• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Небольсина Маргарита Викторовна

    Когда вернусь в казанские снега...

    (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)

    САБИРОВ Рустем Раисович

    Родился 13 декабря 1951 года.

    После окончания Казанского финансово-экономического института работал на различных предприятиях города, в Татарском книжном издательстве.

    Автор книг: «Прощание с ангелом» (1991); «Странные истории. Летучий Голландец» (1998); «Конец Лабиринта» (2001); «Беглец» (2007).

    Лауреат литературных премий им. М. Горького и Г.Державина.


    Поселок Шуган

    И тонкий свет исчезнувшей земли

    Отталкивал рукой неторопливой.

    Николай Заболоцкий

    Так вышло, что остался Хакимов без одежды. То есть, буквально. И никто в том не виноват, кроме него самого. Ведь беды-то все, как мы знаем, не с того, что путь взят неправильный, а с того, что с пути сворачиваем. Сколько бед натворила мимолетная блажь!

    Озеро, что он увидел в вагонном окне...

    С другой стороны — жарко было, электричка была набита битком, шла медленно с кандальным скрежетом, и воняло там отовсюду невесть чем. Ну и день выдался бестолково суетный, надрывный даже. Поехали с ребятами на шашлыки на какую-то базу отдыха на озерах. Поездка сразу не заладилась. Не поехали те, с кем Хакимов с удовольствием, что называется, расслабился бы, зато приехала свора незнакомых мордастых юнцов с конскими глотками, беспрерывно бессмысленно матерящихся («девочки, заткните уши!»). Да еще притащилась Алина, с которой уже больше года тянулся несносно унылый роман без конца и края. Алина, ощутив невнимание, вдруг принялась скучно и мстительно язвить в его адрес, затем на нее вдруг, к полному удовольствию Хакимова, положил глаз один из ржущих и жующих кентавров, конопатый остряк в синих, обтягивающих ягодицы шортах. Однако когда тот повел нервически хохочущую Алину в пустующий домик, деликатно поддерживая ее много ниже талии, Хакимову вдруг стало обидно. Да так, что он взял да и разругался со всеми, и, гордый и насупленный, пошел к станции, не испробовав шашлыка, не искупавшись в озере.

    Вот и потянуло его на то несчастное озеро, которое сквозь серое с грязевыми разводами оконное стекло показалось прямо-таки райской лагуной. Да так потянуло, что взвыть захотелось с досады. что тронется наконец через мгновенье пропеченный, как вошебойка, вагон, и пропадет озеро, и никогда уж больше, никогда... Ах, опасное это все-таки слово – «никогда» Таким леденящим холодком иной раз пахнет от него.

    И вот тут раздвинул Хакимов локтями народ, слипшийся, как леденцы в банке и стал торопливо пробираться к выходу, «Искупнусь, — подумал он, — и тут же на следующую электричку. Народу, глядишь, поменьше будет».

    Эх, Хакимов, Хакимов, забыл ты, верно, что за так ничего не бывает, что никому еще не удавалось так просто, как ни в чем не бывало сесть на следующий поезд и что за все, Хакимов, надобно платить.

    ***

    И вот тут приключился с ним этакий казус. Пренеприятный. Дело в том, что у самой двери стоял скверно одетый мужичок с сумрачным лицом, похожим на червивое дупло, с огромным костлявым велосипедом. На остановках, когда раздвигались двери, мужичок неохотно приподнимал велосипед на заднее колесо, как шлагбаум, не обращая внимания на недовольство и ворчбу. Когда Хакимов буравчиком извилисто добрался до двери, велосипед был уже почти водворен на место. Тогда он, чертыхнувшись, отпихнул велосипед ногой в сторону и, слыша спиной негодующий, чавкающий, как мясорубка, мат, вывалился на горячую, пахнущую мазутом и пылью платформу. Причем, вывалился в самом скверном, прямом смысле. Попросту рухнул, нелепо суча руками, обдирая ладони о серый, режущий асфальт. Кажется, ноги зацепились за что-то. Произошла мгновенная, сумятица, окружающий мир полыхнул, завертелся переливающимся, радужным диском раскрученных велосипедных спиц, на какое-то мгновение заполнился спертым мраком, заполненный криками, так бывало, когда-то, когда вдруг гас экран в кинозале. Жгучая, каменистая пыль, заполонила, кажется, все легкие, даже вошла в кровь. Боль, которая началась с содранных ладоней, наводнила все тело, на какой-то миг стала нестерпимой, он даже, кажется, закричал, но боль быстро закончилась, попросту смешалась с темнотой и стала ее частью. Да и темнота вскорости пропала. Хакимов, озираясь и тряся головой, поднялся на ноги, глухая остаточная боль еще пульсировала в ладонях, на локтях, за грудной клеткой, но большая ее часть хотя и не исчезла, но существовала уже как бы вне его.

    Электричка почему-то все еще стояла. На платформе грудился народ, они что-то обсуждали, галдели, жестикулировали, но для Хакимова они были неинтересны. Он легко сбежал вниз по ступенькам и зашагал в сторону озера.

    ***

    На берегу было совершенно безлюдно, несмотря на зной. Да и само озеро показалось ему неживым, ненастоящим, с неестественно приглаженной поверхностью воды, бутафорскими, лакированными пучками камышей и какой-то бестолково парящей над водою птицей.

    Хакимов уже жалел, что сошел на этой богом забытой станции, да еще с таким нелепым приключением. Однако неторопливо разделся, сложил одежду под ивовый куст и бодренько побежал к воде.

    Никакого удовольствия купание не принесло, вода была такая же неподвижная и вялая, как воздух вокруг. И песок — какой-то вязкий, зыбучий неприятно прохладный. Лишь на мгновение сонное, колышущееся тепло вдруг полыхнуло ледяным, недобрым холодком, да так, что потемнело в глазах. И странно, то неприятное ощущение едучей, проржавленной пыли — на зубах, в ноздрях, на коже, повсюду — упорно не оставляло.

    Однако все равно лучше, чем в раскаленном, пахучем тамбуре, успокоил себя Хакимов. Выбрался на берег. Решил не торопиться и покурить на бережке. Странное какое-то озеро. Как оно называется? И станция эта. Сколько ездил, а не видел ни разу. Какая-то новая что ли? Впрочем, кто-то в тамбуре, сказал что-то... ах да, поселок Шуган.

    Он бодро вернулся к тому месту, где разделся, но обнаружил вдруг, что ни сигарет, ни одежды нет. Вообще ничего. Будто и не было тут никакого Хакимова.

    Досадливо морщась, не веря до конца случившемуся, он тяжелой поступью непроспавшегося человека обошел все проклятое озеро. Безрезультатно. Где-то в глубине уже заелозил, запросился наружу порыв тупого истерического смеха. Хакимов с трудом взял себя в руки и стал обдумывать положение. Хотя, что, собственно, обдумывать, — одежды нет, денег нет, документов нет. Ни черта нет. Только игривые бело-розовые трусы, да и те мокрые.

    ***

    Нет, однако, ничего проще безвыходного положения. Ибо безвыходное положение — это когда есть только один выход.

    Хоть так, хоть этак, надо добираться до дома. Дойти платформы. Сесть в электричку. Добраться от вокзала до дома. Да, в трусах, черт побери! Лютики-цветочки, бело-розовый зефир. А у вас есть иные варианты, джентльмены?

    До платформы было метров двести. Хакимов с томлением вспомнил, как легко пробежал он эти злополучные метры еще полчаса назад, счастливым обладателем отличных почти новеньких штанов и свободной летней рубашки, и еще много чего другого.

    Крестный путь был обильно усеян битым бутылочным стеклом. Судьба вторично за день показала Хакимову свое хихикающее мурло. Он шел, тоскливо ненавидя свои бледные голые ноги с выпуклыми сизыми ногтями. Никто, однако, никакого внимания на него не обращал. Те редкие люди, что попадались навстречу, во-первых, смотрели, будто сквозь него, во-вторых, они были как-то странно одеты, словно бы одинаково. Какие-то бесформенные робы цвета мокрого сахара. Как в полевом госпитале. Да и лица у всех были будто незрячие. Серые, впалые, с бесцветными, выпуклыми глазами, как у античных статуй..

    Хакимов решил было ничему не удивляться — ну вот такой он, этот поселок Шуган, лучше не вникать, себе дороже. Однако удивиться все же пришлось. Платформы там, где она должна была быть, не было. Вот вообразите, не было и все. Там, где она должна была располагаться, тек широкий, мелководный ручей, похоже, промышленного происхождения, через него был перекинут мостик из двух бетонных свай. За ручьем возвышался покосившийся, щербатый киоск с сохранившейся надписью «Мир света». Далее простирался беспросветный, бесцветный пустырь.

    Вот тебе и Шуган, уркаган, дырявый калган. Вот тебе и райская лагуна, вот тебе и полцарства за штаны.

    ***

    — Что-то потеряли?

    Прямо за мостиком стоял, невесть откуда взявшийся человек в помятой фуражке пограничника с треснувшим козырьком. Хакимов вздрогнул, узнав в нем, того типа с велосипедом из тамбура. Только пропали болезненная сутулость и озлобленная настороженность во взгляде.

    — Вы... вы откуда здесь?

    Человек лишь снисходительно улыбнулся.

    — Я спрашиваю, вы что-то потеряли?

    Незнакомец смотрел на него с равнодушным любопытством. Однако лицом совершенно не походил на остальных жителей поселка. Глаза смотрели в упор с жесткой, ознобной пристальностью. В них не было злобы, издевки, лишь насмешливое уничтожающее безразличие.

    — Н-нет. То есть... Вы не подскажете, где тут железнодорожная станция? Ч-черт, я заблудился, кажется. Да и вообще весь этот поселок...

    Он комично провел руками от плеч до живота, давая понять, что этот вот нелепый вид его есть прямое следствие странности этого поселка.

    — Железная дорога? — незнакомец вскинул брови и глянул, на него, как сморозившего глупость ребенка. — Путаете вы, гражданин чего-то. Нет тут для вас никакой железной дороги. Так что вам — сюда, на этот бережок. Не бойтесь, мостик надежный, не таких выдерживал.

    — Слушайте, — что вы мне тут морочите голову? Какой бережок еще! Если знаете, как пройти к станции, подскажите. Нет, так подите к черту.

    Он хотел развернуться и пойти в другую сторону, но тут боль, которая туманно колобродила где-то возле, вдруг вошла в него тупым, толстым жалом откуда-то снизу, словно решив разорвать его изнутри. Поселок на мгновение словно бы исчез, обернулся мечущимся хаосом. Он услышал, как кто-то прямо над ухом монотонно произносил какие-то слова, но слова эти не выстраивались в осмысленную цепочку. Однако мгновение прошло. Свет вернулся. Но боль продолжала вертеться в нем ржавым веретеном.

    Незнакомец же, внезапно переменясь в лице, торопливо перескочил через мосток и подошел к нему.

    — Э, вон чего! Это что ж я сразу-то...

    Он рывком взял его за плечи и глянул в глаза. Взгляд был настолько тяжелым, невыносимо пристальным, что Хакимов на миг забыл о разрывающей его боли. Это не был взгляд человека. За выпуклой глянцевитой оболочкой туманилась кромешная тьма. Да и боль ушла, то есть вновь перетекла в ту, добавочную полость, и Хакимов глядел на незнакомца уже как на избавителя, забыв, что мгновение назад не испытывал ничего, кроме презрения и ярости.

    — Да вам, почтеннейший, не туда вовсе. Извините, ошибся. Ступайте-ка, вон туда. Переждите. Там видно будет. И железная дорога объявится, глядишь.

    Он указал длинным заскорузлым пальцем в сторону стоящего особняком дома с допотопной, похожей на ведьмино помело, радиоантенной на позеленевшей черепичной крыше. По обеим сторонам возвышались беспокойно шумящие на ветру ивы.

    — А что там? — спросил немало удивленный Хакимов. — Или кто?

    — Никого. И ничего. Но переждать можно. Ступайте, не надо вам тут...

    Хакимов покорно кивнул и побрел в сторону дома. У самой изгороди он обернулся. Незнакомца уже не было. Там, где он стоял мгновение назад, валялся насквозь проржавевший скелет велосипеда.

    ***

    Во дворе царило запустение. У полусгнившей собачьей конуры зеленела недогрызенная кость, из опрокинутой бочки настороженно таращилась ящерица, вокруг едва заметно горбились задушенные одуванчиком грядки, на дорожке сиротливо валялся игрушечный самосвал с расплющенным кузовом.

    Дом был старый, наглухо заколоченные окна делали его похожим на сарай, над крышей висел скособоченный скворечник с отвалившимся дном.

    Он нервно прошелся по двору, распугивая кузнечиков и лягушек. Затем подошел к дому, постоял в нерешительности и вошел в сени. Там царил такой же бедлам, как и во дворе, было к тому же темно и пыльно, пахло мышами, прокисшей едой, под ногами громыхнул рукомойник, в углу косо громоздилось зеркало, прикрытое упавшей портьерой. В другом углу стоял кургузый зеленый, сундук с перемотанным проволокою засовом. Он хотел было попробовать его открыть, но, обернувшись, испуганно замер: у приоткрытой двери, ведущей в дом, неподвижно стояла женщина. Худенькая, невысокая, в просторной клетчатой рубашке навыпуск и закатанных до колен джинсах, она смотрела на Хакимова сквозь большие затемненные очки с пристальным любопытством,

    –— Э-э... простите... я думал... — с трудом выдавил из себя Хакимов, переминаясь с ноги на ногу.

    –— Можете не продолжать, — перебила его женщина. — Вы думали, тут никого нет. Правильно?

    Хакимов хотел сказать что-нибудь веселое, даже игривое, но, вспомнив, что он без штанов, передумал

    — Вы, простите, здесь живете? — спросил он вместо этого.

    — Не знаю, — перестав улыбаться, ответила женщина. — Думаю, что нет. Я, по правде говоря, сама не пойму, как здесь оказалась. Это смешно, но — так.

    — Да нет, вовсе не смешно... Вы электричку ждете?.. Вы хоть что-то можете объяснить вообще?

    — Что вы хотите, чтоб я вам объяснила? — голос женщины стал сухим и отрывистым, видимо, ей передалось раздражение Хакимова. — Я уже сказала: я не знаю. Никакой электрички. А сюда ходят электрички?

    — Кто вас сюда привел? Тот мужик в зеленой фуражке?

    — Нет. Мальчик.

    — Мальчик?!

    — Да что ж вы кричите?! Ну да. Худенький такой, серьезный. Совсем не улыбается, исподлобья смотрит, да так, будто знает обо мне больше, чем я сама. Даже забавно.

    — С велосипедом? Я говорю, мальчик был с велосипедом?

    — Да, — она глянула удивленно. — Я еще удивилась: мальчик, а велосипед — дамский, желтый такой, как канарейка. А вообще, я его где-то видела раньше, этого мальчика. И тоже с велосипедом... желтым. И ведь недавно совсем, наверное, мельком. Он остановился, а я... я все искала больницу, понимаете? У нас что-то такое случилось с машиной. Мы ехали — я, Аля, моя дочь, и... в общем, еще мужчина один. Что-то такое случилось, где-то на повороте, я как-то так упала, — она рукой описала дугу, — было больно, меня должны были отвезти в больницу. Но я почему-то осталась там... у ручья. Я искала больницу, Алю... но тут появился этот мальчик. Он и сказал, что с Алей все хорошо, а мне надо идти вот сюда. Я потом снова выходила, искала, никого не находила и всякий раз возвращалась сюда. Как вы думаете, — она вдруг глянула на него почти с мольбой, — это скоро закончится? Мне уже кажется, что случилось что-то плохое, и я ничего не могу изменить. Сижу, как дура, жду непонятно чего. ... Вы меня не слушаете? Куда вы пошли?!

    — Да никуда, — ответил Хакимов, не оборачиваясь, вновь подошел к зеркалу и сбросил с нее бахромистую от пыли портьеру. — Висит, будто помер кто, — пробормотал он, брезгливо морщась.

    Однако в зеркале, матовом от пыли и свалявшейся паутины, не отразилось, можно сказать, ничего, лишь бледный силуэт, похожий почему-то на кокон, а сзади — вовсе нечто едва различимое. Хакимов безотчетно протянул руку, дабы смахнуть пыль, но его тотчас остановился испуганный, птичий вскрик женщины.

    — Не надо! Оставьте его. Оставьте, я вас прошу!

    — Да ничего страшного, — весело бросил Хакимов, не оборачиваясь. — Кто-то сказал: зеркала, как люди — множат подобных себе. Вот не помню, кто...

    Ему вдруг пришла в голову простая и сытая мысль, что время, отведенное ему (непонятно, кем и сколько!) можно с пользой и удовольствием использовать, предавшись прелестям мимолетной любовной разрядки с этой перепуганной (тем лучше, напуганные — податливей, глаже и пикантней), но не лишенной привлекательности женщиной.

    — Ну послушайте, — начал Хакимов бархатисто участливым тоном старого обольстителя, затем бережно положил руку на ее узкое, съеженное плечо, а другой осторожно снял с нее очки, которые оказались, кстати, совершенно разбитыми. Курьезно. — Послушайте же. Вот мы сейчас одни в этом доме. Вам нужно одно, мне — другое, — пальцем он ощупал выпуклую ключицу. С удовольствием отметил, что женщину начинает бить дрожь, — так давайте же...

    Кажется, женщина начала было что-то говорить, но голос ее как-то странно, скрипуче осекся, будто кто-то внезапно сорвал стоп-кран, затем послышался протяжный горловой, всасывающий всхлип. Тело ее на мгновение выгнулось и застыло.

    — Поди прочь, — сказала она чужим, словно затвердевшим голосом.

    — Да я, собственно...

    — Прочь, я сказала! — Голос был чужой и враждебный. Он проникал в сознание не прямо, а какими-то окольными путями. — Иди! Там твоя электричка. там — всё. Пока не поздно!..

    Она повелительно вытянула руку, не оборачиваясь, и тогда Хакимов, беспрекословно повинуясь, встал и едва ли не на цыпочках подошел к двери и вышел вон.

    ***

    «Шуган, Шуган, дуракам капкан», — напевал он, шагая по темной, до чернильной густоты улице. Шаги в этой гуще вязли так, что он их вовсе не слышал. Не горело ни одно окно, и только там, на платформе, раскачивался и ржаво лязгал на ветру одинокий фонарь. Да, да, вообразите, именно на платформе. Вот она, будто и не исчезала никуда вовсе. Так что наваждение, откуда б оно ни взялось, заканчивается. Сейчас, просто не надо морочить себя загадками. Мы еще успеем поразмыслить на это тему, не так ли? А потом просто посмеяться над страхами и догадками. И главное, — слава богу! никто этого не узнает никогда. Не идиот же он, в самом деле, чтобы рассказывать друзьям и партнерам по бизнесу, как он несколько часов в мокрых трусах бродил, как маньяк, по вымершему поселку, сидел в развалившемся доме в обществе полусумасшедшей особы, с глазами напуганной овцы, которую вознамерился было без затей «оприходовать», да при этом был жестоко отвергнут! Это он, Хакимов, сама респектабельность, владелец небольшой, но набирающей обороты фирмы, человек не самый последний в городе, разведенный холостяк, от одного взгляда которого, бывало, бабы таяли, как шоколадки на солнышке. Хотя все к лучшему, подцепил бы еще гадость какую, прости господи! Да ежели разобраться, у кого в жизни не было такого вот Шугана, лязгающего, ухмыляющегося скелета в шкафу? Пусть он и останется неким неприятным воспоминанием, от которого, впрочем, легко отделаться — достаточно зажмуриться и качнуть головою.

    Шагалось легко, бодрила резкая сухая прохлада и смутная, глубинная тревога. «Хоть собака залаяла бы что ли, — вдруг с отчаянной тоской подумал Хакимов, — все-таки живое существо». Однако живыми были тут лишь тени деревьев, мечущиеся от света сумасшедшего фонаря, да монотонный шум листьев над головой. Хакимов не выдержал и обернулся. На мгновение там, где был дом под ивами, сверкнул и погас слабый огонек. Показалось?..

    ***

    Электричка остановилась плавно и почти бесшумно. И тогда вдруг полыхнувшая в груди шаровой молнией боль вдруг с безжалостной ясностью осветила — все черные закоулки разума. Он на миг осознал, что это был за дом, и отчего так странно переменилась та женщина, и что он увидел в зеркале, и что происходило и происходит с ним. Да с такой ясностью, что замер он возле раскрывшейся, как створки моллюска, дверей электрички в трепете и нерешительности.

    — Давай, давай, — раздался вдруг за спиною знакомый голос. — Аль расхотелось?

    Словно упругой струей теплого воздуха всосало его в тамбур. Он через силу обернулся. На платформе стоял тот человек в зеленой фуражке. Он махал рукой и скалился в широкой щербато-желтой улыбке.

    — Еще увидимся! Только уж нескоро. И запомни: Шуган по-нашему называется — Судьба.

    Электричка между тем тронулась, бесшумно и мягко. Та же струя втянула его из тамбура в вагон, белесую коническую, опрокинутую капсулу. Вагон набирал скорость, но ощущалась она лишь нарастающей неосязаемой, пчелиной вибрацией, более походящей на гул из горловины витой раковины...

    Эпилог

    — Ну и как там тот бедолага? Которого днем привезли.

    — Да представляешь, выкарабкался, похоже. Пять ребер сломаны с обеих сторон, ключица в трех местах, обе стопы. Ну, сотрясение мозга, ясно дело, черепно-мозговая. Правда, открытая, но вполне глубокая. Гематомы нет, похоже, но шок болевой страшенный. Плюс сильная кровопотеря. Полторы минуты пульс был почти нулевой. Еще с селезенкой что-то — пока не поняли. Прикинь, зажало мужику ногу дверцей электрички, а она тронулась. На платформе народу полно, машинисты не видят ни фига. В общем, проволокло его полплатформы, метров пятьдесят, считай. Ну, жить, однако, будет, того и довольно. Да. А вот дамочка, та, что с Лебяжьего привезли, померла минут десять как. Жанной звать. А фамилию забыл. Ну там-то сразу все ясно было — перелом основания черепа, полный разрыв печени, прочее. Я ж сам туда выезжал. Мальчишка, говорят, на встречку выпорхнул на велосипеде. Они свернули неловко и на скорости влетели в рекламный столб. Она за рулем была. Девчонка у нее осталась пяти лет. С ней была, кстати. Но у нее — так, ушибы. Мужа нет, так хахаль какой-то сосунок. Тот, кстати, вообще, считай, не пострадал — лицо расцарапал, да синяк на лбу. Зато обоссался, как щенок. Ты б поглядел на него. Кричит, как зарезанный. «Идиотка! Чуть меня не угробила!» А когда ее, как кровавый шматок, в Скорую заносили, даже не повернулся в ее сторону. Все с гаишниками собачился с мокрыми штанами. Потом поймал такси и домой. Сучонок, блядь!

    ***

    И вот тут появилась Жанна. Голоса стихли, словно она незримо отвела их рукой в сторону как нечто ненужное. Она подошла к нему, и он ее видел — сквозь ватную и марлевую пелену, которая плотно застилала его глаза. Она была все в той же клетчатой рубашке и в джинсах, правда, без очков.

    — Ты жив, — сказала она. — Я это тогда еще поняла.

    — А ты...

    — У меня мало времени. У меня осталась дочь, ее зовут...

    — Аля, я знаю. С ней все в порядке. Она...

    — Пожалуйста, не перебивай. Странно, ведь я никогда не видела тебя и не увижу. Я даже не знаю, как тебя зовут, и не узнаю, просто не успею... не перебивай, пожалуйста! Но мне некому сказать это, кроме тебя. У нее теперь нет никого. Ну вот совсем никого. Так вышло, неважно, почему. Ей пять лет. Будет августе. Потом, когда всё это пройдет, а это пройдет, я точно знаю, ты ее найди. Просто найди. Найди и скажи: меня просила найти тебя твоя мама. И она поймет, что она не одна. И больше ничего. Ты найдешь?

    — Найду, — ответил он совершенно беззвучно.

    И тут, показалось ему, что-то шевельнулось в этом темном, глухонемом мире. Он увидел себя со стороны, скомканного, распластанного, словно бескостного, раздираемого болью, затянутого в невыносимо тугой кокон, точно, как в пыльном треснутом зеркале в том доме. Он увидел ее, Жанну, сидящую чуть поодаль, глядящую на него с затаенной опаской и надеждой. Он понял: когда эта постылая ватно-марлевая скорлупа отслоится от него, вместе с ней отвалится, как короста, и вся его прошлая жизнь, в которой так много было фальши, цинизма, бессердечия, поганого душевного шлака. Отойдет, как пропитанные желчью и гноем лохмотья. Он и не силился представить себе ту будущую жизнь. Она билась внутри него, будто зародыш во чреве кокона и почему-то походила на ту девочку, которую он еще не видел, но которая обозначилась туманным абрисом.)

    — Ты придешь еще?

    — Нет. Больше никогда.

    ***

    — Так ты, вообще зачем приходил-то, о том мужике что ли справиться?

    — Да нет, кто он мне. Скучно. И сигареты кончились.

    — Так бы и сказал. Возьми вон в пиджаке. Только не борзей. Эй, не борзей, говорю! Куда столько? Опять «Абрамсемёнычу?»

    — Да я один. Просто ночь длинная.

    — Ну это — да. Ночь — длинная...


    САЛМИН Алексей Николаевич

    Родился 4 марта 1893 года в селе Красновидово в нынешнем Камско-Устьинском районе Татарстана. Участвовал в Гражданской войне.

    Автор романа "Буря на Волге" (1956).

    Умер 3 июля 1973 года


    Буря на Воллге
    (отрывок)

    Теплый июльский вечер. Солнце медленно прячется за гору, косые лучи его пронизывают серую дымку и ласково скользят по морщинам Волги. Под высокой горой стало прохладнее, на песчаную косу легла густая тень.

    В тихой заводи громко плеснула щука; не успели разойтись круги, как заводь прорезала остроносая лодка и бесшумно уткнулась в берег. В лодке двое торопливо начали разбирать сеть. На корме сидел широкоплечий мужчина с коричневыми от загара могучими руками. Небольшая черная бородка окаймляла его худое цыганское лицо. Это Иван Петрович Чилим. На скамейке у гуслей такой же загорелый сын его — десятилетний Вася. Он помогает разбирать сеть и, часто отмахиваясь от назойливых комаров, тревожно посматривает на берег.

    — Тятька, вон из-за перевернутой лодки вроде кто— то выглянул,— шепнул он и снова стал укладывать веревку на дно лодки.

    — Ребята, наверно, балуются,— тихо сказал Чилим.— Все у тебя?

    — Все,— ответил Вася.

    Оттолкнулись, поехали. Лодка проскользнула мимо песчаной косы и скрылась в сумерках.

    *

    Прозвище «Чилим» Иван Петрович получил еще в молодости, когда вернулся из Астрахани, проработав там три года весельником у рыбаков. На второй день после возвращения он встретился в Теньках с другом своим Кузьмой Солонкиным. Тот тоже только приехал с рыбных промыслов. На радостях завернули в кабак на базарной площади, выпили по стакану, и пошел у них веселый разговор.

    — Ну как поработал в Астрахани? — спросил Солонкин.

    — Да всяко было, вначале туго, а потом привык. Первые дни думал, затеряюсь, да, спасибо, Додок выручил.

    — Это Андрюшка-то? Знаю. Хоть и любит выпить, а добрый человек,— сказал Солонкин.

    — Пришел в Кутум наниматься к рыбакам,— продолжал рассказывать Чилим,— вдруг слышу знакомый голос: «Здравствуй, Ваня!» Думаю, что за дьявол, кто это меня по имени кличет? А он смеется: «Аль не узнаешь?»— Теперь, говорю, признал. Ну, поздоровались как полагается.

    «Ты чего, говорит, тут трешься?» — «Да вот хочу наняться к рыбакам». Он глянул на мои коты и живот поджал. «Это ты, говорит, брось, В такой обувке не возьмут рыбаки. Опорыши надо снять да морские сапоги надеть, пусть хоть они без подметок, наплевать, важно фасон рыбацкий выдержать».— «У меня, отвечаю, денег на такое дело нет».— «Ничего, мы это живо обладим. Айда на барахолку. А, может, с нами пойдешь на Балду Липку катать. Там в котах можно. Мы, брат, тыщами ворочаем...— смеется.— Не подумай, что получаем тысячи, нет, тысячами плашку выгружаем из баржи...»

    На толкучке отыскали самые что ни на есть рваные морские сапоги, огоревали их за восемь гривен. Хорошо, что посчастливилось сплавить этому же барахольщику свои коты за двугривенный, на них я угостил Андрюшку. Обмыли с ним покупку и распростились: он пошел на Балду, а я — в Кутум».

    Что произошло дальше с Иваном Петровичем, он рассказать не успел. В кабачок ввалились три щеголя — сынки теньковских купчиков, чубатые, в шелковых косоворотках и в бархатных штанах. Бахвалясь, начали они показывать свою удаль, кинулись на Солонкина.

    Ах, так, курдюки бараньи! Астраханских чилимников задевать?! — крикнул Иван Петрович, сунув кула

    ком крайнего. Щеголи выскочили из кабачка, след их простыл.

    С тех пор и укрепилось это рыбье прозвище за Петровичем, правда, наполовину укороченное — его стали звать Чилимом...

    *

    Стемнело. В небе загорелись одна за другой робкие звезды; половинка луны, похожая на раскаленный сошник, выплыла из-за густого вербача. Чилим неторопливо раскидывал сеть.

    А в это время в теньковском кабачке шел приятный разговор хозяина плеса Пронина с теньковским урядником Чекмаревым.

    — Вот зачем я позвал тебя, Лукич,— наливая стакан, говорил уряднику на ухо Пронин.

    — Выпить и закусить,— ответил урядник,— это неплохо. Я люблю,— улыбнулся он, глядя в стакан выпуклыми рачьими глазами.

    — Выпить, это само собой, а ты вот помоги мне.

    — Для вас, Ларионыч, в огонь и в воду...— покручивая черные усы, ответил урядник.

    — Надо мне поймать Чилима. Знаешь такого?

    — Как же,— кивнул головой урядник.— Астраханец?

    — Он самый. Валандается каждую ночь в моих водах, аренду перестал платить и рыбу не сдает. Пытался я посылать работников, да все впустую, больно хитер он, дьявол... Не могу обуздать.

    — Обуздаем! — уверенно пообещал урядник, чокаясь с Прониным.— Когда заняться?

    — Я скажу. Может, сегодня. Ты пока тут того, угощайся, а я на минутку...

    Пронин вышел из кабачка.

    — Тришка! Сверчок! Подь сюда! — крикнул он с крыльца.— Вот чего, Сверчок, беги сейчас же, куда я говорил...

    — Слушаю! — покорно ответил Сверчок и быстро побежал к пристаням.

    Когда Пронин вернулся в кабак, урядник был уже навеселе, раскраснелся, глаза его еще больше выпучились и блестели в масляной улыбке. Он покуривал папироску и пускал синие колечки к прокопченному потолку.

    — Скучаешь? Наливай еще! — поглаживая бородку, предложил Пронин.

    — Хватит, Митрий Ларионыч, нельзя так много, служба...

    — Ну, гляди, а я еще выпью... И знаешь, ведь, какой подлец! Однажды собственными глазами вижу: поехал в нижний плес, ну, думаю, шалишь, молодчик, не уйдешь сегодня. Всю ночь сторожил с работниками на берегу, и нет — как в воду канул. Слышу на рассвете — едет сверху и песенки поет. Стало быть, опять нас в дураках оставил.

    — Он это в Астрахани насобачился — скрываться от барина,— заметил урядник.

    — Вот это верно сказано,— подтвердил Пронин.— Все рыбаки честно платят и рыбу сдают, а этого мерзавца никак не вгоню в колею.

    — Вгоним...— пообещал Лукич.— Ну, Митрий Ларионыч, благодарю, мне пора. Коли потребуюсь, присылай. Я с моим удовольствием сам пойду или Сковородкина пошлю, он — а-яй!—мастак на такие штуки...— покачиваясь и часто мигая, жал костлявую руку Пронина урядник.

    Слышавший их разговор целовальник улыбнулся. «Подите суньтесь, как он вас переметнет из лодки...» — сказал он, убирая со стола посуду.

    *

    Тихая ночь. Плещутся сонные волны. На теньковской колокольне пробило час. Предутренняя дремота начала сковывать Васю. Он взмахнет веслами, да так и застынет в дремоте.

    — Ты чего это, Васятка? — спросил отец.

    — Спать хочу.

    — Намочи голову — пройдет. Еще кинем разок и ко дворам.

    Вдруг из кустарников у берега выскользнула темная лодка и быстро понеслась навстречу.

    — Стой! — завизжал Пронин.

    Чилим вскочил на ноги и проворно стал вытаскивать сеть.

    — К берегу, в кусты,— шепнул он Васе.

    Но было уже поздно. Лодка под сильными ударами четырех весел настигла Чилима.


    САХИБЗАДИНОВ Айдар Файзрахманович

    Родился 2 декабря 1955 года в Казани. Учился в Казанском университете, в1988 году, поступил в Литературный институт им. Горького.

    Лауреат премии имени Г. Державина. (2012 г.0

    Автор книг ««Ни в селе, ни в городе» (1993);

    «Скованные одной цепью» (2000);

    Лауреат литературной премии имени Г, Державина (2012 г,)


    Материн гостинец

    «Надо же, хлеба нет! Дожили! Хоть бы пряник какой – супу с толком пожрать!» – недоумевал Сашка, вернувшись с работы.

    Уже неделю стояли крещенские морозы. Хлеба в магазинах не было. Говорили, сломалась мельница.

    Сашка, мужичья плоть, без хлеба есть не садился. Без хлеба хоть кастрюлю щей наверни, все – как в прорву. И вот мечтал о прянике, хотя сладкое не жаловал. Еще недавно мать приносила ему пирог с яблоками, толстый, пористый, – так и не научилась по-интеллигентному тесто катать; с войны, что ли, любовь к муке?..

    – Еще раз принесешь, выброшу, – в который раз предупреждал Сашка, жалея мать. – Ведь все равно сладкое не ем!

    – Как же, сынок?.. Это ж пирог!.. – отвечала виновато.

    Сашка сожительствовал с Любкой, соседкой. Любка была ленива и нигде не работала. Раскинув ноги на кровати, глядела в потолок:

    – Мужа иметь нынче глупо. Варить, стирать!..

    Сашка работал бурильщиком. Приходил поздно. Любка выпивала, иногда дома не ночевала. Говорила, что была у подруги. Однажды вернулся изможденный, ни пожрать, ни согреться. В злобе написал пальцем на пыльной крышке телевизора:

    «Дубина, вытри пыль»

    А вечером, придя с работы, читал:

    «Дубина, вытри пыль»

    Сегодня Сашка был на ремонте. Пришел обедать домой, прогнал Любку за хлебом к хлебозаводу, где из окошечка иногда торговали. Любка сходила, принесла... новость: хлеб жмет мафия.

    «Гады! Спину гнешь, весь черный от работы, а тута...» – скрежетал Сашка.

    Полмесяца назад скончалась мать. С утра занемогла, слегла на соседней койке напротив отца, разбитого параличом (они жили у младшего брата). И вдруг, сердечная, позвала детей, сказала:: «живите мирно» – и скользнула по лицу ее тень, как от облака в поле...

    После похорон сидели у брата. Молча. Столы уже убраны. Решали, как быть с отцом. Невестка уставила покрасневшие глаза в угол: за тестем убирать она не будет!

    И вдруг за дверью дико закричал отец. Кинулись в комнату.

    Выпроставшись наполовину из-под одеяла, отец упирался о локоть. Другую руку, как приржавевшую саблю, пытался вырвать из-под бока...

    – В дом старости мя! – трясся с пеной у рта. – В дом старости!..

    Сыновья выносили его на носилках, виноватые и притихшие, словно боялись получить подзатыльники. Родитель, полулежа, молча и зло указывал путь – тыкал клюкой в пружинящие двери. Эх!..

    В животе урчало.

    «Хоть бы пряник, хоть бы пряник. Пряник бы!..» – дурел Сашка.

    Он решил слазить на хлебозавод.

    – Сашк, а помают?

    Любка тоже хотела хлеба.

    – Не боись... – Сашка, одетый, сузил глаза и вышел в сени. Любка, полуголая, сорвала с вешалки вторую авоську, выскочила следом. В морозном пару натолкнулась на Сашку...

    – Цыц, курица!..

    Глаза у Сашки были мокрые. Он смотрел на верхнее оконце в сенях. Там, на подоконнике, в заиндевелом газетном свертке (Сашка вспомнил) лежал яблочный пирог. Щедрый, с толсто запечным тестом, – последний материн гостинец...


    Костры

    Упаси, Господи, от старческого маразма и назидательности.

    Н. Гумилев

    И все же они были милей, наши девушки. Нынче гламурная гостья отличается пониманием жестов холостяка – раздеться и лечь. Кружевное белье – признак смекалки. Не то что в былые годы, когда на комсомолке обнаруживалась пара ужаснувшихся рейтуз, одетых лишь для тепла. Или пропитанная честолюбивой испариной молитва в глубине лифчика — сверточек, прилипший к коже, да еще страх, цепкость пальцев, судорожность движений, далеко не голливудских.

    Оно как-то не манит, когда белье красивей тела, не несет в себе загадку чужого быта и мирка. И холодит душу от вида ледяных кружев, будто они одеты на манекены с январских витрин. Девичьи таинства сквозят в прозрачных узорах, как охлажденное мясо птицы. Не вскрикнут береженым жаром, не огрызнуться алым рубчиком на коже от тугой резинки...

    Ныне девицы выходят на подиумы — мосластые, злые, идут, вскидываясь, как кощейки на веревках. Развернутся и глянут, будто хотят убить. А то, наоборот, на телеэкране — лежат полуголые в позе жаб, в лживой страсти потеют глазами – выманивают у подростка денежку: по-звони!.. И веришь Чехову, что вместо легких у них жабры.

    А может, ты ошибался всю жизнь? И женщины вовсе существа не из другого измерения, а те же особи, только самки, с мелкими и недальновидными воззрениями, мстительные и алчные? Мечтающие о денежном мешке или похотливом орангутанге? Третьим вообще мужчина не нужен, и в ласках они не то что холодны, — они давно уже замужем – с двенадцати лет, но мужья их — всевозможные гномы, разбойники или артисты, которые так романтично насилуют их в грезах, привязывая к деревьям, к колесу телеги...

    Однажды ты обнаружил себя обкраденным. Любя, жаждая и получая вознаграждение, прежде ты думал, что только тебе доступно это чудо, вручено жгучее счастье, что люди об этом не догадываются. Вот они спорят и ругаются за стеной, считают мелочь за окном, покупают газеты, едут на работу... А ты испытываешь только страх, что они вот-вот опомнятся, ужаснутся твоему эгоизму, вернутся и отберут твое счастье.

    Соитие перестало быть сакральной тайной. Теперь твою женщину раздели и выставили напоказ. Ее насилуют и заставляют перед камерой делать невообразимое. И ты все это терпишь, беспомощный, жалкий, придавленный грудой цепей новой свободы.

    Новые названья заменили то емкое, содержательное, сдирающее все покрывала, как откровения Теофиля Готье, — слово. Его и произнести-то было нельзя: так могущественно табу на него! Это слово намолено, как языческая скрижаль, усилено стыдом предков, ужасом отроковиц, тайным зверством юношей... Оно до того пронзительно и постыдно!.. Этого слова порой боится мужлан, но может выкрикнуть стыдливая женщина, — в забытьи, в угаре, первобытном, пещерном , где оно, очевидно, в свете костра, и родилось... И теперь какая-нибудь буфетчица с телеэкрана учит тебя жить, пытается протолкнуть тебе по дешевке отнятый у тебя же сокровенный товар. И легко называет это слово «сексом», будто это семечки.

    Куда все делось? Где этот взгляд, дрогнувший и ужаснувшийся тому, чего от нее хотят – что в ней вызывает страх, видение карающего костра, щипцов инквизиции? Где воображаемая линия ноги, скрытый крепом юбки бесстыдный изгиб бедра?

    Или у нас — как у дикого африканского племени, где у женщины обнажена висячая грудь, которая столь же эротична, как ее пятка?

    Где тайная сладость поцелуя?..

    У метро девица жует жвачку и смотрит от скуки, выдувая шары, как другая жует такую же жвачку – смачно выдувая, губа к губе, висящего на подтяжках, одурманенного наркотой партнера.

    Еще в памяти жертвенные костры. В детстве в библиотеке деревни Именьково ты случайно наткнулся на книгу «Спартак», с толстой обложкой и удивительными картинками, — книгу, чудом сохранившуюся в татарской деревне, потому что в русскоязычной ее давно бы украли. Читал запоем, сдерживая восторг, останавливался и заново пробегал страницы о поединках на аренах амфитеатров, о сражениях с римскими легионами.

    Ты был восхищен гладиаторами, их мощью, храбростью и красотой. И рыдал, рыдал громко в саду над возгласами Крикса, погибающего в засаде: «О, Спартак! Ты не можешь мне помочь!»

    Ночью с Криксом и Спартаком ты мылся в тесной бане, они обмахивали тебя пушистым березовым веником, легко передавая из рук в руки, а после вынесли и усадили в предбаннике.

    Еще, когда босые, ты и Спартак, шли к Криксу, сзади ты любовался фигурой дяди в узких плавках, будто в набедренной повязке. Его мышцы, освещенные полумесяцем, выступали круто, бугристо, будто луженные лунным припоем доспехи. Он нес пудовые плечи, чуть вывернув их вперед и, склонив русый ежик, неторопливо, будто шел по стеклу, сокращал свитки буйволиных мышц на ляжках. В предбаннике гладиаторы пили чай и тихо беседовали, ты по очереди щупал их равнодушные бицепсы. И удивлялся детским умом, как угораздило их, победителей сабантуев, родиться здесь на одном берегу, в одном дворе. Нежная соседская дружба отличала их. Позже, изучая историю, ты всегда думал о них, что именно такие угланы в схватке с несметными полками не сдали Казань, свою веру и вековые обычаи, — все унесли собою в леса и сохранили до наших дней.

    Спартак был копия Кирка Дугласа, сыгравшего предводителя восставших гладиаторов: светлые глаза и русый ежик, у него даже кожа была как у артиста – белая, не принимающая загара. Крикс же был ниже ростом, но шире в плечах, на грудь можно ставить рюмку с вином — не упадет. И если уж брать для сравнения образы знаменитых артистов, Крикс напоминал Алена Делона – такой же синеглазый, бледнолицый, с черными волосами...

    В то лето между двумя деревнями произошла драка. Парни из соседних Черпов на мосту избили двоих именьковских. Те бросили клич и пошли, отроки с кирпичами и дрекольем сзади. Черповские собрались и грозно скрылись в ночи: невесть откуда жди удара.

    Во тьме шли полем, быстро и целеустремленно. Сзади, не помня себя от героизма и страха, бежали мальчишки, спотыкаясь о кочки, с размаху пластались, отшибая оземь ладони. Вот и Черпы. Тревожно подрагивает свет перед клубом. Стрекот сверчков. Спартак со своим ежиком, влитый в новый костюм, был изящен, он шел с дамой под руку в клуб – в стан врага: в случае нападения принять бой и оттуда из клуба, свистнуть. «В клуб, один? Ведь там полно народа! А если затопчут?..» Нет. Отшибая кулаки кулаками – свистнет: завернет стальную губу и рывком лишь опустит грудь...

    В клубе оказались только женщины и подростки...

    Другая группа именьковских вояк ушла искать неприятеля к речке. И возле церкви нарвалась на град камней. С колокольни, с крыши полетели заготовленные кирпичи. Толпа рассыпалась, появились раненые. В темноте, хоть глаза коли, мальчишки с яростью выдирали из земли снаряды и подносили взрослым. Булыжник с шумом человеческого рывка вылетал из-за плеча, как из катапульты, и, вращаясь, будто комета, уносился в сторону осажденных. И в темноте, где жестью мерцала крыша, грохотало, будто катился по небу гром.

    Рукопашная не состоялась. Но случился конфуз. Кто-то крикнул: «Черповские пошли по домам, собирают мужиков. Выйдут матерые мужики!» И пацанье в ужасе кинулось бежать! Не видя дороги, через хлещущий в лицо бурьян, кочки и невидимые ямы, ломающие позвонок. Ужас поджаривал пятки. (Так проигрывались великие сражения.) Добавили страха два яростных глаза появившегося за спиной трактора. «Это они! Догоняют!..» Но оказалось, что трактор – свой. Погрузились в кузов, помчались. И стыдно и спокойно стало, когда увидели возле клуба мирно стоящих Спартака и Крикса. Какой-то парень, одетый по моде, с бляхой на низком бедре клешей, в широкоплечей рубахе, увещевал Спартака и Крикса: « Бросьте, ребята! Что вы с ними не поделили? Набрали вина, выпили и мир!..» Сзади него мой троюродный брательник, еще юнец, держал в руках ствол молодой березы. «Огреть?» — спросил он, намекая на черепушку увещевающего миротворца. Крикс чуть повел головой: нет. Не понимая чужого языка, парень и не заметил, что ему грозило, все продолжал уговаривать своим хмельным, впрочем, приятным юношеским баском.

    — Дай пять! Меня зовут Женя...

    Руку ему не подали.

    Так и ушли: черповские с церкви слезать не собирались.

    С тех прошло больше сорока лет. Мир изменился.

    Спартак состарился и спился. Страшно отощавший, с красной, будто опаленной кожей лица, он шагал впереди в синей спецовке с короткими штанцами, отчего был похож на мальчишку. У него портилось зрение от одеколона, который он употреблял.

    Боже, как меняется плоть! Кто поверит, что этот немощный муж когда-то был гладиатором, гордостью и защитой деревни?! Кто поверит, что где-то из-за какой-то облезлой старухи сохли парни в пол-околотка. А ведь сохли!

    Говорят, чуда нет. Есть чудо. Время.

    — Не пей ты этот одеколон!.. Ослепнешь!

    — Почему? Этот специально для питья делают, — он вынул из кармана флакон с остатками зеленоватой жидкости. — Смотри, какое горлышко большое. Это чтобы наливать было удобней.

    — Пойдем, Самат абый, я куплю тебе водки. Хорошей водки! А, дядя?!

    Слово «дядя» ты произнес с чувством.

    — Какой дядя? Я тебе брат.

    — Как? Ведь ты старше на...

    — Твой дед и мой дед — родные братья. Сын твоего деда – твой отец, сын моего деда – мой. Мы братья.

    Странно, ты об этом никогда не задумывался. Брат...

    Ты брал грех на душу. Предлагал водку вопреки предупреждению его супруги, преподавательницы математики, не покупать ему спиртное. Но ведь все равно он будет пить этот проклятый одеколон! К тому же тебе доставляло удовольствие сделать для него приятное: воспоминания детства еще не истерлись в памяти.

    Ты хорошо помнил и его деда. Бородатая голова, как кудель шерсти, — с палкой в руке, согбенный, но быстрый он входил в ворота с походным мешком за плечами, частный гость в вашем доме. Он выманивал у тебя щенка. Сидел у печи в рубахе навыпуск, опираясь о посох и улыбаясь, о чем-то ласково баял. Вернее, он говорил, что смастерит собачью будку, под яблоней, где тень, настелет в будку солому; собаку будет кормить вареной картошкой, мясным бульоном. В ответ ты улыбался, и не понимал, чего хочет дедушка. А он говорил еще о самосвале, железном, зеленом, ручку которого крутишь, у него поднимается кузов, этот самосвал ведь дороже пса... Он опять щурил глаза и ни о чем не спрашивал, а ты только хихикал, живо представляя яблоню, будку под ней и чью-то собаку ...и дед, наверное, думал, что ты мал да хитер. Но если б до тебя дошло, чего он хочет, ты бы все равно не отдал ему, пусть даже за самосвал, своего дружка, щенка немецкой овчарки. Хотя сейчас понимаешь, как нужна, как недоступна была в деревне на ту пору такая собака

    — Как зарплата? — спрашивал ты у Самата.

    Вы шли в сторону шоссе, за которым простиралось Камское водохранилище.

    — Колхоз разграбили, платят гроши, и те с опозданием на три года. Вон наши деньги! Он обернулся и вяло махнул рукой в сторону околицы, где на новых площадях возвышалось коттеджи местного начальства.

    — Сжечь их к черту!

    — Посадят...

    — Как живут двойняшки Зинатулла и Зайнетдин?

    Вспоминалась картинка, словно из доброй сказки: опушка леса, два деревенских малыша собрали для малыша из города полную банку земляники, поднесли: «Ешь» — смотрели и улыбались.

    — А еще Рафаэль, братья Нурислам, Хайдар, Камиль?

    — Зайнетдин умер, — отвечал Самат. — Рафаэль погиб. Мешал палкой жидкий битум, опора ушла из-под ног, опрокинулся прямо в чан. Да... Нурислам отсидел за драку, пьет где-то. Весной приезжает за рыбой. Хайдар в городе. Камиль построил дворец на берегу Камы. Сегодня идем к ним, тебя ждут...

    Все перечисленные твои братья. Камиль — младший, Хайдар ровесник, с ним ты закапывал в прибрежную глину человеческий череп. Тогда, в семидесятом, стояла страшная засуха, горели леса, погибали посевы. Местный старец сказал: на берегу, под старым кладбищем, валяется череп. Пока его не придадут земле, дождя не будет.

    Череп вы нашли и закопали. Но дождя так и не случилось. В то лето погибло много лесов по всей России.

    Взяв в магазине водки, вы прошли к берегу Камы. Самат налил, выпил, понюхал голову воблы.

    — Одеколон крепче, — сказал он, морщась, — с него душистый кайф.

    Прибрежные волны, набухая на отмели, буро мутили глину. Вдали, за штрихами водяных бликов, кильватерной колонной шли суда.

    — Погоди, а Горка жив?

    Три русских двора стояли на отшибе деревни Именьково. Горка-книгочей оттуда. Большеголовый рахит с крошечными ступнями, вечно обутыми в калоши, он будто и сейчас стоит у клуба: широко раздвинув носки и заплетаясь языком от возбуждения, вещает о возможностях «Мессершмитта 109 Е», о подвиге линкора «Бисмарк»:

    — Если б не попадание торпеды в руль, он бы все английские линкоры переколбасил! – Горка чуть не плачет. — «Бисмарк» развернулся и один в атаку на целый флот пошел!..

    — Горка-то? – сказал Самат. – Жив.

    И тут ты вспомнил о Криксе, великолепном Криксе.

    — Рамазан... — Спартак помолчал. — Он повесился.

    — Как?!

    Спартак глянул в даль.

    – Дочь у него в городе забеременела. Ушел в лес и пропал. Нашли его на третий день. На осине.

    — Слушай, это невозможно... Это, е-мое, национальная потеря!..

    Долго молчали

    — Я был на кладбище, деда искал, твоего деда. Там у входа могила девушки. Кто она?

    Новое кладбище, которое тянулось вдоль обрыва, густо заросло сиренью, особенно в середине. Приходилось телом наваливаться на кусты и просто подтягиваться, зависая над землей. Могилы ты не нашел. Выходя, обратил внимание на серый камень у самых ворот, на веселом солнечном пятачке. В камень была ввинчена овальная цветная фотокарточка, забранная в стекло. С фотокарточки смотрела красивая девушка. Русые волосы и очень выразительные на фоне муравы и листьев зеленые глаза. Очень живые, очень зеленые, мерцающие изумрудной глубиной. Казалось, что они играют на солнце тем же натуральным блеском, что и живая листва. Ты смотрел на фото с глубокой грустью, печалью очарованья. И не верилось, что этой девушки уже нет, тем более что она — под землей, вот здесь, у твоих ног, — та, что смотрит на тебя таким живым взором.

    По датам ей едва исполнилось девятнадцать.

    — Это могила, которая у входа? – спросил Самат. – Та же история. Внебрачная беременность. Не выдержала позора.

    — Она тоже – как Рамазан?..

    — Нет. Отравилась. Умирала у матери на руках.

    Самат посмотрел на тебя выцветшими глазами, в которых еще мерцал огонек вашего отживающего рода:

    — Кстати, она тоже твоя сестра.

    Тело обдало нежным жаром. Снова ожил в памяти мягкий овал лица и эти живо глядящие на мураву глаза. Сестра...

    Может быть, правы те, кто стонет с телеэкранов — зовет? Они зовут в жизнь, и убийственный взгляд с подиума – как самоутверждение? Разве они будут пить яд? Нет! И правильно сделают.

    Но Рамазан, эта девушка, семь девиц... Семь изнасилованных стрельцами сестер погубили себя в озере на окраине Казани, там их могила. Туда ходят тысячи людей. И почти каждый задается вопросом: как смогли разом? И никто не смалодушничал перед смертью — ведь девочки! Не меньшим ли самоутверждением веет от этого семикратного взгляда из прошлого?

    С Камы потянул ветер. Вдали, по черте берега в опустившихся сумерках зажигались костры. А затем такие же костры вспыхнули на потемневшем горизонте, где угадывался фарватер, — много костров; загорелись в несколько этажей, двигались вправо и влево, мигали, будто о чем-то напоминали нам, живущим...


    СКОРОХОДОВ Михаил Евгеньевич

    Родился 15 января 1926 года в городе Чистополе.

    В 1947-1952 гг учится в Литературном институте им. Горького. Работает в газете «Полярная Звезда в Диксоне, корреспондентом ТАСС в Архангельской области. Много пишет о природе Севера.

    Член Союза писателей с 1958 года.

    Автор книг:

    «Человек в тундре» (1958);

    «Превосходящие силы» (1961);

    «Невидимый берег» (1962);

    «Тайна острова Ваули» (1963);

    «Северные робинзоны» (1965);

    «Под алыми парусами» (1970);

    «Путешествие на Щелье» (1972);

    «Крутые горы» (1974);

    «В пыли снегов» (1986).

    Умер (????)

    Пурга

    Начальник промысловой станции Окатов видел в окно, как к магазину подъехал на упряжке охотник-новичок с ближайшего зимовья, первый сезон промышляющий самостоятельно,— Николай Стругов. Через десять минут вышел с двумя девушками. Одна — Оля Шумова, дочь охотоведа, вторая, видимо, из порта или с полярной станции, незнакомая. Поговорили, девчата побежали к дому Шумовых, туда же направилась упряжка.

    Переоденутся и — в тундру, решил Окатов. Суббота, из поездки по зимовьям должен вернуться Шумов, Ольга с подругой хотят его встретить. Зимовья Стругова он не минует. Повстречают в пути, пересядут на его нарты. Пусть прокатятся, погода хорошая.

    Тихо в тундре. Голубовато-серые заструги одновременно стоят на месте, как на цыпочках, и бегут от горизонта к морю, скатываясь по каменистому обрыву к сине-зеленым, присыпанным тусклой снежной пылью торосам. Полярная ночь даже в полдень дает о себе знатью в ее владениях — ни одной тени.

    На крыльцо выпорхнули девушки, в паницах, на ногах расшитые цветными узорами пимы. Как ненки. На Ольге паница не по росту, материнская. Устроились за спиной Стругова, упряжка тронулась, поплыла... Скрылась.

    В час дня прибыли'на зимовье, хозяин сразу затопил печь.

    — Пойду распрягу собак. Чайник на плите. Сварю суп из куропаток, на второе оленья печенка. Устроит?

    — Мы приехали с познавательной целью. Чайку выпьем и пойдем смотреть ловушку. Ближнюю, за холмом, я знаю. Лида недавно прилетела в тундру, ей все интересно: И раздеваться не будем.

    — Впервые прокатилась на собачьей упряжке, — сказала Лида, растирая ладонями нежные, цвета спелой морошки, щеки.— Не думала, что собаки такие сильные. Спасибо вам.

    — И на рогатом такси прокатимся,— пообещала Ольга.— На оленьей упряжке.— Обращаясь к хозяину, добавила: — Она работает воспитательницей в школе- интернате. Судьба твоих будущих детей в ее руках. Учти.

    — Учту,— буркнул Стругов и вышел.

    — Ты хотела посмотреть зимовье, смотри,— Ольга развела руками.— Две квмнаты, пристройка. Дальше сарай, баня. Приемники, журналы, газеты, репродукции из «Огонька» на стенах — на каждом зимовье. Полярная усадьба. Всего зимовий четырнадцать. В урожайные годы станция отправляет на международный пушной аукцион сотни песцовых шкурок, белых и голубых. Мола на них была, есть и будет, никаких спадов, спрос растет неудержимо, очень ценный мех.

    Вошел хозяин, объявил:

    — Чайник кипит.

    Гостьи выпили по кружке чаю со сгущенным молоком, поднялись.

    — А где твои напарник? — спросила Ольга.— Пасти проиориот?

    — Ушел в порт по личным делам. До ловушки и обратно, договорились? Может быть, проводить вас?

    — Не надо. Готовь обед. Вернемся, поможем. Если обнаружим песца, что нам за это будет?..

    Через двадцать минут Стругов вышел на крыльцо. Девушек не видно, а с запада наплывает мгла — то ли туман, то ли туча. Прогноз — небольшая облачность, ветер два-три балла, но бывают сюрпризы. До песцовой ловушки триста метров. Что-то тревожно на душе. «Встречу»,— решил он, вернулся в комнату, не успел надеть малицу, дом содрогнулся, с потолка посыпалась пыль. Стало темно. Зажег лампу, быстро записал в промысловом дневнике:

    «Оля Шумова с подругой пошли к ближайшей пасти, началась пурга. Беру Норда, иду искать».

    Ветер едва не свалил его с ног. Вокруг бесновался серый хаос, его пронзали темные сгущения снежной пыли, горизонтальные смерчи, видимость — один шаг. Выпустив из сарая вожака упряжки, он побежал, увлекаемый снежным потоком, представил, как пурга своими грубыми лапами давит, мнет девушек, подумал: «Не уберег. Не найду, застынут. Против ветра идти не смогут. Лежат за пастыо, с подветренной стороны».

    У ловушки девушек не было.

    * * *

    — Еще издали Ольга заметила, что пасть спущена.

    Песец попался!.. Ловушка очень простая, коридор из досок, сверху нависает бревно, нижняя часть стесана, в ней углубление, по длине песца. Внутри приманка, перед ней поперек натянута нитка. Песец задевает ее, срабатывает настораживающее устройство, бревно падает, убивает зверька мгновенно. Древняя ловушка, может быть, первая, придуманная человеком, служит исправно тысячи лет, конструкция по существу не меняется. Иногда боковые доски заменяют двумя рядами кольев. Поглядим, я приподниму бревно. Может быть, куропатка... Голубой песец! Мечта каждого охотника. Мы принесли Николаю удачу... Вроде пурга надвигается. Бежим!

    Плотный поток перемолотого полярными ветрами снега остановил их, пригнул к земле. Повернули обратно, укрылись за ловушкой.

    — Слушай, Лидочка,— Ольга прикоснулась губами к щеке подруги.— Не бойся, ничего страшного. Сейчас мы встанем и пойдем по ветру. Тут недалеко скалистый мыс, всего полкилометра, там избушка. Ни о чем не думай, считай шаги. Бери меня под руку, держись крепко. Пойдем по берегу моря, под обрывом, дорога ровная, только на мысу будут камни и бревна. Пошли. Раз... Два...

    Лида часто падала, ей казалось: природа сошла с ума, буйное помешательство, ветер с бессмысленной враждебностью набрасывается на них одновременно сверху, снизу, со всех сторон, они идут наугад, идут очень долго, заблудились. Прерывистый, надрывный, ни на что не похожий гул становился невыносимым, хотелось кричать, но не было сил, в мозгу мелькали смутные, зловещие образы, обрывки мыслей:

    «Это не снег. Шесть... Четыре... Снег теплее. Зачем поднимает? Надо отдохнуть. Фиолетовый лед, море. Черная полоса — трещина. Не хочу...»

    Она рухнула, повалила Ольгу.

    — Ушиблась? Ты меня слышишь? Вставай, лежать нельзя. Скажи что-нибудь.

    Лида слышала, но не могла разжать губ. Силы покинули ее, она чувствовала, что умирает.

    Ольга взвалила подругу на спину. Сделала шаг, другой, прижалась плечом к обрыву.

    — Отдохнем немножко,— она протерла ладонью лицо подруги. — Мы на мысу. Избушка рядом. Прислонись к бревну. Обними за шею, держись.

    — Пойду сама.

    Ольга рассмеялась, расцеловала подругу в обе щеки.

    — Заговорила! Вставай.

    Ноги не держали Лиду, она повисла на шее Ольги, та подхватила ее, понесла.

    — Пришли. Посиди минутку, сниму засов.

    Она втащила подругу в помещение, закрыла дверь.

    — Не дома, но в доме. Печку затопим. Из железной бочки, нагревается быстро. Готова к употреблению: дрова, растопка. Под нарами каменный уголь. Спички должны быть на столе... Консервная банка — соль. Пачка сигарет. Еще банка, огарочек, прекрасно. Есть!— Она зажгла свечу, затопила печь, стянула с себя паницу, выбила снежную пыль, расстелила на нарах. Раздену тебя. Скоро станет жарко. Боялась, обморозишь носик, щечки. Капюшон оторочен длинным мехом, ветер, даже встречный, в нем запутывается. Проверим ножки... Теплые. Пимы новые, меховые носочки тоже. Залезай на нары.

    Избушка на курьих ножках, как в сказке, но со всеми удобствами. Построили ребята из порта, в позапрошлом году. Над дверью деревянная плаха, на ней вырезано: «Гостиница «Белый медведь». Летом бывают охотники, рыбаки. Кто не знает, пройдет мимо, кругом скалы, груды леса-плавника. Ты вся дрожишь

    — Не знаю, от холода или от жути. Чувствую себя разбитой, трудно шевельнуть рукой,— слабым голосом произнесла Лида

    — Пройдет.

    Считала до пяти-шести, сбивалась. Как ты отыскала избушку, не могу понять.

    — Была несколько раз, летом.

    — Я вешу сорок семь килограммов, а ты несла меня на руках, как маленькую. Удивительно. Ты на вид хрупкая.

    — Выросла на зимовьях. Я могла утащить тебя не знаю куда.

    Сухне дрова прогорели быстро. Ольга насыпала сверху слой каменного угля, и нижняя часть печи вскоре раскалилась докрасна. Потушила свечу, забралась на нары, прижалась к Лиде.

    — Отошла? Согрелась?

    — Как будто. Стыдно перед тобой, такой трусихой оказалась.

    — Пурга, ты в первый раз, это естественно. Привыкнешь.

    — К пурге? Никогда. Но если ты будешь рядом, постараюсь, из кожи вылезу, не подведу. Николай, наверно, с ума сходит. Ищет нас?

    — Дома он не усидит. Беспокоюсь за него. Ловушка рядом, выскочит, потеряет ориентировку. Спохватится, поздно будет. И до пасти не доберется.— Она помолчала.— Ничего, папа его найдет. А будет действовать осмотрительно, придет сюда. За голубого песца с него причитается. Пошлем за шампанским, за шоколадом. Симпатичный человек, правда?

    — Да, только угрюмый какой-то.

    — Страдает.

    — Я так и подумала, А ты что?

    — Подушку переворачиваю. Он робкий, а я глупая, гордая.

    — И давно вы так?

    — Прошлым летом познакомились. В клубе. Он из Салехарда, приехал в порт по оргнабору, грузчиком, на одну навигацию. Пригласил меня танцевать, медведь медведем. Спрашиваю: вы первый раз в жизни танцуете или второй? Даже не улыбнулся. Молчит, на лбу капельки пота.

    Прозвенел звонок, до свидания, говорю, я этот фильм уже смотрела. Рыцарь за мной: я тоже смотрел, нам по пути. Нет, говорю, вам налево, мне направо, в другой поселок. А он: тем более. На нахала не похож, думаю, пусть идет. Море шумит, солнышко. Гляжу, Окатов на катере. Влипла, думаю, разговоры пойдут. А на душе весело. Окатов рукой помахал. Говорю: начальник нашей станции. Стал расспрашивать, что да как, чем занимаемся. Отвечаю, валютный цех, мягкое золото... Глянул на мои волосы, хотел что-то сказать, но не решился, вздохнул, я ничего не замечаю, смотрю в морскую даль. В поселок, говорю, вам нельзя, собаки злые, чужих не любят, растерзают. И убежала.

    Встретились еще два раза. Вижу, что-то серьезное. Посмотрю в глаза кротким взглядом, обмирает. Признаний слушать не хочу, он чувствует, на метр не подпускаю, очень нужно, кончится навигация, поминай как звали, были случаи, потом расскажу.

    В клуб ходить перестала, осень, думаю, уехал, даже не простились, на душе муторно. Как-то вечером папа говорит: оформили ученика, Окатов сказал, твой знакомый, деньжат хочет заработать, места наши понравились. Ты понимаешь? Сердце остановилось. Жил на дальнем зимовье, год не виделись, летом перебрался сюда. Серьезный, работящий, в навигацию заметка была в нашей газете, его упомянули. Наставник его хвалил, промысловик: упорный, смекалистый, толк будет. Отец сказал: хозяйство к сезону подготовил удовлетворительно. Высшая оценка у него.

    Может быть, неправильно себя вела, высокомерно, подумал бог знает что. Отчуждение появилось, понимаешь, у пего, не у меня. Только бы все обошлось, сама сделаю верный шаг, не могу больше. Или не надо? Правду говорят, что пурга па психику действует.

    — Еще как.

    — Посоветуй, что мне делать.

    Лида рассмеялась.

    — Тебе смешно.

    — Не сердись. Представила, как вы делаете шаги навстречу друг другу. Раз! Шагнули. Два!.. Какие тут советы. Пурга вам на пользу. И мне тоже, между прочим, Открылись глаза, влюбилась. Не в Николая, конечно, в тебя. На всю жизнь.

    Девушки разом всхлипнули, обнялись, притихли.

    — Лида, у тебя было? Рассказывай, твоя очередь.

    — Потом как-нибудь.

    —- Нет, сейчас. Все равно делать нечего, спать рано.

    — Был жених, появилась одна фифочка залетная, разведенка, жаба конопатая, Гурченку из себя корчила... Ну и все.

    — Жизнь их покарает. Что за люди, как будто выключатель в сердце: полюбил — разлюбил...

    — Я им зла не желаю. Николай может зарыться в снег, правда? Я слышала, так пережидают пургу, в куропаткином чуме, старожилы, ненцы.

    Если поверх малицы надеть еще сокуй, это малица наоборот, мехом наружу, тоже из оленьих шкур,— можно спать на снегу, на льду, никакой мороз, никакая пурга не страшны. А в одной малице, в обычной одежде, хоть в тулупе, зарываться в снег зимой нельзя, верная гибель. Снежинок здесь нет, пыль. Пока есть силы, иди. В прошлом году рабочий шел под пургой четверо суток, представляешь? Остался жив, а если бы лег, все.

    Я пургу люблю и ненавижу. Выйду на крыльцо, смотрю, слушаю: вихри, полосы, волны, шелест, плач, свист, вой, что-то первозданное, дикая красота. А как подумаю: в тундре люди, олени... В ненецких сказках пурга, косматая старуха Хад,— самая страшная героиня, вроде нашей Бабы-Яги.

    Если бы не эта избушка...

    — Ничего,— уверенно сказала Ольга,— пошагали бы дальше. До соседнего зимовья меньше тридцати километров. Отца бы встретили. Собаки почуяли бы нас издалека. По их поведению, лаю, он бы понял: не медведь в тундре, не олень, а человек. Я соскучилась по собакам, они по мне, не знаю как, но дали бы понять: хозяюшка идет навстречу, твоя дочка, ее духом пахнет. Отец знает их язык, повадки, как никто. За него я спокойна, встречный ветер, поперечный, белая пурга или черная, ему все равно. Если разминутся с Николаем, он заглянет на зимовье, хозяев нет, поедет домой, сразу вернется и всех нас подберет, вот увидишь.

    Сейчас какая пурга, белая или черная?

    — Белая — при ясном небе. Черная, когда тучи.

    — А какая хуже?

    — Обе хороши.

    — Над столиком в стене проступило белое пятно, Ольга встрепенулась.

    Свет в окошечке... Подъем!

    ***

    «Разошлись! — подумал с отчаянием Стругов, ползая вокруг ловушки.— Отбежали, лежат в снегу. Пасть спущена, задели нечаянно. Или рассторожил ветер. Знает Оля про «гостиницу» или нет?»

    — Норд, ищи!

    Он ухватил вожака за ошейник, тот рванулся по направлению к мысу.

    «Все правильно, Оля знает эти места лучше меня.— Он бежал, не выпуская из руки ошейника.— Только бы не переменился ветер, уйдут в сторону. Триста метров в Арктике в полярную ночь, когда такая карусель, могут превратиться в бесконечность.

    Любит, не любит, разве ее поймешь? Говорит ласково, глаза смеются... Увижу, первые мои слова: не могу без тебя жить. При Лиде. Будь, что будет. Скорее всего, от ворот поворот. Что-нибудь вроде: останемся друзьями. Тогда подамся на Курилы. Слишком хороша для меня эта девушка, с первой встречи было ясно. Хотел себя показать, в «Полярной звезде» моя фамилия была, лучшая бригада. Наверно, не обратила внимания.

    Может быть, ждет, когда заговорю. Надоест. Приедет однажды Шумов, скажет: Ольга замуж выходит, собираю гостей, жених вроде ничего, с высшим образованием, речистый, из молодых да ранний, танцует как американец, руками, ногами сучит, головой мотает. Приезжай, гульнем. Нет уж, гуляйте без Николая Стругова.

    Лида, наверно, сразу отключилась. Избушку найти трудно. Свалились. Вся надежда на Норда. Погибнут — застрелюсь».

    ***

    Прочитав запись в дневнике Стругова, Окатов закурил, подумал: «Горячку пороть не стал, молодец. Девки в «гостинице», в тепле, он тоже. Разморило. Спят, не чуют, что пурга выдохлась. Поеду, разбужу».

    Вышел на крыльцо и увидел всех четверых, считая Норда. Остановились. Ольга побежала обратно к мысу. Чего она там забыла? Запуталась в полах паницы, упала ..

    Присмотрелся, увидал веерную упряжку. На нартах Шумов.

    Ветер утих, и только мерцающая в сумеречном свете снежная пыльца напоминала о косматой старухе Хад.


    СОЛОДУХО Натан Моисеевич

    Родился 18 марта 1952 года в Казани.

    Окончил физический факультет Казанского государственного университета в 1974 году.

    Работал инженером инфракрасной техники в Казанском научно-исследовательском технологическом институте вычислительной техники (1974—1979 гг.). Преподавал на кафедре философии Казанского государственного педагогического университета в должности ассистента, доцента, профессора (1979—1996 гг.). Автор поэтических и прозаических произведений в книгах: «Российские поэты», «Современная поэзия», «Галерея — 3», «От бытия до небытия. Стихи и философские эссе», печатался в Журналах «Вопросы философии», «Вестник РФО», «Казань» и др.


    Подробности смерти стрекозы

    После утреннего дождя, как это бывает летом, погода быстро стала выравниваться. Первую половину дня я провалялся на дачном диване, читая французского писателя и психолога Мишеля Фуко, и чтобы развеяться от описания ужасов казней Нового времени, решил сходить в дальний верхний лес. Нижний волжский лес, в котором располагается мой домик, лиственный – после дождя в его тени долго задерживается влага, земля раскисает, и потому хочется уйти туда, где сухо и солнечно.

    Верхний лес по склону речного берега другого качества – там сосняк и песчаная почва. «В знойный летний день в сосняке душно, а в такой, как сегодня - день августа, начавшийся дождем, - там должно быть легко и приятно», – так решил я и отправился по крутому бездорожью, минуя тропки, чтобы скорее достичь цели.

    Запыхавшись, я взобрался на террасу склона, и, путаясь в буреломе, пролез через густые сплетения травы, листьев и веток. От влажной почвы под ногами пахло прелью и отдавало духом мертвечины. «Откуда здесь быть падали», - подумал я, и с опаской посмотрел на оранжевую гроздь ядовитых ягод, возникших передо мной на вершине зеленого куста.

    Однако вскоре я выбрался на лесную дорожку и, все еще часто дыша, побрел по ней. Она не так круто, но все так же с подъемом, вела меня туда, где стояли вековечные сосны, был густой смолистый воздух, трава под солнцем и синее небо с клубами кучевых облаков. Такой сосновый лес я помнил и любил с детства, и потому стремился попасть в него как можно скорее.

    Дойдя до знакомой, заросшей травой и кустарником поляны, я повернул в сторону, ведущую к сосняку. Раздвинулись листья осин, кленов и берез, и открылся вид на сосновую рощу. Пересекая заросшие борозды земли, стараясь не наступить на маленькие игольчатые елочки, я шел по тому направлению, где раньше пролегала лесная тропа, соединявшая лиственный лес с желанными соснами, вокруг вставал резной папоротник – свидетель доисторических эпох.

    И вот я, наконец, достиг стволов, с неровной поверхностью, покрытых пластинами бугристой коры, сквозь которую проступала вязкая и клейкая, пахучая смола. Высоко вздымались стволы сосен, доставая до лучей яично-желтого солнца, и в вышине, в этом солнечном свете, коряжистые оранжевые ветви держали малахитовую щетину кроны. На этой поляне сосен было не так уж и много, и каждая имела свой особенный вид, свой неповторимый становой изгиб, индивидуальный коричневый оттенок и характерную только для нее форму зеленой кроны.

    Я узнавал их, эти сосны, так как посещал это место почти каждый год, когда приезжал на дачу. Узнавали ли они меня, смотрели ли они вниз на пришедшего человека? Это вопрос, остающийся без ответа. Ясно, что столетние сосны не могут перемещаться в пространстве, эти гиганты, как стойкие оловянные солдаты, стоят на своей крепкой ноге только там, где их поставила природа, но зато они объемлют большие временные периоды. Их генетическая память в годовых кольцах и завязях, в каждой иголке и семени в лепестках шишек хранит воспоминания архидревних времен.

    Среди веточек и листочков, в зарослях папоротника, я отыскиваю большой пень – основание когда-то срубленной сосны. Долгие годы он не чернеет, он крепок и корист, по обнажившимся годовым кольцам можно определить обстоятельства его жизненного пути: засушливые и дождливые годы отпечатались в дактилоскопических кольцах на срезе сосны.

    Над пнем зависла стрекоза – еще один посланник далекого прошлого.

    Она изящна.

    Освещенная солнцем, стрекоза выделяется яркими красками: зеленовато-голубые фасеточные глаза, занимающие основной объем головы, делают ее похожей на мотогонщика в шлеме, оранжевое тело держится в воздухе, как зависший вертолет за счет быстрых движений четырех согласованно работающих вытянутых прозрачных сиреневато-синих крылышек, чуть подрагивает красно-коричневый коленчатый хвост – зауженное длинное продолжение тела.

    Ученые считают, что благодаря фасеточному зрению мир для стрекозы представляется в виде многократно повторенной мозаичной картинки расположенных перед ней предметов, видимо, и меня, нагнувшегося над ней, она видит многократно умноженным параллельными рядами на фоне многочисленных картинок привычного пейзажа.

    Почему она не боится меня и не улетает? Напротив, бравируя опасностью, стрекоза садится на край пня и застывает. Притягательно блестят на солнце ее радужные крылышки.

    Я склоняюсь над ней ниже, стараясь не закрывать ее своей тенью. Вероятно, теплое солнце нежит ее тельце, и яркие лучи слепят ей глаза, отражаясь сотнями мелких искорок в каждой фасетке, мельчайшей блестящей ячейке, дурманят маленький мозг этого существа.

    Мне стоит только протянуть руку, чтобы подхватить стрекозу. Как хочется поймать это яркое живое создание и пристально разглядеть его у себя на ладони. И я делаю быстрое роковое движение рукой вперед и сверху накрываю стрекозу, захлопывая живую клетку пальцев.

    Молниеносное движение опережает крылатое насекомое – я вижу, что стрекоза не смогла упорхнуть из-под моей руки, а значит, она поймана. Но почему я не чувствую ни трепетания крыл, не щекотания тонких лапок в моей ладони. Там ли она? Я осторожно разворачиваю кисть руки к себе и смотрю: между пальцами видна моя пленница. Но она неподвижна.

    Приоткрываю один палец за другим, высвобождая хрупкое тельце, - но в нем нет движения. Я раскрываю всю ладонь – стрекоза неподвижна, она застыла, будто ее уже засушили на игле. «Хитрит», - думаю я, - «Притворщица, выжидает удобного момента, чтобы внезапно вспорхнуть и улететь».

    Я тоже жду. Но нет движений в этой маленькой застывшей «игрушке».

    Я рассмотрел ее прелести, я уже насладился своей ловкостью, я сделал, что хотел – стрекоза мне больше не нужна. Я ловил ее не для коллекции, она не нужна мне засушенной в коробочке под стеклом, я не пойду с ней на рыбалку как с наживкой. Мне вообще не нужна она, мне не нужна ее жизнь. «Лети! Живи. Делай свои привычные дела». Я подталкиваю ее пальцем: «Давай, вперед. С моей ладони – к своим травинкам, листочкам, цветам».

    «Лети, черт возьми!» – но стрекоза все так же неподвижна. Она «заснула».

    «Неужели я убил ее? Но, ведь, я не желал этого. Что же сделал я ей?»

    Присматриваюсь к ее фасеточной голове, которая как-то неуклюже повернута набок.

    «Так вот в чем дело. Кажется, я повредил ей тонкую ниточку шеи, и, возможно, ее парализовало».

    Больно ли ей, что она испытывает, если в ней еще находится стрекозий дух?

    Но, возможно, она еще придет в себя, проснется, оживет. Я осторожно кладу ее на край пня и жду. На солнце поблескивает ее вытянутое переливчатое крылышко. Она опять как будто в той же позе, в которой я изловил ее. Только теперь она, как восковая. Но я все же жду в надежде...

    Проползающий мимо черный блестящий муравей приостанавливается, принюхивается, осторожно подбирается к стрекозе и быстро наскакивает на нее. Она неподвижна. Муравей взбирается ей на спину и тоже замирает. Он похож на пилота, готового к полету на «стрекозе-самолете», только вот двигатель отключен и уже, похоже, не заведется моторчик и не взлетит живой самолетик. Но этого муравью и не надо. Он начинает совершать суетливые движения, чтобы удостовериться, что это тело может принадлежать ему и его сородичам. Для верности он кусает стрекозу то в спину, то в шею, то в хвост. Он пытается овладеть этим теперь ничейным телом, дергая его за лапки, раскачивая в разные стороны, загибая ее хвост и толкая сзади. Он то отбегает на некоторое расстояние, то быстро обегает насекомое, вновь и вновь пытаясь сдвинуть его с места. Он рад находке и возбужден наживой, он активен и деятелен. Его задача оттащить и разделать найденное тело.

    Я застыл и наблюдаю за происходящим. Теперь я только зритель, сделавший свое дело, и свидетель дальнейшей судьбы маленькой жертвы. Меня захватывает это зрелище – магия работы с еще почти живым телом бедной стрекозы.

    На неподвижно лежащее насекомое обращает внимание еще один муравей – рыже-красный, он совсем маленький. Рыжий муравей подскакивает к голове стрекозы, забирается ей на шею и тоже кусает ее и сильно возбуждается. Уже два разнокалиберных и разноцветных муравья упиваются лежащим тельцем, которое для них предстает лакомым кусищем, пришедшимся им не по зубам.

    Вдруг кажется, что под их натиском плоть стрекозы начинает сопротивляться, силясь преодолеть агонию смерти.

    Между тем рыжий муравьишка оказывается более спорым, чем его черный соперник: каким то образом он сообщает о находке своим собратьям. И вот уже число красно-рыжих перескакивающих муравьиных шариков быстро возрастает вокруг бедной страдалицы. Этих муравьев уже два десятка, не меньше. Они облепили стрекозку со всех сторон, но больше всего им нравится ее голова и шея – вокруг несчастной образовалось красноватое вибрирующее ожерелье.

    Теперь на краю пня идет настоящая муравьиная работа, усилиями рыжих насекомых стрекоза «оживает» – она приводится муравьиной массой в движение: ее тельце рывками подвигается к краю пня, голова неестественно ворочается, хвост то скручивается, то расправляется.

    Может быть, интенсивные уколы муравьев вернули ее с того света, чтобы продлить мучения, или это только так кажется? Если стрекоза еще жива, что она испытывает? Вполне возможно, что она просто не способна владеть своим телом, и от этого ее положение еще хуже - она не может оказать сопротивление, взлететь и покинуть мучителей.

    Прилетела большая серо-черная муха, с вытянутым брюшком, села на выступ коры злополучного пня, превратившегося в эшафот для стрекозы, сложила благочинно крылышки вдоль тела и стала наблюдать за происходящим, греясь на солнце. Еще один зритель картины раздела тушки насекомого.

    Глядя на разыгравшуюся драму в мире малых живых существ и имея к ней самое непосредственное отношение, я стал думать о том, о чем еще утром читал, лежа на диване. У меня в голове всплывали отрывки из книги Мишеля Фуко «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы». Ниже я привожу выдержки из этого произведения французского философа, психолога и историка; они идут под названием «Тело осужденного».

    «Второго марта 1757 г. Дамьена (покушавшегося на французского монарха – Н.С.) приговорили к «публичному покаянию перед центральными вратами Парижского Собора»...

    И вот рассказ караульного Бутона: «Зажгли серу, но пламя оказалось столь слабым, что лишь слегка опалило кожу с наружной стороны руки. Затем один из заплечных дел мастеров, высоко засучив рукава, схватил специально выкованные стальные щипцы фута в полтора длиной и принялся раздирать ему сначала икру правой ноги, затем бедро, потом с обеих сторон мышцы правой руки, потом сосцы. Палач сей, хоть и был человек дюжий, с большим трудом вырывал куски мяса, которое ему приходилось захватывать щипцами дважды или трижды с одной и той же стороны и выворачивать, и на месте изъятого всякий раз оставалась рана величиной с монету в шесть ливров.

    После этих терзаний Дамьен, много кричавший, но не богохульствующий, поднял голову и оглядел себя. Тот же приставленный к щипцам палач железным черпаком захватил из котла кипящего варева и щедро плеснул на каждую рану. Затем к телу осужденного привязали тонкие тросы, прикрепленные с другого конца к сбруе: к ногам и рукам, по одному к каждой конечности...

    ...Лошади рванули, каждая из них тянула к себе выпрямленную конечность, каждую держал палач. Через четверть часа процедуру повторили, и после нескольких попыток пришлось направить лошадей по-другому: тех, что тянули за руки, стали поворачивать в сторону головы, а тех, что были привязаны к бедрам, - в сторону рук, чтобы порвать связки. Так пробовали много раз, но безуспешно. Он поднимал голову и оглядывал себя. Пришлось впрячь еще двух лошадей, в помощь тем, что были привязаны к бедрам; лошадей стало шесть. Но и это тщетно...

    ...После двух-трех попыток палач Самсон и тот другой, который орудовал щипцами, вытащили из карманов ножи и, поскольку больше ничего не оставалось, надрезали тело Дамьена в бедрах. Четыре лошади потянули что есть силы и оторвали обе ноги, сначала правую, потом левую. Потом надрезали руки у предплечий и подмышек и остальные связки; резать пришлось почти до кости. Лошади надсадно рванули и оторвали правую руку, потом левую.

    Когда все четыре конечности были оторваны, духовники пришли говорить с ним. Но палач сказал им, что он мертв, хотя, по правде сказать, я видел, что он шевелится, а его нижняя челюсть опускается и поднимается, будто он говорит...»

    .................

    Последнее, что я видел и запомнил на полянке у сосен, – это как тело стрекозы, цепляясь заусенцами лапок и неровностями крылышек за выступы коры и высокие травинки, повалилось с плахи пня вниз...

    Словно, озлобившись на меня, сосновый лес напустил комаров, которые стали нещадно кусать. Они садились на пальцы моих рук и впивались своими острыми хоботками, раздвигая слои мягких тканей, пытаясь дотянуться до кровеносных сосудов. Настала и моя очередь, суд леса вершился надо мной.

    Я отвернулся от пня и быстро пошел домой, настроение было окончательно испорчено.

    «Почему так выстроилась цепь событий?» - думал я.

    Почему утром прошел дождь, а где-то стрекоза жила своей жизнью, потом я валялся на диване, и стрекоза отсиживалась и сушила свои крылышки от влаги или летала на своем лесном пространстве, а затем в четыре часа пополудни я решил отправиться в сосновый лес, где в это время в беспечности пребывала стрекоза? Почему, когда я подошел к соснам, она подлетела к пню и не улетала, как будто ждала своей участи? Почему именно в это время я подошел к этому пню и поймал несчастную стрекозу? Почему все так сошлось? Почему так сложилась ситуация?

    И этот финал: комариные укусы как наказание за мое преступление. И как оно незначительно, по сути, несоизмеримо по сравнению с гибелью уникальной жизни одного летающего насекомого. Мир многократно повторялся для стрекозы только в ее удивительных глазах, но он больше никогда не повторится для нее, потому что любая жизнь однократна. Тогда почему такое слабое наказание за смерть живого существа? Что это? Снисхождение к господствующему в животном мире человеку со стороны все контролирующего Творца или порождающей и спонтанной по своей сути Природы?

    Или столь высока милость, столь велико милосердие к человеку на этом масштабе среза бытия; к человеку, который невольно или вполне осознанно ежедневно и ежечасно давит, прихлопывает, размазывает, постоянно и повсеместно убивает тысячами, миллионами жуков, пауков, бабочек, муравьев, мух, ос и других живых тварей (тварей, то есть творений, - значит, сотворенных для какой-то вселенской надобности)?

    Обо всем этом я думал по дороге домой в лесу, об этом я размышлял, сидя за столом на чердаке дачи, эти мысли не оставляли меня, когда я стоял по щиколотку в холодной воде реки на закате солнца.

    Именно так, а не иначе, я прочел текст сегодняшнего дня в ситуационной книге бытия. Философы-герменевты говорят, что каждый читает тексты книг по-своему, и нет, и не может быть однозначного прочтения. Каждый читатель дает свое собственное толкование прочитанному.




        (продолжение >>)
    Небольсина Маргарита Викторовна
    Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)
    Составители М.Небольсина, Р.Сабиров Казань, 2013 г..
  • Небольсина Маргарита Викторовна:
  • Война...Судьбы...Память...Песни...
  • Господи, не бросай меня в терновый куст! (рассказы и повести о любви)
  • Смысл жизни разгадать пытался я... (повесть)
  • Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)




  • ← назад   ↑ наверх