• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Небольсина Маргарита Викторовна

    Когда вернусь в казанские снега...

    (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)

    СУХОВ Евгений Евгеньевич

    Родился25 июля 1959 в городе Потсдаме бывшей Германской Демократической Республики.

    В настоящее время живет в Казани.

    Доцент. Преподает на геологическом факультете Казанского университета.


    Охота на смотрящего

    Сорванный налет
    (отрывок)

    В кармане завибрировал телефон. Глянув на экран, он понял, что звонит Моня.

    – Слушаю.

    – Народ собрался, тебя нет. Когда начинать? – ровным голосом спросил Моня.

    – О чем ты? – не понял Александр.

    – Шрам, ты что, забыл? – удивленно протянул Моня. – Я об обменном пункте, что на проспекте Металлистов.

    Шрам невольно посмотрел на часы:

    – Валера, где ты находишься?

    – На четвертом этаже. Отсюда хорошо виден объект. Так ты чего?

    – Вот что... У меня важная встреча. Если не подъеду в течение часа, начинайте без меня!

    – Шрам, но ведь...

    Выключив телефон, Александр Степанов, он же Шрам, широко распахнул дверцу внедорожника и плюхнулся в кожаное кресло. Стараясь не поддаваться накатившему раздражению, бережно повернул ключ зажигания. Автомобиль мгновенно отозвался утробным рычанием.

    – Пропади оно все пропадом! – произнес он, выворачивая «Лексус» на шоссе.

    Взяв резвый старт, машина лихо мчалась от Финского залива к Васильевскому острову. Это был тот редкий случай, когда Шрам вел машину сам. Длинные пальцы Александра, поросшие тонкими рыжеватыми волосами, уверенно обхватили оплетку руля, лицо напряженное, сосредоточенное, он лишь иногда поглядывал на спидометр, где стрелка, будто приклеенная, держалась у отметки 160.

    Вообще-то Александр не любил неоправданного лихачества и, когда все-таки садился за руль, предпочитал езду спокойную и уверенную. Но в этот раз случай был особый.

    Обменный пункт на Металлистов появился с полгода назад. Расположенный в полуподвале жилой девятиэтажки, он давно приглянулся Шраму. Формально обменный пункт был петербургским филиалом Нижневартовского коммерческого банка «Беркут». Заправляли в нем делами почему-то афганцы. Не российские ветераны войны в Афганистане, а самые что ни на есть черноглазые и смутные усачи-афганцы, которые неведомо как внедрились в нижневартовский бизнес и теперь крутили в Питере поступавшие из нефтяного края бабки.

    Шрам, ясное дело, тут же послал к афганцам своих гонцов со стандартным деловым предложением о сотрудничестве. Афганцы повели себя нагло – от «крыши» отказались, сославшись на уже имеющуюся защиту. Было чему удивляться, такое в его практике случалось не часто. Следовало к ним присмотреться повнимательнее, и он приказал последить за строптивыми «духами». Через неделю разведка донесла, что к афганцам каждый вечер приезжает инкассаторский броневичок банка «Сокол», принадлежащий питерскому УВД. Тут Шрам смекнул, что означает вся эта «хищная» терминология.

    Отправив запрос в Москву знающему человеку, он скоро получил добрый совет в «Беркут» не соваться, потому что там идут сложные многоходовые аферы с нефтедолларами и деньгами от афганской наркоты, а курируют эту группу влиятельные генералы из Москвы. Становилось понятно, отчего это афганцы отказались от «охранных услуг».

    Поразмыслив, Шрам решил поступить по-своему: Москва далече, да и ментовские генералы не всесильны, а его обязанность заключается в том, чтобы содержать собственное хозяйство в порядке, на то он и поставлен в Питере смотрящим. Черномазые банкиры ударили по его самолюбию, а за это тоже следует заплатить. Вот тогда и родилась идея грабануть обменный пункт.

    Шрам дал отмашку, и бригада Мони обычным порядком начала готовить операцию по «выемке денег». Для начала у пункта выставили наружное наблюдение. В соседнем подъезде сняли однокомнатную квартиру, поселили туда Чушпана, поручив ему заняться во дворе починкой своего допотного «жигуля». И каждый день, часиков с семи утра, Моня с Чушпаном, облачившись в замасленную одежонку, не спеша ковырялись в прогнившем движке, изображая капитальный ремонт.

    Через четыре дня ребята представили Шраму полный график движения людей и техсредств вокруг бронированной двери филиала банка «Беркут». Обменный пункт посещали человек сто в день – по местным меркам не так уж и много, но и не мало. Предположительно, средний дневной оборот в «обменке» составлял порядка пятидесяти-ста тысяч баксов. Любопытно было другое: ближе к концу дня, часов в пять, банк закрывался на «технический перерыв», и вот тут-то начиналось самое любопытное. С пяти до восьми к запертой двери подкатывали иномарки, из которых выходили коротко стриженные мускулистые ребята с кейсами, и после нескольких коротких фраз через домофон их впускали внутрь. Из «Беркута» молодцы выходили уже без портфелей. Ясно, что никакого обмена они не производили, а скорее всего свозили в банк наличность. Ровно в восемь к парадному крыльцу банка подъезжал инкассаторский бронированный «Форд» с опознавательными знаками банка «Сокол», торопливо загружался мешками и уезжал.

    Моня и Чушпан, чтобы не привлекать к себе внимания, теперь наблюдали за банком с крыши соседнего дома и тщательно изучали график приезда ребят с кейсами и броневичка. Выяснилось, что гонцы с кейсами подъезжают около семи вечера. Называли в домофон цифры от пятидесяти до ста, являвшиеся паролем, и входили в помещение.

    Через неделю вызрел план захвата обменника.

    * * *

    Моня невольно нахмурился: сейчас, когда все было подготовлено к изъятию денег, у Шрама вдруг обнаружились какие-то срочные дела. Не так они планировали. Он стоял в подъезде у окна четвертого этажа и внимательно наблюдал за двором. На первый взгляд обыкновенный, каких в Питере не одна сотня. Двор был проездным и соединял два небольших переулка, выходивших на проспект. Перед подъездом стоял синий внедорожник «Тойота Лендкрузер». Водитель, обхватив руль обеими руками, тоскливо посматривал по сторонам, очевидно мечтая о завершении рабочего дня, когда можно будет, взобравшись с ногами на диван, хлебать пиво прямо из бутылки. Пассажир, здоровенный детина в сером костюме и тяжелых ботинках, уже минут десять находился в помещении банка. Из опыта наблюдения можно было предположить, что пробудет он в помещении не менее двадцати минут, а следовательно, у них еще имелся резерв.

    Вдруг Моня заметил, как со стороны футбольной площадки во двор въехал белый «Москвич». За неделю он успел приметить всех автовладельцев этого дома. Такого «Москвича» ни у кого из местных не было. Значит, машина прикатила в гости. Или забрела случайно. Не спуская глаз с белого «Москвича», Моня вытащил из заднего кармана миниатюрный радиопереговорник и вызвал Чушпана, сидящего во дворе в «Жигулях».

    – Что за гости? – коротко поинтересовался Моня.

    – Сам голову ломаю.

    – Сколько их там?

    – Четверо. Отсюда не вижу, но вроде как черные.

    – Негры, что ли? – усмехнулся Моня.

    – Не поймешь... Кажись, зверьки. Кавказцы.

    – Где пацаны?

    – Все на своих местах... Кузя и Филин в подъезде под лестницей. Рома и Петря кучкуются у подъезда под козырьком – тебе оттуда не видать.

    – Гонец с кейсом еще не выходил?

    – Торчит в «обменке».

    – Будем ждать Шрама?

    – Как бы не опоздать, Валера, – неуверенно протянул Чушпан. – Инкассаторы минут через пятнадцать прикатят.

    – Хорошо. Через три минуты выходим.

    – Договорились.

    Моня убрал переговорник в карман. На душе отчего-то было тревожно. Сунув руку во внутренний карман куртки, он натолкнулся пальцами на короткий ствол «узи». Прохладный. Вздохнув глубоко, он некоторое время подержал в легких воздух, после чего медленно выдохнул его вместе с опасением. Теперь на душе был покой. Надев лыжную шапочку, он быстро спустился по лестнице.

    Кузя и Филин уже стояли перед запертой металлической дверью обменного пункта. В таких же, черного цвета, лыжных шапочках. Моня утвердительно кивнул, и Кузя решительно позвонил. Домофон зашипел, и голос с сильным азиатским акцентом произнес:

    – Я вас слюшаю?

    – Пятдесят одын!

    Звонко лязгнул замок. Будто по команде натянули на лица шапочки с прорезями для глаз, и Кузя нетерпеливо толкнул тяжелую дверь. Все трое ввалились в тесный предбанник. За крохотным столиком с телефоном сидел охранник – щуплый смуглый афганец. Увидев вооруженных посетителей, он вскочил, но, получив удар в лицо прикладом автомата, повалился под столик. Моня поднял телефонный аппарат и грохнул его о цементный пол, потом молча кивнул на занавешенное окошко кассы. Кузя тут же накинул на окошко заготовленный черный плащ. Филин ткнул кулаком в дверь с надписью: «Посторонним вход воспрещен». Дверь распахнулась, налетчики ворвались в помещение банка и с ходу выбили дверь, ведущую в кабинет управляющего.

    Их взору предстала заманчивая картина: на длинном деревянном столе лежали аккуратные пачки долларов, видно вынутые из черного «дипломата». Хозяин портфеля – бугай в сером костюме – с ужасом смотрел на ворвавшихся налетчиков. Все трое были в черных горнолыжных масках и держали наготове три ствола: Моня – автомат «узи», Чушпан – «беретту», а Филин – «ПМ». Два низких черноволосых мужика – по виду афганцы – как сидели за столом, так и замерли с перекошенными физиономиями.

    – Сидеть! Руки на стол! – гаркнул Моня, тряхнув автоматом. – Не рыпаться! Одно движение – и всех кончаю! Первый, проверь остальные комнаты, я держу их на мушке, второй, собирай «зелень»!

    Моня грозно повел стволом «узи», Чушпан рванул в коридор, а Филин бросился сгребать «зелень» в раскрытый рюкзак.

    – Сейф! Где ключи от сейфа? – Моня резко развернулся в сторону смуглолицего управляющего.

    Тот, не раздумывая, вынул из ящика стола небольшую связку ключей и нервно стал открывать стоящий за его столом сейф. В сейфе оказалась внушительная стопка рублей и долларов.

    Филин быстро перегрузил содержимое сейфа в уже наполовину заполненный рюкзак и восторженно поднял вверх большой палец.

    Моня достал переговорник и вызвал оставшегося на улице Петрю.

    – Третий, что там гости? Стоят?

    – Стоят.

    – Все на месте?

    – Все.

    – Что происходит?

    – Ничего. Пусто. Дети в футбол гоняют.

    Моня отключил переговорник. Чушпан, запыхавшись, вернулся в комнату:

    – Все в порядке. Девицу в расчетном я закрыл на ключ, а мужика в соседней комнате оглушил, до ночи не очухается.

    Филин уже собрал оставшиеся пачки долларов со стола и затянул на узел рюкзак. Все это заняло минуты три-четыре.

    Держа на прицеле перепуганных насмерть афганцев, Моня, не повышая голоса, сурово выдохнул:

    – Так, черномазые, всем замереть! На улице мои бойцы стоят, прикрывают дверь в сраный банк. Телефоны я вырубил. Так что если жить хотите – без глупостей. Если что, всех порежем!

    В эту секунду с улицы раздались одиночные пистолетные выстрелы. Моня выматерился и машинально взглянул на часы – половина восьмого. Для инкассаторов рановато. Что там, блин, происходит?

    – Первый – если что, мочи их всех на хер! – повернулся Моня к Чушпану и бросил на ходу Филину: – Второй, за мной. Рюкзак береги.

    Моня раскрыл бронированную дверь в «обменку» и столкнулся нос к носу со здоровенным черноглазым парнем в тренировочном костюме. В его широкой ладони колыхнулся ствол, но Моня, стиснув в ярости зубы, надавил на спусковой крючок и увидел, как выпущенная очередь разодрала набегающему кишечник, угодила в голову. Задергавшись, как ошалелая марионетка, прошитая горячими стальными нитками, он повалился на пол. На лицо Моне обильно брызнула кровь и какие-то слизистые плюхи. «Мозги», – промелькнуло где-то в уголках сознания. Поднявшись по лестнице, он пробежал по коридору и выскочил на улицу.

    Его встретил шквал огня. Стреляли с двух сторон – справа и слева. Пули зло стучали в кирпичную стену, откалывая веер осколков; звонко отскакивали от металлической двери; с глухим стуком входили в косяк подъезда, расщепляя дерево. Боковым зрением он заметил белый «Москвич» – все дверцы у него были распахнуты. Значит, пальбу вели пассажиры «Москвича». Совсем рядом просвистели пули. Моня скользнул взглядом по асфальту и увидел лежащих без признаков жизни Петрю и Рому. Под Ромой разлилась громадная лужа крови.

    – Моня, назад! – крикнул Филин и шмыгнул в подъезд.

    Моня вбежал за ним и бросился по лестнице вниз к двери обменного пункта. Позади послышались гулкие быстрые шаги. Моня вслед за Филином юркнул в «обменку» и захлопнул за собой дверь. Выпущенные вслед пули звонко зацокали по стальной обшивке. Он лязгнул задвижкой.

    Моня вбежал в помещение, где Чушпан держал под прицелом афганцев и гонца.

    – Что там? – услышал Моня тревожный крик Чушпана.

    – А хрен его знает! Налетели какие-то архаровцы. Наших замочили.

    Моня оглядел помещение. В дальнем углу под самым потолком виднелось занавешенное окно.

    – Вон то окно куда выходит? – спросил он у пожилого афганца.

    – Тот окно на проспект выходит! – с готовностью ответил азиат.

    – Первый, Второй – уходим через окно! – И с этими словами Моня побежал было вперед, но вдруг, снова вспомнив про афганцев, обернулся и свирепо гаркнул: – Всем на пол! Руки за голову! Кто поднимется – будет покойником.

    На улице у входа затарахтел «АКМ». Это уже серьезно. Там шел настоящий бой. Моня посмотрел на часы: ровно восемь. Это, должно быть, подъехал инкассаторский броневик. Значит, кавказцы на белом «Москвиче» не охрана, а наезд на банковских – кто же они? Неужели тоже налетчики?

    Ну, блин, вы даете!

    Моня ударил прикладом автомата по стеклу. Почувствовал, как один из осколков вонзился в ладонь. Не обращая внимания на порезы, он принялся остервенело выламывать осколки из рамы. Окно было в половину обычного, но пролезть в него можно было даже здоровяку Филину.

    И вдруг лежащий банковский гонец проворно развернулся и выхватил из-под мышки пистолет. Раздался выстрел, потом еще и еще. Филин неловко покачнулся, схватился за грудь и стал медленно оседать. Моня, почти не целясь, пальнул в гонца короткой очередью. Тот вскрикнул, дернулся и затих, неловко ткнувшись лицом в кафельный пол. Филин лежал на полу, все еще сжимая в руках рюкзак с «зеленью» и рублями.

    – Чушпан! – забыв о конспирации, рявкнул Моня. – Бери рюкзак и дуй сюда! Этих мудаков положи – всех!

    Чушпан, бледный как полотно, поднял руку с «береттой» и направил в лицо управляющему:

    – Получай, сука!

    Рука дважды дернулась, наполняя низкое помещение оглушительным грохотом и пороховой гарью, и старик с молодым афганцем рухнули на пол. Чушпан подхватил туго набитый рюкзак и ринулся к выбитому окну. Но в этот момент со стороны бронированной двери, ведущей в «обменку», раздался чудовищный взрыв, словно бы стены и потолок подвального помещения зашатались.

    – Дверь взорвали! – крикнул Моня, уже успевший вылезти на улицу. – Давай, бросай мне рюкзак и лезь быстрее!

    Но его последние слова потонули в автоматных очередях. Он видел, как Чушпан уже схватился за оконную раму, подтянулся – и тут его настигли огненные плевки. Чушпан поморщился, пальцы его разжались. Рюкзак с «зеленью» покатился на пол.

    Моня огляделся по сторонам и сразу уловил взглядом предусмотрительно оставленный ими на проспекте заляпанный грязью «Форд». Он бросился к машине, рванул дверцу водителя и, сев за руль, включил зажигание. Слава богу, Петря оставил ключ в замке. «Форд», взвизгнув шинами, рванул с места.

    Моня тяжело дышал. Машину он вел точно на автопилоте. Руки дрожали. Он так и не понял, кто это испортил им «песню», кто сорвал тщательно и, можно сказать, идеально подготовленную «выемку денег».

    Но одно он знал наверняка: Шрам обязательно выяснит кто. И объявит сукам войну. Он вытащил из кармана телефон и, не попадая пальцами по кнопкам, стал было набирать мобильный номер Шрама. И только спустя минуту заметил, что его «Нокия» приказала долго жить – одна из выпущенных в него пуль расколола телефон.


    СЫЧЕВ Дмитрий Степанович

    Родился 18 сентября 1918 года в городе Сатка нынешней Челябинской области. Участник Великой Отечественной войны, награжден орденом Красной Звезды. Работал на Казанском производвенном объединении им. Горбунова.

    Член СП с 1983 года.

    Автор книг: "Ребята с нашей улицы" (1968);

    "Гром над облаками" (1980;

    "Близ голубых лагун (1984).

    Умер (????)


    "Рио-рита"

    Пыль не успевает оседать, стоит облаком. Самолеты один за другим опускаются на укатанный чернозем и расползаются жужелицами по сторонам, к зеленым островкам полян. Вдали, в утренней дымке, маячат окраины Краснодара. Призрачные, неведомые, будто нарисованные на макете.

    Старший лейтенант Николаев и с воздуха не рассмотрел города. Весь полет, от старта до посадки на это незнакомое, судя по всему, недавно подготовленное летное поле, голова его была занята другим, как ему казалось, основным сейчас, трагическим событием: Крым пал. Полк уходил спешно. Хотя еще вчера бомбил скопление противника у Геническа и на подходах к Ишуни. Били немцев на Арабатской Стрелке. Никто не предполагал беды. И вот — Краснодар. Непостижимо!

    Выйдя из самолета, Николаев лег на траву, лег вниз лицом.

    Штурман Тиунов, молоденький лейтенант с красивым, непроницаемым лицом, сел рядом с Николаевым, разглядывая карту в планшетке. Он понимал коман* дира. У того остались жена и сын в Старом Крыму. Еще в первые дни войны Николаев отправил их к теще, считая этот город самым безопасным мегтом. Твер* до стоял на своем: не эвакуировал семью в глубокий тыл. Теперь переживает, мучается.

    Николаев перевернулся на спину. Глаза открыты. Сухое носатое лицо окаменело. Складки у переносья залегли глубоко, под глазами синь.

    Штурман закурил. Бросил планшет на тощую травку. Планшет упал прозрачной стороной вверх; за плексигласом — вырезка из журнала... Яркий день, берег с бархатистым отблеском, море, лазурное и манящее. Стройная девушка в купальнике держит в руках связку кефали...

    Штурман хмыкнул и, нагнувшись, подтянул за ремень планшетку к себе; на миг еще раз кинул взгляд на вырезку, потом достал ее, свернул вдвое и сунул вглубь.

    — Товарищ старший лейтенант! — подошел радист, тревожно поглядел на молчащего командира и уже тише к Тиунову: — Товарищ лейтенант, будем выгружать?

    — Отставить! Подождем,— неожиданно сказал Николаев.

    Он встал, резким движением поправил волосы, рассыпавшиеся по крутому с залысинами лбу, и пошел к самолету, возле которого, надвинув фуражку на глаза, с кислым видом ходил Михайлов с деревянными струбт цинами в руках. Прежде чем заклинить рули, он разглядывал струбцину, хмурился. Богатырского роста, плечистый, но медлительный, техник обнаруживал растерянность и недоумение.

    Подкатила полуторка, девушка в белом переднике, стоявшая в кузове, крикнула:

    — Соколы! Принимай завтрак! Эй, молодой, симпатичный,— обратилась она к радисту и протянула ему термос и еще что-то, упакованное в бумагу.— Скорей, скорей, а то остынет. Налетайте!

    Она спрыгнула на землю, сдернула с головы белый с кружевной каемкой платочек и, тряхнув пышными в завитушках волосами, сказала;

    — Завтракайте. А я пока в кабинке подремлю. Ночь сегодня не спали, готовили, вас ждали. Теперь все, Остается посуду собрать.

    Николаев выпил стакан какао. Снова лег на траву, не проронив ни слова. Остальные тоже завтракали молча. Штурман сосредоточенно жевал бутерброд, наблюдая за техником, все еще хлопочущим у машины. Радист вздыхал, поглядывая на кабину полуторки, где, отвалясь в разные углы, дремали шофер и официантка. Наконец, он не вытерпел, подошел к шоферу и, краем глаза следя за девушкой, позвал:

    — Кореш? А кореш?

    Тот открыл глаза:

    — Почему «кореш?,

    — Вижу по глазам.

    Шофер хохотнул:

    — Они у меня были закрыты. Ты что, факир Ван- Юли? — сказал он, осторожно беря папироску из коробки «Казбека», протянутой ему радистом.— Важные папироски употребляешь. Москва. Высший сорт!

    — Командир подарил. А у меня — махорка, алатырская, хочешь махорочным дымком обмыться?

    Тот замотал головой, пуская дым в ветровое стекло, удовлетворенно чмокнул, спросил:

    — А что это у вас, тот вон, тощий, длинный... болен, что ли?

    Радист взглянул на поляну, тихо сочувственно ответил:

    — Хуже, кореш. Это командир и есть. Семью оставил под немца.

    — Как под немца?! — встрепенулась официантка. На лице ее отразился испуг. Широко открытыми глазами она уставилась на радиста.

    — Вот так... — сказал тот, отворачиваясь. Затоптал папироску, взглянув на девушку, продолжал.— Тут не расскажешь сразу... Вчера третий раз поднялись мы в воздух. Отбомбились, сели. А нам — час на заправку и погрузку! И вот мы здесь. Прорвались, видно, окаян ные. Заболеешь тут... у меня вот никого, один я, как есть, и то душа перевертывается.

    — Ох, как вы меня расстроили, солдат,— сказала девушка, положив плотно сжатый кулачок себе на грудь.

    Она вышла из кабины, залезла в кузов, задвигала ящиками и посудой.

    Послышалась музыка. На соседней стоянке завели патефон. Тихий, полный тоски тенор пел «Аникушу».

    Это был подарок одесских моряков. Несколько пластинок и патефон. Подарок лейтенанту Скатову в его предпоследний полет в осажденный город. Экипаж Скатова геройски погиб на другой день. Подарок остался, и командиры экипажей разыграли его на счастье. Достался патефон Николаю Комарову. Как видно, комаровцы соседями оказались. Там кто-то решил развлечься.

    — Эх, не нашли ничего лучше! — с досадой сказал радист.— Извини, кореш,— и бегом направился к соседней стоянке.

    «Аникуша» смолкла. Над полем полилась «Рио-Рита». Волнующая, бодрящая «Рио-Рита»... Чудился вечер, шум моря, праздничный гул танцевальной площадки.

    На соседней стоянке закружилась черная пара.

    Официантка улыбнулась. Шофер усмехнулся весело, кивнул головой: «Во дают матросы!»

    Донесся топот бегущего радиста. Задыхаясь, подбегая к своему самолету, он ликующе крикнул:

    — Товарищи! Всех командиров — на КП. Наша эскадрилья возвращается. Возвращается в Крым. Под Севастополь! Ура-а!

    Он протянул руку официантке, она поняла, спрыгнула на землю.

    Радист закружил девушку в быстром фокстроте.

    Николаев поднялся с земли. Одернул китель и размашисто зашагал к зданию с полосатым «ветродуем» над крышей. Стиснув зубы, просветленным взглядом он окинул поле.

    От самолетов к белому саманному домику, где разместился командный пункт, как на ориентир, по полю устремились командиры экипажей. Шли торопливо, будто льющаяся на полную мощь мелодия стремительной «Рио-Риты» подгоняла их.


    ТУЗОВ Михаил Викторович

    Родился 29 июля 1945 года в городе Казань в семье военнослужащего. Избрал профессию военного. Имеет высшее военное образование. Сейчас в отставке по инвалидности.

    Автор шести поэтических сборников, сборника переводов стихов татарских поэтов, либретто рок-оперы «Грань», повести «Маленькие истории». Призёр Московского международного конкурса поэзии «Золотая строфа 2009»


    Маленькие истории
    (отрывок)

    Саратов. Военное училище

    Ничь яка мисячна, зоряна ясная...

    Украинская песня

    Ноченька, ноченька, что ж со мной ты сделала? Изломала ты меня, иссушила душеньку. Вчера был на прогоне рок-оперы, которую мы с Айратом Газизуллиным высиживали больше года. Я ломался над либретто, он ─ над музыкальной частью и всей организационной дребеденью. Парень Айрат двужильный и талантливый до некуда.

    Тема сложнейшая, но не об этом здесь речь, просто я, видно, переволновался, перевозбудился вчера не по возрасту. Вот ночка и поперла наперекосяк. Ни на секунду не вырубился. Потом последнее время очень часто вижу в передачах криминальной хроники Максима Вархушева ─ ведущего эти передачи. Фамилия для меня уж больно родная, да и парень здорово похож на Виталяшу ─ дважды однокашника моего, когда он был в его возрасте, может, чуть моложе. Так и подмывает как-то связаться с Максимом, расспросить его о Витале и Зоеньке, если они действительно его папа и мама, передать через него, что не сдох еще Мишка Тузик средь пьяни инвалидной под каким-нибудь забором в родной суверенной республике, стишата вот пописывает, книжоночки свои с оказией передает им, может, почитают хоть когда на досуге пенсионном.

    Год одна тысяча девятьсот шестьдесят второй от рождества Христова, июль, центр Поволжья, Саратовский вокзал... Я ‒ Минька Тузов, Борька Наддъячев, Генка Нудельман ─ три казанских среднеаттестованных выпускника средней по образовательности школы десантируются из общего вагона скорого поезда с наглой уверенностью в том, что ждут их с распростертыми объятиями в стенах общевойскового военного училища. Медицинскую и мандатную комиссии в своем городе они прошли, направления от военкомата вместе с кучей других разных важных бумаг затырены в дальние карманы.

    «Че осталось-то ─ вступительные вальнуть ─ вальнем, чай не больно в Бауманское поступам!» ─ трынданул с хихиком Нудельман.

    И встретил нас на КПП седой старшина ─ помдеж по училищу, провел в штаб, где нам произвели учет в гроссбухе, прошитом суровыми нитками, а потом вместе с

    чемоданами, с недоеденными харчами и прочей ненужной хурдой-бурдой препроводили нас в зал для борьбы «самбо», у обитых кожаными матами стен которого лежали аккуратными руликами темно-синие суперплоские матрацы. Немногие из прибывших до нас бедолаг уже развернули свои лежбища и приступили к инвентаризации шмотья. Мы тоже расстелились и от нечего делать, объединив на газетах свои нехитрые припасы, стали без энтузиазма поедать их. Я не ощущал вкуса еды то ли от внезапно появившегося чувства страха перед неизвестностью, то ли от не менее противного чувства неприязни ко всему происходящему со мной, то ли от того, что я был совсем еще пацан, по сравнению с окружающими меня в тот момент ребятами. В училище пришлось снова проходить все комиссии, сдавать экзамены, и так получилось, что из нашей тройки зачислили меня одного.

    С первых дней учебы вокруг меня сама собой образовалась группка из сокурсников удивительно разных, на первый взгляд: Саня Вылекжанин из Воронежа ─ крупнячок с мягким интеллигентским характером, пловец-брассист, поэт-лирик, исписывающий целые тетрадки рифмованными письмами к своей, как в скором времени выяснилось, не очень верной невесте. Причем, эту прискорбную весть Саня получил от школьного друга, женившегося, правда ненадолго, на Вылекжанинской суженой-ряженой. Ходили мы за корешем по пятам из боязни как бы чего не сотворил с собой, ─ уж больно переживал. Через некоторое время он-таки этой мамзели добился, но вскоре разженился, подтвердив тем самым достоверность теории разбитой чашки, как многие двуного-прямоходящие и до и после него.

    Второй угол нашей неравносторонней трапеции ─ Валька Санчуков, одессит-холерик, прямая противоположность меланхолику Вылекжанину. Не очень умный, но, как бритва, острый, чуточку кривоногий, весь напружиненный, прекрасный гимнаст-силовик, не отличающийся особым изяществом, но мощный, как горилла.

    Третий и четвертый углы ─ Витька Мушаков и ваш покорный слуга ─ оба ярко выраженные сангвиники, живые, как ртуть, легковозбудимые до грызни, меняющие настроение по сто раз на дню.

    Витек был чуть старше меня, но уже вполне сформировавшийся юноша-мужчина. Помню случай, когда наш командир дивизиона, подполковник Морачко (батя), распекал на построении какого-то нерадеху, находясь на левом фланге строя... Тут я, пожалуй, чуток отступлю от трапеции ради краткого знакомства читателя с батей.

    Морачко чуть пришепетывал в разговоре: буква «эс» звучала у него как «ша», «зэ» ─ как «же», но слух он имел отменный; кроме того, к концу первого нашего учебного года он не только знал всех нас поименно, но мог отличить и по голосам. А было в подразделении, эдак, более двухсот «гавриков». Так вот, после шлифовки глупой башки провинившегося, для закрепления урока, комдив объявил пацану об арестовании, причем, звучало это примерно так: «Трое шуток гауптвахты!» Мушак, естественно, не стерпел и тихо так проскрипел на правом фланге: «Во, батя пошутил!» Морачко мгновенно среагировал: «Куршант Мушаков, выйти иж штроя!» Ну, и за разговорчики в строю, соответственно, ─ «пять шуток ареста!»

    Вот мы плавненько так и вернулись к третьему углу. Как я уже говорил, Витек рано повзрослел, видно, на это влияла бурлящая, как шампанское, смесь цыганской и молдавской кровей, текущих в бешено пульсирующих его сосудах. Из-под пилотки выдирались во все стороны жесткие, без просветов между собой, вороные мелкие кудри; кстати, и под гимнастеркой у него царил беспросветный хаос растительного происхождения. На пятый день старшина дивизиона Ильюха Самарян (о нем я расскажу позднее) привел Мушака в подразделение, демонстративно уперев свой указательный палец Витьке между лопаток. Тот шел, по-зековски сложив руки за спиной, склонив свою буйну головушку. О, ужас!!! Перед нами предстал «барбудос» со смоляной бородищей. Сей покров был, может, и не больше по длине, чем толщина пальца, но какова была эта куща: свободны от этого войлока были только лоб и глазницы огромных цвета зрелой сливы и такой же формы, как она, очей. Не успел закончиться вой в казарме, как старшина втолкнул амнистированного на целых полдня раньше истечения срока на «губе» в канцелярию курсовых офицеров. Через секунду из нее раздалось такое ржание, что затряслась переборка у двери. Минут через пять свободный и гордый Мушак промаршировал парадным шагом с «оттягом» и «подвесом» из канцелярии в спальное помещение и появился оттуда уже по форме «номер два» с шикарным несессером в руке и вафельным «мордотером[33]» на шее. Кстати, точно такой же несессер подарил мне папаня, бывший тогда майором внутренней службы, провожая меня во взрослую жизнь.

    Эх, папаня, папаня, я тогда и бриться-то спокойненько мог обычным полотенцем. Эмбрион усишек появился на сыновнем подносье только через год. Несессеру к тому времени уже приделали ноги. Ах, какой был этот сделанный в братской Чехословакии джентльменский набор, упакованный в коробочку из тонкой фибры, обтянутую мягкой рыжей кожей! Ну, как тут не вспомнишь первую главу бессмертного романа дорогого Александра Сергеевича. В этом ящичке имелось почти все то же, что и в кабинете философа «в осьмнадцать лет». Не было там только что «янтаря на трубках цареграда, фарфора и бронзы...» а вот «гребенки, пилочки стальные, прямые ножницы, кривые...» были, был и флакончик с широким горлышком для воды из Кельна и, главное, что могло придать истинный лоск офицерской щеке ─ это станочек для бритья из заоксидированного под aurum дюраля с пенальчиком для свежих лезвий из «аналагичнага металлу». Но что жалеть, чего страдать, если ноги приделали свои же старшие товарищи. Кстати, в отличие от вышеназванного философа, я был зачислен кандидатом в курсанты за месяц до своего семнадцатилетия. Младше меня был только Валерка Высота из второго взвода.

    Надо же, как незаметно я скользнул к четвертому углу трапеции, то есть к самому себе в этом плавном повествовании! Пожалуй, я, в нашем альянсе находился, в наиболее привилегированном положении, вероятно, оттого, что был самым юным и совершенно не опытным в житейских делах. Нет, меня нельзя было назвать «маменькиным сынком» ─ отнюдь! Я довольно быстро научился почти стоически переносить все «тяготы и лишения воинской службы». Почему почти? Да потому, что иногда ночами мочил все-таки подушку слезьми (как выражался Самарян) или от незаслуженной обиды, или от усталости, порою так ломавшей еще неокрепшее мое тело. Нагрузочки-то нам давали одинаковые всем независимо от возраста и комплекции. Впоследствии я, правда, открыл для себя, что очень большие ребята были порыхлее нас среднячков: и скукоживались пораньше, и восстанавливались подольше. У меня и у Витьки была одна общая проблема: наши гривы значительно раньше, чем у других, вступали в противоречие с требованиями по соблюдению уставного внешнего вида. В течение всего первого курса мы постригались наголо, тут все было просто: неделя ─ и под машинку, неделя ─ и под машинку. На втором и третьем хотелось уже иметь под фурагой что-нибудь типа укороченной «канады», но как тут не переступить границу дозволенного? Дилемма, однако. В училище были внебюджетные мастерские разного профиля, как-то: пошивочная, сапожная, мелкого металлоремонта и парикмахерская. Работали в них на операциях, требующих хоть какой-нибудь мало-мальской квалификации, вольнонаемные спецы; а на простых работах «лудились» солдатики срочной, в то время трехгодичной, службы, которые люто, чуть не патологически, ненавидили будущих «фуцеров». Командовал всем этим беспокойным конгломератом старшина РУХО (рота учебно-хозяйственного обеспечения) дядя Сема Лифшиц, который, как большинство наших наставников и преподавателей был ветераном Великой Отечественной. Добрый, но не без придури, человек. Рядовые цирюльники мараковали на наших башках своими садистскими инструментами так, что порой хотелось взвыть волком, не говоря уж о качестве проходов, траншей, эскарпов и рокад на пересеченных поверхностях наших мозгохранилищ. Если старшина дядя Сема засекал в отражении зеркала мученическую гримасу постригаемого или сатанинский оскал рядового «маэстро», последний тут же получал от хозяина звучный поджопник яловым сапогом, машинка переходила в добрые руки Лифшица и практически переставала ощущаться лысиной. Только легкий холодок проплывал, монотонно изменяя диаметрально направление строго параллельно избранному курсу. Я как-то заметил, что после стрижки наголо уши становились намного больше обычного и оттопыривались, как локаторы. Старшина не был жлобом. «Своих симпатиев», как он выражался (а я тоже относился к их числу), он щедро «пульверизовал щиппером» из двухклизменника. И вот наконец наступал кульминационный момент «пратциддуры». Дядя Сема извлекал из-под глухого воротника курсантской гимнастерки салфетку из останков вафельного рушника, отряхивал ею со всех сторон «клиента», мягкой кисточкой смахивал с его румяных щек будылышки волос и вкрадчиво вопрошал: «Ну как, ваше скоровысокоблагородие?» Курсант вставал «во фрунт» и гаркал: «Спасибо, товарищ старшина!», затем резким и вместе с тем изящным движением преклонял перед Лифшицем свой облагороженный «кочан» и получал по центру самой «кочерыжки» сочный шелобан. Но это все происходило на первом курсе.

    На втором после отпуска во взводах появились уже собственные машинки ─ или привезенные из дома, или купленные «на-пара». Ребята сами наблашнились делать себе такие причесоны, что любо-дорого было смотреть. Тут тебе и не противоречащие уставу «микрококи», и укладочки со всевозможными проборами, и височки прямые и косые, и эклектичные бачки «а-ля Денис Давыдов». Только мы с Витькой страдали из-за своих копешек. И все равно Мушак был очень камильфотен. В «Ленкоме» у Марка Захарова есть артист Дмитрий Певцов, так вот он очень похож на нашего тогдашнего Витьку. Ну, и снова обо мне. Был я наивен, неопытен, ленив, любознателен и разбросан. Мне хотелось всего сей-час и сразу. Первая детская влюбленность испарилась легко и без последствий, как весеннее облачко. Милая восмиклашка Наташка, с которой мы часами по-октябрятски, за ручку, бродили по Тукаевскому или Кировскому садикам, прекратила переписку со мной через несколько месяцев ─ с момента перехода в девятый. Это событие было зафиксировано мной в записной книжке во время нахождения моего на посту в карауле по охране объектов училища в следующих виршах:

    Март, ночь, дождь,

    Заплаканы стекла окон.

    Я знаю, меня ты не ждешь,

    Мы так друг от друга далёко.

    Видна в переливах капели

    Озябших деревьев дрожь,

    Кажется, близко к апрелю...

    Март, ночь, дождь.

    Уже не припомню, то ли ли я подслушал где-то нечаянно эти строчки, то ли сам их выдудел. Уже не припомню... Наташка выскочила замуж со школьной скамьи, говорят, у нее теперь рота детей и внуков. Молодец, нашла себя.

    Чем я только не увлекался! И рисованием стенных газет, и литературным их оформлением, и художественной самодеятельностью во многих ее жанрах от игры на банджо и мандолине, причем инструмент-то был один, просто, когда ВИА (это уже на втором курсе), я перестраивал струны на банджовый фолькроковый строй и чесал по ним почем зря с переборами, а когда нужно было аккомпанировать частушечникам, перестраивал свою плоскую мандолу на парный классический строй, аналогичный скрипичному, и наяривал тремоло медиатором вместе с Генюшей Барошниковым, виртуозно владеющим и балалайкой, и всеми видами известных в Се-Се-Ере гармоник. Но о Гене потом. На третьем курсе я бегал в драматический кружок, который вела на общественных началах актриса из театра имени Чернышевского. Она обнаружила у меня неизвестно откуда взявшийся лирический баритон, научила дышать от живота, как и положено вокалисту классического репертуара и петь куплеты из оперетты со смешным названием «Свиные хвостики»:

    Если вам ночью не спится

    И на душе не легко,

    Значит, вам надо влюбиться

    В ту одну, что от вас далеко.

    Кто она, где она бродит,

    С кем провожает зарю,

    Кто ее под руку водит,

    Ту, одну на земле половинку твою?

    И т.д.

    Пел я, конечно, и до этого, в «ВИАшке», например, ─ «Девчонок на палубе», «Воляре», «У моря, у синего моря...» ─ саундтрек к фильму «Каникулы любви» от двух близняшек-японочек Дзе-Пинац, который не самым бездарным, хоть и вольным способом, был переведен на русскую мову. Ох, уж этот ВИАшка! Мы чуть не дрались, придумывая ему название, да так и прожили до самой его кончины безымянно. А родился наш ансамбль после того, как командование училища приобрело всякие разные музинструменты не только для штатного духового оркестра, но и для «систематизации культурного досуга» курсантов. Кстати, половина инструментов так и не была востребована за ненадобностью из-за немодности. Кое-что сварганили сами. Например, к аккустической гитаре пришпандорили самопальную пьезуху по схеме из «Юного техника», треугольную громадину бас-балалайку приспособили вместо контрабаса, бас-гитара была приобретена в нужной комплектации. А еще были «ионика», аккордеон, сакс-альт, мое самоперестройное банджо. Ударную установку собрали из всевозможных носимых армейских барабанов, включая «Большой». Где-то добыли «бонги», сами смонтировали из старых тарелок, добытых у духачей, «чаплыжки», приделали к ним и барабану педали, и понеслась! Лафа продлилась с полгода. Мы могли репетировать в клубе все свободное время, прихватывая иногда по часу от самоподготовки, никто нас не проверял, концертный успех списывал все. Однажды дежурный офицер, злыдня майор Федорченко, преподаватель «исткепсиса» заполз в клуб, но мы его вовремя засекли и устроили такой гаер, что уй-юй-юй: Витька Мушак долбит свою грандбалалайку и орет: «Вы че, мля, ритма не слышите? Ионика добавь в басе!» А Валерка Батрин: «Вы мне всю импровизуу-хху режете! Синкопируйте, козлы! Тузик (это мне), подстрой банджуху!»

    Весь этот рабочий гвалт в сопровождении какофонического визга инструментов в стиле эмбриональной «скифухи» произвел на гофмановского карлика Федорченко такое впечатление, что он, выпрыгнув из зала, просквозил по паркету фойе до выхода из клуба в один скок.

    А и дернул же нас лукавый попробовать играть джаз: «Какой «м..дюк» Элингтон, какой «люэс» Армстронг, какая Дорис «бздей»? Вы в какой стране живете? Вы кому служите, а-а, конт-р-ри-ки?» И... Три месяца тюрьмы для инструментов. Только банджуху и удалось выдернуть. Какая без её мандолинного строя частушечная сатира! Так я остался при деле. Да, и частушки писал тоже я, причем по заказу всех кафедр.

    Не бывали век в спортзале

    Мартынюк и Запашной,

    До седьмых потов качали

    В нашей чайной пресс брюшной.

    Тында-рында, Тында-рында,

    Тын-да-да...

    Вилькензон залег в окопе

    В том, что целый час копал.

    Увидал противник .опу,

    Тут же в обморок упал

    Тында-рында, Тында-рында,

    Тын-да-да...

    Теперь о гармонистах. Их у нас было много. И Самарян попиликивал, и Володя Боков. И тот и другой из ─ сверхсрочников. Обоим далеко за двадцать пять. Старшина наш в браке не был. Большую часть времени проводил в казарме, так же как срочные курсачи. Поговаривали, что у него есть в городе гражданская жена, но он особенно за ворота не рвался. Еще болтали, что лысый черт мызгает к кому-то из медперсональш. Лажа все это! Кочумарьте, трепачи! Ильюха где ест, не гадит. Вот Васька Литвинек, наш отделенный, тот «люто́й» был на фронтальный пол. Но он предпочитал пищеблок и военторг. И там, и там куча «вдовствующих королев». А Васька ─ живчик с косым пробором под офицерской габардиновой пилоткой, которая так заломлена, что непонятно, на чем держится. Может, он её прикалывает тайной булавкой к чуприне, как старый ребе делает это со своей кипой. Пожалуй, один Васька и мог составить конкуренцию Генаше Барошникову как гармонист. Впрочем, нет... Генка ─ уникум! Он в учи-лище приехал со своей «хромкой». В Ленинском уголке была «саратовка» с колокольчиками. Какой-то варвар порвал ей меха и выдрал несколько басовых клапанов. Генка не ел, не спал, пока не отремонтировал инвалидку. Замполит дивизиона, майор Курзон, подарил ему её. А баян, а планочная гармошка?.. Если бы у нас был аргентинский восьмигранный банданион, Барошник и затангировал бы не хуже самого Астора Пьяцолы.

    Как играл этот коротышка! Его голова то откидывалась назад, то резко склонялась влево к басам, то медленно поворачивалась к правой руке; из глаз иногда выкатывались крупные слезинки. Нет, он не плакал, он переполнялся музыкой и слезы были просто естественной эмоциональной реакцией его на производимое им же самим колдовское действо. Вдруг правая рука его хваталась за верхнюю деку гармоники и медленно, но сильно начинала максимально растягивать меха, левая басами выдавала соло такую хоральную симфонию, что казалось, это рыдает орган, и вдруг ─ виртуозная россыпь «барыни» на правых ладах. Генка орет тонюсеньким дискантом: «И-и-и-и!» Вскакивает неожиданно, не прекращая неистовую вариацию, и начинает выделывать ногами сумасшедшие коленца. Танцор он совсем никакой, но темперамент!..

    В обычной жизни Барошников ─ тихий, стеснительный, не слишком разговорчивый парень. Типичный русачок-боровичок. Женатик Володя Боков как-то выбил для него внеочередное увольнение, не без легкой корысти, конечно: у кого-то из родных Боковской супружницы был юбилей, ну, и, естественно,─ какая пьянка без гармони!

    Среди гостей оказался известный в Саратове работник культуры. Долго он уговаривал Генашу сменить стезю: ну, что, мол, ты будешь иметь лейтёхой ─ сто двадцать минус партвзносы, служба ─ через день на ремень, а в остальные дни ─ муштра. Вся жизнь без выходных и проходных. А я из тебя артиста сделаю, весь мир объездишь. Ну, и все такое прочее... Не согласился наш Генаша, не снял погоны.

    Где он? Кому-то ведь рвёт, наверно, сейчас душу, если не обезручил и не откинулся при нежданной встрече с «дум-думкой» в каком-нибудь сраном «Афгане» или с перышком беглого «зыка» под «Сыктыком». А может, засох от запоев, спровоцированных обычным межгарнизонным многократным женозамененьем в стиле маркетинга типа «часы ─ на трусы и обратно». Прости, Господи, за дурномыслие! Но возникает оно не без причин, к сожалению. Увы, увы,─ честная служба и честная жена ─ две вещи почти несовместные.




        (продолжение >>)
    Небольсина Маргарита Викторовна
    Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)
    Составители М.Небольсина, Р.Сабиров Казань, 2013 г..
  • Небольсина Маргарита Викторовна:
  • Война...Судьбы...Память...Песни...
  • Господи, не бросай меня в терновый куст! (рассказы и повести о любви)
  • Смысл жизни разгадать пытался я... (повесть)
  • Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)




  • ← назад   ↑ наверх