. В третьей поначалу немного завязли из-за Бэшена с его барабанами, но Дядя Том спас положение, когда запел прямо в саксофон свои черные песни. Добрая треть зала восхищенно взвыла, другая одобрительно засвистела, третья сдержанно улыбалась и качала головами в такт. Оставалась последняя, четвертая композиция.

    Стэн оглядел зал. Смерть сидела среди десятков других зрителей в полутьме и смотрела на него. Взгляд ее как всегда был холоден и строг. Стэн вытер рот, массируя губы, и, отстранив Дядю Тома, у которого было первое соло, подошел к микрофону. Старый негр удивленно взглянул на него и сделал руками судорожное движение, точно расстреливал Стэна из серебристого саксофона. Стэну показалось, что из выгнутого раструба веером вырвались раскаленные, шипящие ноты и устремились к нему. Он вздохнул и громко сказал полутьме:

    — Сейчас мы будем играть последнюю пьесу. Вы ее все знаете. «Когда святые маршируют». Не знаю, кому как, а я бы хотел это увидеть.

    В зале одобрительно загудели, кто-то свистнул.

    — Мы, наверное, уже никогда не соберемся вместе. Годы, дела, заботы... в общем, сами понимаете.

    Засвистели громче, раздались жидкие хлопки. «Ну, сво-о-олочь...» – протянул чей-то восхищенный пьяный тенорок.

    — И я благодарен парням, – Стэн обвел широким жестом лабухов, что улыбались за спиной, – но не меньше того благодарен и судьбе. Той, которая позволила нам собраться здесь, в этом отличном клубе, и играть для вас. Это просто кайф.

    И он снова взглянул на Смерть, теперь уже – в упор. Та медленно и с достоинством наклонила голову, принимая благодарность на свой счет. А зал уже шумел и волновался.

    — Мы играем всю жизнь, потому что больше ничего толком и не умеем, — покачал головой Стэн. – Что я буду делать потом, когда доиграю свою партию? Кто мне скажет тогда, правильно ли я жил все это время? Ведь у нас ничего не осталось, кроме музыки. И ту мы сейчас отдадим вам.

    И они сыграли. Труба Стэна творила чудеса: она словно жила отдельно от пальцев и губ, точно кто-то незримый приказывал ей петь. Она вела Стэна за собой, и он, пораженный, торопливо шагал за своей музыкой, как когда-то в детстве – босыми ногами по запыленной желтой дороге. А музыка летела впереди и поминутно оглядывалась, лукаво улыбаясь, как шаловливая девчонка. Потом он ее догнал и сжал в объятиях, так что на глаза навернулись слезы. И вспомнилось прошлое, и плакалось о настоящем, и уже не было будущего. Труба Стэна подняла в клубе волшебный ветер, и звуки ее плыли, летели все выше, и выше, к самым высотам света и печали. И, возрождаясь, умирали, и ветру не было конца.

    Он отнял трубу от дрожащих, натруженных губ. Вокруг было тихо, зале смотрел на него и молчал. На какое-то отчаянное мгновение Стэну даже показалось, что Смерти нет. Как это бывает в кино: пустое место за столом, сентиментальная и светлая музыка за кадром и влажные глаза женщин.

    Он действительно был пуст, ее стул за столиком, уставленным пивными банками и дешевыми фарфоровыми пепельницами. Смерти действительно не было. «Это оттого, что я уже минут пять, как умер, наверное...» – подумал Стэн. «И для меня самое страшное теперь уже позади».

    Он положил трубу на крышку раздолбанного в драбадан рояля. Пробормотал старикам невнятные слова не то извинения, не то прощания, спустился со сцены и пошел по узкому проходу к дверям. Стэн знал, что там его ждут.

    Наверное, ему хлопали, наверное, свистели или кричали. Лабухи на сцене совершенно потерялись, лишь сакс Дяди Тома тревожно и жалобно гудел ему вслед. Но Стэн уже ничего не слышал. Он открыл дверь и вышел из клуба вон.

    Смерть стояла на крыльце, скрестив руки на груди. Стэн остановился в нерешительности.

    — Бери, — кивнула она на саквояжик у ног. – Три дня ношу.

    — Что это?

    — Пригодится, — заверила она. – Идем, тут недалеко.

    В конце улицы перед ними возникла дверь, и Смерть велела открыть саквояж. Там лежала золотая труба, маленькая и аккуратная; точь-в-точь, как его самый первый инструмент, на котором он учился извлекать звук и правильно держать дыхалку.

    — Дай им знать, что мы уже тут, — велела Смерть, и Стэн, повинуясь решительному жесту, поднял трубу. У него тряслись руки, прыгал подбородок, и он не сразу поймал губами мундштук.

    — Дунь пару раз, чтобы эти сони услышали, — кивнула Смерть.

    Стэн поднатужился и... дунул. Звука трубы он не услышал, зато дверь тут же бесшумно открылась, и перед ними возник абсолютно черный проем. Зловещий и мрачный. Стэн невольно попятился.

    — Смелее, — подбодрила его Смерть. – Шагай туда и не оглядывайся. Плохая примета, знаешь ли.

    Стэн мысленно прошептал самую короткую молитву, воззвал ко всем святым и, зажмурившись, шагнул, крепко сжимая трубу.

    Несколько мгновений было тихо и темно. Поэтому он открыл глаза. В ту же секунду, точно только того и ждали, вспыхнули ослепительные прожекторы. Что-то с шипением завертелось над головой, разбрызгивая трескучие искры, и десятки медных труб ударили разнузданным, хулиганским аккордом прямо ему в лицо. Стэн заорал от ужаса, но кто-то невидимый, за спиной, повелительно крикнул:

    — Тутти, вашу мать!

    Целый батальон трубачей самого причудливого обличья и прикида тут же надвинулся на него и обрушил на голову Стэну поток сверкающей меди первых четырех тактов. Крайний из последнего ряда, белобрысый парнишка в камуфляжной форме норвежских егерей, шагнул в сторону и призывно помахал Стэну сигнальным рожком.

    — Двигай сюда! – крикнул он с характерным скандинавским акцентом. – Мы тебя уже заждались.

    Стэн вопросительно указал на свою трубу, и парень закивал. Тогда он шагнул в строй, слегка потеснив тучного негра с трубой «под сурдинку», и батальон сразу пришел в движение. Сотня труб слаженно грянула «Святых», и Стэн, очумело вертя головой, зашагал вместе со всеми, подлаживая шаг.

    — Куда это мы? – удивился он.

    — На парад, — весело откликнулся парень. – Ты что, забыл, что сегодня – канун дня всех святых? Они нынче маршируют, а мы играем. Три дня тебя ждали, между прочим. Боюсь, теперь придется поторопиться.

    Батальон действительно ускорил шаг. Норвежец с минуту одобрительно глядел на семенящего Стэна, а затем подмигнул.

    — Ничего, быстро подстроишься. Говорят, прилично дуешь?! Ладно, посмотрим, каков ты в деле... А теперь держи дистанцию, тверже ставь ноги и ничего не бойся – сейчас будем подниматься!

    И он поднял сигнальный рожок к небу.

    Никто не знает, какого рода приходит к нам смерть. Иные ее движения грубы и сродни мужским, другие проявления – женственны в своем изяществе. Но вряд ли она — Нечто Среднее. Потому что всегда реально смотрит на жизнь.

    Да, кстати...

    Only the one who sincerely loved life, can understand battalion, leaving in the sky.

    Только тот, кто искренне любил жизнь, поймет батальон, уходящий в небо.

    Пожалуй, это можно попробовать на пять четвертей. Пока святые еще маршируют.


    ЮЗЕЕВ Салават Ильдарович

    Родился 2 февраля 1960 года.

    В 1982 году закончил Казанский государственный университет.

    Режиссер и сценарист студии «Инновация».

    Автор книг: "Ничего не бойся!", (2000); "Я остаюсь здесь", (2001); "Сквозняк тишины", (2005).

    Фамилия Сакаевых была знаменита на всю округу, и в первую очередь тем, что это была богатая купеческая династия. Ее основатель Бату Сакаев разбогател на торговле чаем. Говорят, ему очень везло с самых первых его шагов в коммерции. Но это везение, распространялось не только на коммерцию.

    С его именем в нашей деревне связано множество историй и легенд. Для начала я хочу вам рассказать три из них, все они произошли в годы его юности, кроме того, все они так или иначе связаны с его увлечением охотой – во всех трех он или охотится, или идет на охоту – или возвращается с нее. Итак, вот первая из них.


    История номер один о Бату Сакаеве

    Как-то раз, Бату Сакаев возвращался с охоты. Он вышел из Черного леса, и поднимался в деревню. Был знойный летний полдень, стояла сильная духота. И вдруг Бату краем глаза почувствовал некое движение справа. Взглянув туда, он увидел, что рядом с ним, словно наперегонки, движется копна сена. Человек, хоть раз встречавшийся с нечистой силой знает, что настоящий ужас начинается не в кромешной темноте, а напротив, в ярком солнечном освещении. Итак, Бату увидел это странное явление. Вы, наверняка, думаете, он должен был, зажмурить глаза и открыть вновь, не веря своему зрению. Или ущипнуть себя за ляжку, не доверяя сознанию, которое могло перепутать явь со сном. Но вы зря так думаете, поскольку наш герой был настоящий джигит и доверял своим зорким глазам и твердому уму. Он пошел вправо наперерез странному объекту, рассекая свой страх, словно высокую траву. Но копна при его приближении тотчас исчезла. Бату прочитал молитву и направился в сторону деревни. Пройдя шагов двадцать, он заметил, что впереди его путь пересекает женщина. Вид ее был странен, — ростом она была не выше полутора аршин, волосы ее были черны, как воронье крыло и распущены, платье на ней было до самой земли. Передвигалась она неестественно быстро для своего роста, платье скрадывало шаги, она словно плыла в раскаленном воздухе. Бату прибавил шагу, но женщина вдруг превратилась в облако пыли, которое заклубившись осело на землю. Сзади послышался храп коня и скрип телеги. Юноша обернулся. В телеге ехал его сосед Яхья Атнагулов со своей сестренкой, которая сидела за его спиной.

    — Вы ее видели? – спросил Бату.

    — Кого ее? – не понял тот.

    — Ее.

    Яхья Атнагулов удивленно хмыкнул, хлестнул коня и поехал дальше. Бату посмотрел ему вслед. За телегой поднималась дорожная пыль. И тут Бату пришлось еще раз помолиться. В телеге, за спиной Яхьи Атнагулова, сидела не его сестренка, а та самая женщина. Она смотрела юноше вслед сквозь дорожную пыль.

    Вернувшись в деревню, Бату Сакаев рассказал все как было. Сельчане слушали и цокали языками. Яхья Атнагулов уверял, что ехал в телеге один, а сестренка в этот момент работала в огороде, это подтвердили сразу несколько деревенских жителей, которые видели девочку.

    Однако, нашлись бывалые люди, которые смогли объяснить, что произошло. Бату Сакаеву повстречалось существо, которое зовут албасты. Чаще всего оно предстает в виде женщины ростом не выше полутора аршин, но может появляться и в других образах. Это существо может прийти к человеку, когда тот спит и задавить его, поэтому не случайно оно так и зовется (по-татарски «ал» — перед, что подразумевает грудь, «басты» — наступать).

    Албасты связан с твоим прошлым. Если албасты приходит, знай, что ты должен держать ответ за свои прошлые поступки. Вот умирают старики. Ты думаешь, их скосила болезнь? Знай, что многих из них задавил албасты, упав на спящего с потолка.

    У каждого есть свой албасты. Если ты плохо спишь, и тебе кажется, что некая черная масса давит тебя, проникая сквозь тело в сон, и дальше, в твое черное прошлое, а порой и туда, куда тебе и хода нет – в прошлое твоих предков, — знай – это пришел твой албасты. Ясно, что для молодого человека это существо менее опасно, чем для старика, детям же оно вовсе не может причинить вреда (здесь я замечу, что через несколько поколений в нашей деревне появится человек по имени Минлебай Атнагулов, который расстреляет своего албасты, но об этом позже).

    Пожилые сельчане вспомнили историю, которая произошла полвека назад. Тогда поссорились два деревенских жителя – пастух Минвали и один старичок, имени которого уже никто не помнил. Сора возникла, кажется, из-за земли, но не это главное. Случилось так, что во время выяснения отношений, пастух, разгорячившись, ударил старика. Что же тот предпринял в ответ? Ничего. Он умер. Скорее всего, причиной тому был даже не этот злополучный удар. Старик уже едва передвигал ноги и постоянно держался за сердце. А где-то через месяц произошло следующее.

    Минвали пас деревенское стадо. В середине дня, он, разморенный жарой, решил прилечь в тени раскидистой ивы, и, незаметно, уснул. В это время, от стада отделился бык, подошел к пастуху и затеял с ним страшную игру – он подцепил его рогами, подбросил в воздух точно перышко, а затем опять же поймал на рога. Прибежавшие мужики – они неподалеку косили сено и видели эту картину – с трудом отвлекли быка и утихомирили. Минвали остался жив. Однако он полностью потерял память. Именно так и было – еще здоровое тело, но памяти нет. Потом, через десяток лет, память вернулась, но тело уже никуда не годилось. Мужики же, рассказывая о том случае с быком, вспоминали подробности. Когда утихомиривали быка, среди стволов деревьев промелькнула женщина не выше полутора аршин ростом. Один из мужиков утверждал, что еще до начала этой страшной сцены, женщина подходила к быку и что-то шептала ему прямо в ухо.

    Таким образом, не обязательно, что албасты рассчитается с тобой собственноручно, он может подговорить того, кто подвернется под руку.

    Но не всякий человек может видеть своего албасты, большинство видят его лишь перед смертью. Скорее всего, Бату Сакаев наделен даром видеть больше, чем другие. Мало вероятно, что албасты хочет разделаться с ним, поскольку Бату еще совсем юноша и не успел совершить никаких необратимых поступков.

    Это говорит о том, что Бату Сакаеву дано многое, но он должен быть втройне внимателен на своем пути и соизмерять каждый свой шаг со своей совестью. Если же он использует свою способность во вред, ему придется очень худо.

    Это одна из историй, связанных с Бату Сакаевым. Другая история, в которой он замешан, произошла через год другой после первой и тоже запомнилась в деревне, поскольку ее рассказывали потом еще через три поколения.


    История номер два о Бату Сакаеве

    В этой истории Бату Сакаев опять возвращается с охоты, что, как я упоминал, не удивительно. Стоял такой же знойный полдень, в небе не было ни облачка. Войти в нашу деревню можно с нескольких сторон, как вы знаете, она расположена на двух холмах, которые издали напоминают женскую грудь. Бату же вошел по тропинке меж двух холмов, там где бьет родник. Юноша подошел к роднику, положил рядом ружье и опустил горячую голову в студеную, быструю воду. И он увидел сон этой воды. Сон пробрал его до самых пят. Вынув из воды голову, он вдруг обнаружил человека, который сидел позади него, привалившись спиной к стволу дерева. Незнакомец смотрел на Бату ни слова ни говоря. Его взгляд ничего не выражал, морщины на загорелом лице были резки, словно высечены саблей. Бату опустил взор на воду и увидел, что вода не спит. Она проснулась. Затем юноша услышал, как в Черном лесу закричали мертвые. Незнакомец так же, не отводя от него взора, встал и выпрямился. И тогда Бату схватил ружье и выстрелил.

    В тот день эта весть ходила из дома в дом. Бату убил человека, который пришел попить из родника. Люди неодобрительно качали головами. Никто не хотел разговаривать на эту тему с самим Бату, поскольку тот, хотя и был молод, прекрасно владел саблей, стрелял без промаха и не прощал обидных слов. Вокруг него росло молчание, и куда бы он не повернулся, его встречало молчание. И это молчание было столь сильным, что залетевшая в него птица падала мертвой.

    О чем же думал сам Бату? Когда стемнело, юноша лег в постель и стал ждать своего Албасты, поскольку знал, что тот непременно появится. Сердце его билось, готовое встретить неизбежность. Он прождал всю ночь. Затем рассвет прокрался в растворенное окно, послышалось пение первых птиц. Бату лежал неподвижно, уперев взор в потолок. Вскоре он увидел над собой паука, который, пробежав некоторое расстояние, завис прямо над его грудью. Любой житель нашей деревни знает, что Албасты является человеку последний раз в образе паука, который, увеличившись до огромных размеров, падает сверху на свою жертву. Однако, ожидания Бату оказались напрасны. Паук, повисев над ним некоторое время, убежал куда-то в угол и пропал из виду. Юноша прочитал молитву и успокоился. И тут к нему пришло странное ощущение. Он вдруг осознал, что в ногах у него кто-то сидит, и это — та самая женщина не выше полутора аршин ростом. Дрожь пробрала его до самых кончиков пальцев, Бату лежал, ни жив, ни мертв, боясь пошевелиться. Это продолжалось довольно долго, пока он не решился посмотреть ей прямо в лицо. Медленно, съедаемый одновременно ужасом и любопытством, он перевел взор в изножье своей постели. И проснулся. В комнате никого не было. Утренний свет обжил пространство. Бату встал и подошел к окну. Ветер шевелил верхушки деревьев. Возле сарая мелькнуло что-то темное и исчезло за плетнем. Это была та самая женщина не выше полутора аршин ростом.

    Албасты его не тронул.

    На утро из соседней деревни пришли следующие известия. Там накануне было убито несколько человек, в том числе женщин и детей. Незнакомец, которого повстречал Бату, оказался безжалостным убийцей. Его жертвами становились те, кто приходит к роднику, а это, как правило, женщины. Он убил много людей по разным деревням. Говорят, злодей дьявольски виртуозно владел ножом. Он мог метнуть нож с двух десятков шагов и попасть жертве точно в глаз. Разумеется, встретив возле родника Бату, этот негодяй имел фору в несколько секунд, но ему не повезло, что он встретил именно Бату. Такова, вторая из известных мне историй о Бату Сакаеве.

    Надо заметить, что все эти истории не сохранялись на бумаге, а передавались деревенскими жителями из уст в уста. Хотя, последний случай зафиксирован в архиве уездной полиции, кроме того, о нем упоминает газета «Волжский вестник», откуда мы можем узнать, что «Сего 1842 года, июня 29-го, жителем деревни Луна Бату Сакаевым был застрелен известный душегуб Хамди Вадас». Разумеется, эти скудные строчки не дают нам никакой полноты картины и мы можем почерпнуть отсюда лишь то, что некий Бату Сакаев выстрелил достаточно успешно.

    Так же скупо выглядит, например, известие, напечатанное в той же газете десятью годами ранее: «сего года октября 14-го крестьянами деревни Луна был забит до смерти известный конокрад Валюшка Взвесь». Что мы можем вынести из этого короткого сообщения? Мы ощутим в душе чувство сострадания и некий неприятный осадок, который оставляет после себя факт любого самосуда. Однако, если посмотреть на этот случай из самой деревни Луна, то он может предстать перед нами совершенно в другом свете.

    Личность конокрада порой окутана ореолом романтизма. Но зададим следующий вопрос. Что означал конь для деревенского жителя? Обидно назвать его средством передвижения. Во время пахоты его пот орошает землю вместе с твоим, и вы равны в своем поте. Это друг, с ним можно говорить, он тебя поймет, он встретит тебя радостным ржанием с другого конца поля. Это часть твоего сердца. А как поступить с тем, кто украл столь близкое тебе существо, а потом еще и продал его неизвестно куда? И потому — в случае поимки конокрада, никаких переговоров быть не могло, и конец негодяя был предрешен.

    Недавно мне попалась на глаза одна фотография, что украшала обложку известного советского журнала. На ней запечатлен деревенский мужик, который держит в руках гармонь. Его лицо иссечено морщинами, оно обветренно лютыми ветрами, это грубое лицо. На нем мятый пиджачок, какой носят в деревнях по праздникам. На груди – медали с последней войны. Мужик улыбается, но в глубине его взгляда я угадываю вечное страдание. В котором – та страшная темная вода, уносящая из деревни мужчин. Мне знакомы эти глаза, – которые тысячи раз поднимались к небу – некуда бежать, а надо выжить. Мне знакомы эти руки на планках гармони, руки, жившие в земле и потому, ставшие как корни деревьев. Мне знакомы эти уши, грубые, несуразные, как лопухи, но чуткие, слышащие голоса мертвых.

    А рядом с ним – морда коня. А кого вы еще ожидали увидеть рядом?

    Более того. Между любым жителем нашей деревни и конем есть таинственная, сакральная связь, что живет еще с тех далеких времен, когда вся надежда была лишь на коня, и которая запечатлена в словах Тараса Бульбы: «А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. И не пробуйте — вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Черта».

    И потому конокрад, это человек, который пришел украсть у тебя свободу.

    Надеюсь, мне удалось объяснить вам мотивы поведения крестьян, забивающих кольями конокрада по кличке Валюшка Взвесь? Увы, я опять отошел в сторону от основной лини моего рассказа, и этот уход был затеян с единственной целью – убедить вас в том, что какое бы то ни было документальное изложение событий, случившихся в нашей деревне, не даст нам о них полного представления. Что же касается множества историй, передаваемых из поколения в поколение, – их можно назвать летописью, написанной в душах. Разумеется, здесь мы тоже можем получить некое искажение действия. Если в реальности мы видим деревенскую улицу, в конце ее – речку, то в легенде или истории улица может не вывести на речку, а привести к мечети. Там действуют другие законы, пространство может искривляться, заворачиваться, а иногда и вовсе перейти в лошадиное ржание. Крик может превратиться в птицу, слово может стать змеей, а песня – преобразиться в огонь, отраженный в волчьем зрачке. Тем не менее, истории, передаваемые устно, для нас более достоверны, поскольку именно по ним мы можем судить о тайной сердцевине событий.

    И потому я перехожу к следующей истории о Бату Сакаеве, к той, где он увлечен процессом охоты, как вы помните, я обещал рассказать три истории, связанных с его увлечением, и эта будет третьей.

    История номер три о Бату Сакаеве

    Однажды, Бату, охотясь, увлекся и, забыв себя и, соответственно, потеряв ощущение пространства, ушел далеко от деревни. Ушел так далеко, что попал в совсем ему незнакомую местность. Там он опять обрел ощущение пространства, но пространство было другим — по пути ему стали попадаться чайки, и это означало, что где-то недалеко большая река. И впрямь, наш герой прошагал столько, что добрался до берега Камы. Охотничий азарт привел Бату на территорию, о которой ходила недобрая слава. Это были владения одного жестокого помещика. О нем было слышно, что он ужасно обращается со своими крестьянами. Будучи человеком, не лишенным воображения, этот злодей изобрел множество страшных наказаний для тех, кто чем-то ему не угодил. Например, он приглашал свою жертву в баню, и там со своими подручными парил его вениками до тех пор, пока несчастный не отдавал Богу душу. Известно так же, что злодей имел собственную тюрьму, где томилось множество невольников, по разным причинам вызвавших неудовольствие хозяина.

    Люди из близлежащих селений уверяли, что кое-кто видел, как барин ест по ночам огонь. Другие утверждали, что сами были свидетелями случая, когда барин зашел за ствол сосны и оттуда тотчас вылетел филин, сам же барин как сквозь землю провалился.

    Образ оборотня, которым наделила его людская молва, вполне соответствовал этому человеку. Но главное его превращение заключалось в следующем. Представьте себе — находясь в прекрасных отношениях со своими соседями, имея светские манеры, делая щедрые пожертвования в пользу богоугодных заведений — он по ночам становился пиратом и грабил баржи, проходящие по Каме вблизи его земли. Известно, что для этих целей под его началом действовала разношерстная банда, в которую входили беглые каторжники, приблудившиеся разбойники, а так же кое-кто из дворовых, кому эта темная дорога была по душе.

    Не заметили ли вы легкое облачко романтизма, витающее над этой личностью? Но я спешу развеять его, так же, как и в случае с конокрадом. Я уже упоминал, что этот помещик жестоко обращался со своими крестьянами. Теперь надо сказать о правилах, которые он ввел на территории своего поместья. Одно из них состояло в том, что всякий, кто попадется ему на пути, должен тотчас встать на колени. И это правило выполнялось неукоснительно, поскольку люди подверглись жестокому воспитанию. Вот что придумал этот негодяй. Он вызывал кого-либо к себе в дом и встречал пришедшего странным образом, а именно, стоя спиной к нему. Затем, так же не оборачиваясь, приказывал подойти ближе. Пришедший подходил ближе, к самой его спине. А затем происходило следующее. Барин резко, не глядя, разворачивался и — саблей, которая прежде была не видна, делал молниеносный, горизонтальный удар вровень с шеей пришедшего. Если человек был на коленях, клинок проносился над его головой, бросая страшный отблеск на лепной потолок. Если же человек стоял на ногах, то в следующее мгновение его голова катилась под стол, а тело, помедлив, и, словно осознав свою ненужность, с шумом падало на пол.

    Оставшиеся после этого в живых всегда теперь поспешно вставали на колени, вставали не только завидев барина, но — даже подумав о нем — настолько серьезен был перенесенный опыт. А мертвым этот опыт был уже не нужен. Им, как известно, не нужен никакой опыт. Единственное, из чего они могли бы извлечь пользу – это умирание, но то, что делается в жизни всего один раз, — не годится для опыта.

    Узнав, что некий чужой человек охотится на его территории, помещик был просто взбешен и приказал, чтобы этого нарушителя незамедлительно привели к нему. Бату уже к этому времени был схвачен его людьми, которые, как вы помните, хаживали со своим барином по одной темной дороге.

    И вот нашего героя привели к дому хозяина поместья. Его сопровождающие ничего не говорили ему, лишь ухмылялись, зная, какая уготована чужаку судьба. Однако, один из них, в ком до конца не умерла совесть, пожалел юношу и доверительно сообщил ему, что когда барин попросит подойти ближе, надо подойти и немедленно встать на колени, а лучше всего подползти к нему уже на коленях – так будет безопаснее. И тогда, по крайней мере, у тебя будет надежда на спасение. Бату поблагодарил человека, который выразил к нему неожиданное соучастие, и зашел в отворенные двери.

    Его взору открылся большой зал с высокими окнами, в середине его, спиной к вошедшему, стоял хозяин. На нем был темный, до полу плащ, какой скрывает и человека и его намерения. Бату остановился, не решаясь идти дальше. Хозяин по-прежнему стоял спиной к нему и молчал. Очевидно, ему нравилось собственное молчание. Он растил его здесь словно дерево – молчание, которое для многих стало прологом к тому существованию, где уже не говорят.

    — Подойди ко мне, — наконец раздался его четкий и властный голос.

    Бату сделал несколько шагов вперед

    — Ближе, — опять потребовал хозяин.

    Бату подошел к самой его спине и остановился. Снова воцарилось молчание, и Бату пытался понять его. И когда понял, тотчас сделал шаг вправо.

    А в следующее мгновение, рядом с ним, едва не задев плечо, отвесно сверху вниз, промелькнул клинок и, не найдя сопротивления, ударился о каменный пол. Звук металла о камень разбудил тишину и, множась, гулко заметался по углам зала. Спектакль смерти, столь хорошо подготовленный, на этот раз провалился, и виновником этого провала был Бату. Хозяин намеревался убить его, не оставив никаких шансов. Он хотел рассечь его надвое, вдоль – от темени до паха, не взирая даже на то, стоит чужак на коленях или нет. Очевидно, Бату вызвал в нем такую неприязнь, что он даже не захотел преподать ему урок послушания, который сгодился бы только на том свете.

    Осознав, что пришедший остался жив, и тем более, так и не встал на колени, барин пришел в великую ярость. Он крикнул своих людей и приказал заключить чужака в тюрьму, решив, что смерть от сабли покажется ему счастьем по сравнению с медленной смертью от голода.

    Бату оказался в темном, сыром подвале, где в соседних клетях уже доживали свой короткий век такие же несчастные, как он сам. Юноша оглядел стены свой темницы, вдохнул этот воздух и понял, что здесь уже не имеет значение ни твоя сила, ни твоя воля – все сгинет в безвестности и мраке.

    Но у Всевышнего всегда свои планы насчет каждого из нас. В ту же ночь, по счастливой случайности для нашего героя, злодей барин был схвачен правительственными войсками. А вскоре – вместе со своей шайкой — предстал перед судом. Его оправили на каторжные работы в Сибирь, где, говорят, он долго не проработал. Злодей барин погиб при загадочных обстоятельствах – он утонул в одной из тамошних рек. Именно так завершилась его земная дорога – грабил на одной реке, нашел возмездие на другой. «Вода везде найдет себе дорогу. А судьба найдет тебя», — так любил говорить Вафа-бабай.

    Если пристально вглядеться в эту историю, можно обнаружить некоторые факты, имевшие место в действительности. Известно, например, что на Каме одно время разбойничал капитан Нормацкий, помещик, владелец деревни Шуран, отличавшийся крайней жестокостью к своим крестьянам. Кстати, этот же помещик стал прототипом одного из персонажей романа Бестужева-Марлинского «Латник». Однако, здесь мы заметим некоторые расхождения во времени. Злодейства уездного пирата приходятся на царствование Екатерины Второй, истории же, связанные с Бату Сакаевым должны были произойти позднее, как минимум, на сто лет.

    Но, как я уже говорил, наши деревенские истории имеют свои законы. Здесь всегда есть элемент волшебства, здесь может возникнуть и вовсе несуществующий персонаж. В этом нет ничего странного и нет никакого отличия от реальной жизни. Например, там, в реальности, живут два человека и любят друг друга, а затем в том же пространстве вдруг возникает маленький третий, тот, кого прежде вовсе не было. И потому я спрашиваю вас – где больше волшебства – в легенде или реальности?

    Мне же в этой истории о злодее пирате интересно следующее – тот самый момент, когда Бату удается уйти из-под страшной удара. Я уже делился мыслями о моем народе, суть и характер которого связаны с местом проживания. Вокруг – ни гор, ни моря, ни тайги. Некуда бежать, негде спрятаться. Везде найдут, везде поймают, и ты предстанешь перед своей смертью, имея для спасения единственную возможность – встать на колени. Встань – чего тебе стоит! Перемести тяжесть тела немного вперед, расслабь мышцы ног – и тела само примет нужное положение.

    Но. Мой народ удивительным образом, следуя одному ему известному чутью, делает шаг в сторону, и смертоносный клинок проносится мимо, и вновь, который уже раз найден немыслимый третий вариант между рабством и небытием

    Вы можете сказать, что я трактую легенду так, как мне удобно. Что ж, может быть. Мне кажется, вы уже устали от моих обобщений и рассуждений, кроме того я опять ловлю себя на том, что ушел от главной линии моего повествования, но таковы наши деревенские истории, они отвлекают внимание на себя, в них есть тайная сердцевина, которая порой важнее линии сюжета. Некоторое время назад, начав рассказывать о Халиле, я неожиданно для себя поведал о совершенно других людях. Сейчас же, надеясь рассказать о Фатиме Сакаевой, я опять, словно творю нескончаемую предысторию, а не сам рассказ. Тем не менее, хочется продолжить разговор о прадеде Фатимы. Во мне постоянно живет это желание – довести наши деревенские истории до слушателя, и я знаю, откуда оно произрастает – я всегда боюсь, что они так и останутся – лишь на устах наших сельчан, и никто больше о них не услышит. Должен же кто-то, наконец, запечатлеть их на каком-либо носителе – будь то магнитная лента, бумага или еще что-то. Кто знает, захотят ли уста следующих поколений принять то, что, что так легко принимали уста поколений предыдущих?


    [1] Еники А. Мы будем в семье Европы /А. Еники //Казань.— 1993. — № 1. — С. 163.

    [2] Лейдерман Н.Л. Русскоязычная литература – перекресток культур /Н.Л. Лейдерман// Русская литература ХХ–ХХ1 веков: направления и течения. — Екатеринбург, 2005. — С. 50.

    [3] Даутова Р. Русскоязычные писатели – зигзаг истории. К анализу творчества Д. Валеева. Интервью с Т. Миннуллиным/ Р. Даутова // Восточный экспресс. – 2002. – 4 мая.

    [4] Там же

    [5] Харрасова Р. Материалы Всероссийской научно-практической конференции «Актуальные проблемы и перспективы развития русскоязычной литературы в контексте национальных литератур». — Казань, 2011. — С. 198

    [6] Зарипова Р., Там же, стр. 11

    [7] Сарчин Р., Там же, с. 205

    [8] Сафиуллин Я., Там же, с. 11

    [9] Даутова Р. Русскоязычные писатели – зигзаг истории. К анализу творчества Д. Валеева. Интервью с Т. Миннуллиным/ Р. Даутова // Восточный экспресс. – 2002. – 4 мая.

    [10] Ревишь — костромской диалект

    [11] Стихотворение Лидии Григорьевой

    [12] На Авиньонском мосту они танцуют, танцуют, Танцуют они на Авиньонском мосту! (старая франц. песенка)

    [13] Душа (тат.)

    [14] Здесь и дальше перевод с татарского.

    [15] Аллах велик! (араб.)

    [16] Свидетельствую, что нет божества кроме Аллаха! (араб.)

    [17] Свидетельствую, что Мухаммад посланник Аллаха! (араб.)

    [18] Спешите к Молитве! Спешите к Спасению! (араб.)

    [19] Аллах велик! Нет божества кроме Аллаха! (араб.)

    [20] Уважительное обращение к женщине у тюркских народов

    [21] Круглый жареный пирожок с мясным фаршем.

    [22] Небольшое полотенце, обычно кухонное.

    [23] Жареные в масле татарские национальные пончики без начинки.

    [24] Татарский национальный десерт из муки, топленого масла и мёда.

    [25] Подарок, сувенир (тат.)

    [26] Салма (тат) первое горячее блюда, разновидность лапши.

    [27] Я (тат.)

    [28] «Винкель»—(нем.), угол. Матерчатые треугольнички, которые нашивались на костюмы заключенным в фашистских лагерях смерти. Политзаключенные носили— красные треугольники.

    [29] * польское — двадцать пять (палок).

    [30] немецкое — повесят

    [31] *Аша (тат.) – ешь.

    [32] Дустым (тат.) – друг мой.

    [33] * Форма «номер два» ‒ военнослужащий с обнаженным торсом (по строевому уставу).

    Небольсина Маргарита Викторовна
    Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)
    Составители М.Небольсина, Р.Сабиров Казань, 2013 г..
  • Небольсина Маргарита Викторовна:
  • Война...Судьбы...Память...Песни...
  • Господи, не бросай меня в терновый куст! (рассказы и повести о любви)
  • Смысл жизни разгадать пытался я... (повесть)
  • Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)




  • ← назад   ↑ наверх