• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Небольсина Маргарита Викторовна

    Смысл жизни разгадать пытался я...

    (повесть)

    Издание осуществлено при поддержке Министерства культуры Республики Татарстан.

    Автор выражает искреннюю признательность тем, кто оказал посильную помощь и содействие в написании этой книги, предоставил материалы, документы, рисунки, фотографии из личных архивов и письма, использованные в ней: Ахмадуллиной (Гусевой) А.В., Валееву Д.Н., Горшковой А.Т., Колодину А.М., Кутуевой Г.А., Луппову А. Б., Мушинскому А.Х., Назировой (Кутуевой) Г.З., Небольсиной Е.Ю, Петрухину В.Г.,Сафиной А.К., Трубину Б. Н., Файзуллину Р.А., Хозиной (Кутуевой) С.Г., Шарипову В.В.

    Отдельные слова благодарности автор приносит Балашову Ю.А., Волкову Ю.А., Лиханову А.А., Мустафину Р.А., Орешиной Н.Н., Рахману Р.Ф., Сабирову Р. Р., Сулейманову Д.Ш., Хакимову Р.С. , без которых выход книги был бы невозможен.

    Особая признательность − художникам Альберту Галимову и Анвару Сайфутдинову, давшим разрешение на использование в книге своих картин.


    Предлагаемая книга является первой книгой о жизни и творчестве Рустема Адельшевича Кутуя, писателя и поэта, переводчика и философа.

    Автор неспроста избрал для книги строки одного из стихотворений поэта: «Смысл жизни разгадать пытался я...»

    Обретение и утрату поэтом смысла жизни очень тонко уловил и передал в своей книге автор, сделав эту тему лейтмотивом произведения, что, несомненно, является большой творческой удачей.


    Книга будет интересна для самого широкого круга читателей.

    Немаловажно, что книга появилась на свет накануне 75-летия со дня рождения Рустема Кутуя, став своеобразным подарком для почитателей таланта поэта.



    Приношение Кутую.

    Среди способов выразить свою благодарность, восхищение, признательность и не обязательно – ушедшему, есть такое понятие как приношение.

    Это может быть приношение музыкального венка или венка обычного, из цветов, а может быть и приношение добрых слов, сказанных искренне и с любовью, а, по возможности, с пониманием того или тех, кому адресовано это приношение, по крайней мере, попыткой такого понимания.

    Книга, которую вы держите в руках и которая посвящена жизни, мыслям, стихам и прозе Рустема Кутуя и есть такое приношение, увы, совершаемое после его жизни, хотя было бы достойным и праведным выпустить ее при жизни, совершить приношение, сказав добрые слова, способные и продлить жизнь, и, конечно же, вдохновить того, кто как нам ошибочно может показаться, не нуждался во вдохновении, сам будучи его источником.

    Эта книга написанная жарко и искренне, как мне кажется, отдает долг писателю, расставляет по местам важные ценности, объясняет незнающим смысл и суть Божьего дара, которым Рустем был одарен от рождения, прослеживает путь, исследует становление, открывает тайны вдохновения одного яркого мастера, ставшего им благодаря опять же, венку художественных достоинств, где терпение и труд лишь огранка дарованного свыше.

    Книги о писателях, которых можно назвать современниками, вообще-то большая редкость, а по нашим временам редкость редкая. Книга Маргариты Небольсиной, я бы заметил, слегка подзапоздала – Рустем Кутуй был достоин, повторюсь, анализа прижизненного, и напоминает венок, опущенный на воду в честь утонувших кораблей.

    Да, без сомнения, Рустем Кутуй, татарин с русским языком, был Кораблем, и только наша – межнациональная в этом случае – бесхозность не помогла ему, выкинув яркий вымпел, обрести достойное дара признание.

    Что касается признания, то еще до декабрьского восстания 1825 года между Пушкиным и Рылеевым, в их письмах, развернулась – тогда очень частная – полемика: надобно ли художнику признание. Пушкин писал, что надобно, а Рылеев укорял его, мол, какого признания ты ждешь и от кого – ты велик и без того, и недостойно тебе и иным ожидать в прихожих правящих вельмож хоть какого-нибудь одобрения.

    Пушкин не соглашался, Рылеев настаивал, они были очень молоды оба – две знаковые персоны грядущей истории, но в конце жизни, когда Рылеева забыли, Пушкин, не ссылаясь на молодой спор, заметил самому себе: поэту недостойно ждать хоть чьих-то поощрений – он сам себе судья.

    Рустема Кутуя, конечно же, хвалили в Казани, может быть не столько соратники по цеху, сколько молодые читатели и почитатели. Но судя по наградам, перечисленным в этой книге, настоящего признания он не дождался, хотя, несомненно, ждал – в этом заключается страсть честолюбия, и ни один художник не обойден ею.

    И хоть мог бы он повторить вслед за Пушкиным, что поэт сам себе судья, скажем откровенно: Рустем Кутуй был достоин куда большего признания.

    Я узнал его очень давно и поначалу – заочно по его книгам, читанным мной в Вятке и в Новосибирске, где начинал, так же как и он. Оказавшись в Москве, да еще и при обязанностях – помогать таким же как, я сам, отыскал его в Казани и опубликовал его рассказы в «Смене». Тогда была такая по счастью, справедливая возможность, и Кутуй вошел в обойму талантливых молодых писателей – тем более что дар Божий так и сверкал едва не с каждой его страницы.

    Нечасто приезжая в Москву, Рустем заходил ко мне, и мне удалось продвинуть его книгу в «Молодой гвардии», предисловие к которой я с радостью написал.

    В книге Маргариты Небольсиной откровенно поставлен вопрос: что же помешало ему, с его мощной энергетикой, блестящим стилем и глубокой духовностью пробиться в первые ряды российской словесности? Думаю, именно это – слово пробиться.

    Не хотел он никуда пробиваться. Он хотел писать, и писал, писал. Число его, не повторяющих предыдущие тексты, книг, поражает – больше пятидесяти, и одной лишь задачей – писать! – он себя и возвысил, и ограничил.

    Увы, жизнь суетна. И поэзия, и проза требуют авторского сопровождения по редакционным, по издательским коридорам, которые извилисты и малокомфортны. Гордыня и нежелательство борений, вопреки яркости дарования, понудили не то, чтобы сойти на обочину, но отойти в сторону.

    Я думаю, что Кутую малость помешало еще одно, на сей раз, преимущество. В Казани он был любим, признан и многоиздаваем. Татарская культура, хотя он писал по-русски, ценила и не отталкивала его, таким образом, столичные борения не были для него деянием за выживание в литературе. Он оставался дома.

    Еще одно соображение, касающееся пересечения культур. Советские времена явили поразительный феномен. Он заключался в том, что целая плеяда писателей, нерусских по крови, не писали на родном языке, а писала на неродном русском. И это обернулось неожиданным прорывом: заговорив по-русски, эти люди стали обгонять русскую литературу. По крайней мере, многое из созданного ей.

    К этим именам я отношу Василя Быкова, Чингиза Айтматова, Олжаса Сулейменова – пусть не обидятся те, кого нет в этом перечне, но кто навсегда останется не в русскоязычной, а в русской литературе.

    К ним я отношу и Рустема Кутуя.

    Альберт Лиханов, детский и юношеский писатель, президент Международной ассоциации детских фондов, председатель Российского детского фонда, директор Научно-исследовательского института детства. Академик Российской академии образования, Академик Российской академии естественных наук.



    Светлой памяти Рустема Кутуя


    «Смысл жизни я ищу постоянно. Но смысла нет как такового.

    Любая жизнь бессмысленна: ты знаешь конец, и он − очевиден.

    А жизнь полна смысла... Как ее поделишь на хорошее и плохое –

    она бесконечна. Я люблю ее всегда, но с возрастом научился еще и ценить»

    Р. Кутуй


    ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА.

    Март 2011. Кое-где местами лежит еще черный ноздреватый снег, хрустят тонкие льдинки под ногами, и зима нет-нет да напомнит о себе легким утренним морозцем. Но нахохлившиеся на ветках воробьи радостно чирикают: весна! Грачи вернулись в свои гнезда: весна! Редкие солнышки мать-и-мачехи уже поднимаются с земли: весна...Еще немного − и вот-вот брызнут в разные стороны пахучие трепетные почки, а следом вновь взметнется в небо неугасимое пламя лунного тополя – тополя Рустема Кутуя.

    Медленно бреду по улице с многозначительным названием Сибирский тракт. Поворачиваю налево к невысокому домику на улице Искра Сердце, того и гляди, выпрыгнет из груди от волнения... Задираю кверху голову и нахожу знакомое окно на третьем этаже. Оно, как и в любое время года, распахнуто настежь, а стекла его отражают яркий солнечный закат – кажется, что на столе Рустема Кутуя горит лампа под оранжевым абажуром. За стеклом промелькнул белый мужской силуэт... Послышался негромкий глухой кашель... Старчески зашаркав по полу ногами, кто-то подходит к окну... Вот сейчас человек выдохнет дым от сигареты, увидит меня, окликнет... Нет, показалось −. другое окно, другой человек...

    О чем он думает, стоя у окна и задумчиво глядя на закат? О добре и зле, о вере и безверии, о смерти и бессмертии, о смысле человеческой жизни...

    Вопрос о смысле жизни раньше или позже встает перед каждым человеком, и неважно, в связи с чем он возникает. Важно другое − как человек ответит на него, ведь от этого ответа будет зависеть очень многое.

    О смысле жизни люди задумывались еще в седой древности. С тех пор предлагалось так много объяснений, что их невозможно перечесть.

    «Смысл жизни в служении Богу», − утверждали христиане. «Смысл жизни в служении родине», − говорили мудрецы античности. «Смысл жизни в общественно полезном труде», − учили нас в недавшем прошлом. И в каждом ответе содержится лишь доля истины.

    Как и любой художник, Рустем Кутуй тоже искал смысл жизни. Он хотел разгадать его тайну, он искал его в себе, в детях, в любви, в своем творчестве, в единении с природой.

    Но трагедия всей жизни Р. Кутуя в том, что он сам и душа его, брошенная в холодный, враждебный, жесткий мир, были одиноки. Его одиночество — «бездомность», неопределенность роли и смысла человеческого пребывания в мире; неприкаянность человека в бесконечности; отсутствие предустановленной гармонии человека с миром.

    И когда Рустем Кутуй понял это, жизнь потеряла для него смысл.

    Возможно, тот человек у окна уже ответил на вопрос, в чем смысл жизни. Может быть, он был предначертан ему свыше... А может, его предназначение достаточно скромное: посадить дерево, построить дом, вырастить сына, и человек его уже исполнил...

    Возможно, он размышляет о том, к чему он стремился и к чему пришел. Может быть, он счастлив, а может, чувствует неудовлетворенность и пустоту...

    Но я не решусь задать ему этот вопрос.

    Я только мысленно прощаюсь с кутуевским домом, с тополями, окружившими его и навсегда спрятавшими от постороннего взгляда тайны жизни и творчества Рустема Адельшевича Кутуя.




    «ПРИХОДИТЕ К НАМ В ЗЕЛЕНЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК...»

    Было в детстве красное присловье.

    Я не помню, кто его придумал,

    Кто одел напевными словами...

    Будут пышки каждому ладошку

    С черным маком и розовым изюмом,

    Будет жирная халва, язык проглотишь,

    Рыба золотистая в сметане,

    И, конечно, громкий патефон...

    Дивная игра воображенья,

    Жадных глаз поспешный праздник...[1]


    Встречи с Кутуем, действительно, были для меня праздником.

    Впервые я познакомилась с ним в 2003 году, когда Рустем Адельшевич, будучи членом редколлегии журнала «Казань», порекомендовал мою повесть «Не говори любви «прощай» для публикации в журнале. Неожиданная поддержка Мастера для меня, начинающего «молодого» прозаика, стала поистине бесценной.

    К марту 2008 года я уже полгода ходила в соискателях Института языка, литературы и искусства им. Г. Ибрагимова − темой моего литературного исследования стало творчество Рустема Кутуя. Прочитав помимо его произведений многочисленные отзывы и статьи, приуроченные к различным его датам, к встрече с поэтом я подготовилась, как к выпускному экзамену, − осталось позвонить и договориться о встрече.

    Неожиданно для меня самой во мне, женщине совсем не пионерского − даже не комсомольского! − возраста, вдруг проснулась девичья робость, и я никак не могла заставить себя набрать заветный телефонный номер. Наконец, я набралась храбрости позвонить и, запинаясь от волнения, попросила дать мне одно-единственное интервью. «Приходите», − просто согласился он и продиктовал домашний адрес. Тогда я даже не рассчитывала, что встретимся мы еще не раз! Но, к сожалению, уже так мало тогда оставалось времени...

    Под кутуевские окна я пришла, как восторженная институтка на первое свидание − задолго до назначенного времени. Стараясь быть пунктуальной, еще минут тридцать нарезала круги вокруг его дома, изредка с тоской поглядывая на замерзающие в руке цветы. Наконец, ровно в десять я нажала на кнопку звонка...

    Войдя в дышащую теплом квартиру, я с любопытством огляделась. Мне казалось, что писатели такого ранга живут в элитных квартирах с консьержами в подъездах. Я представляла огромный кабинет с массивной мебелью, дорогой техникой, дорогими картинами, ПСС с золотыми корешками на полках и пальмой (в крайнем случае, фикусом) в кадке у окна. Но меня поразила более чем скромная обстановка: старенький письменный стол с рукописями, на котором нашлось место и для моего многострадального букета, покрытое пледом кресло, несколько сложенных в стопочку журналов «Казань», раскрытая пачка сигарет... На стенах – несколько картин, подаренных друзьями-художниками. В шкафах – книги, книги, книги − много книг.

    Кутуй с удовольствием затянулся сигаретой и погрузился в прошлое. Поначалу он не касался личных тем − за исключением воспоминаний о своем военном и послевоенном детстве; обходил неудобные для него вопросы; рассуждал о современных проблемах литературы − в частности, литературы татарской, трудностях издания и реализации книг, отсутствии интереса к книге со стороны потенциальных читателей, рассказывал о своей творческой мастерской...

    Последующие встречи уже потеряли налет официальности, стали теплее и откровеннее.

    Я начала, − наконец-то! − писать свою работу, приносить ему свои наброски − Рустем Адельшевич терпеливо слушал. (В последнее время, особенно после болезни, зрение все чаще подводило поэта, и ему проще было слушать). Он подбадривал меня своим хрипловатым от курения голосом, делал замечания, кивал головой, закуривая очередную сигарету. Последнее время ему очень нездоровилось, это было понятно по его ставшему глуше голосу, длинным, тяжелым паузам. Не покидало ощущение, что говорит человек, охваченный одиночеством, постепенно теряющий интерес к жизни, к творчеству – ведь в последнее время мир сузился для него до размеров его комнаты, а стихи не писались...

    Но, несмотря на это, Кутуй, как поводырь, снова и снова вел меня за собой узкими тропинками памяти в свое детство:

    «Родился я в роддоме на Красина, около тюрьмы. Наша семья в то время жила во флигеле красного кирпичного дома по улице Комлева,33 (сейчас это уоица Муштари). Недалеко от нас была квартира композитора Александра Ключарева − с его сыном Эмилем мы дружим до сих пор. На улице Гоголя жила артистка Фатима Ильская, частая гостья в нашем гостеприимном доме...

    Хорошая, светлая у нас была квартира, − задумчиво продолжил Кутуй свой рассказ, затягиваясь очередной сигаретой, − две комнаты, паркетные полы и печное отопление. Одна комната огромная, с двумя венецианскими окнами из цельного стекла, другая − метров двенадцать − папина рабочая...Моя старшая сестра Гульшат рассказывала, что наша семья жила очень скромно – излишеств никаких. Обстановка недорогая, из светлого дуба. Украшением комнаты был оранжевый абажур, от неяркого света которого в доме становилось тепло и уютно».

    Словно узоры калейдоскопа, собранные из цветных стеклышек, проплывают передо мной картинки его далекого прошлого:

    «Во дворе росли тыквы, огурцы, а напротив флигеля был разбит садик, где буйно цвела сирень, бузина, стояли грациозно мальвы. И главное, было ощутимое пространство, где и мяч летал, и терраса звенела, как упруго натянутая струна: такой великолепный был резонанс.

    Моя тоскующая память навсегда озвучена аккордеоном, гитарой, и саксофоном Эрика Дибая с балкона, и зычной радиолой из распахнутого окна»[2].

    С легкой улыбкой вспоминал он свою бабушку Динэ, которую никак не мог представить молодой девушкой конца девятнадцатого века, смутившей своей статью и красотой не одного юношу, хотя она до старости сохранила веселый нрав и лукавый взгляд. Бабушка Рустема была очень одаренной и грамотной женщиной: знала устное народное творчество, сочиняла баиты, песни, читала своим внукам книжки, рассказывала сказки.

    Мы пили на кухне чай с конфетами, а Рустем Адельшевич рассказывал мне о том, как в музыкальную школу со скрипкой ходил, а мать хотела, чтобы он стал виолончелистом. Спас его от инструмента, который был выше самого музыканта, композитор Назиб Жиганов, сумевший отговорить мать.

    Еще Рустем в хоре Дворца пионеров пел вместе с Владиславом. Лукьяновым, который впоследствии много лет руководил эти же хором. И они оба выступали на сцене прославленного Оперного театра...

    Голос Рустема Кутуя был настолько хорош, что ему прочили карьеру оперного певца. Окружающие звали его «Санта Лючия»...

    «Я стою на краешке сцены и пою. У меня перехватывает дыхание. Я где-то высоко-высоко, на той ноте, какой в жизни не было. Сейчас оборвется мой голос, но как заманчиво продержаться еще на звенящем выдохе.

    Брось все заботы, брось все печали.

    О, мой Неаполь, светлые дали.

    Лодка моя легка, весла большие,

    Санта-Лючия, Санта-Лючия...

    Голос мой легко спадает вниз и снова взбирается вверх, словно и не я им управляю, а он сам – мной, такая у него власть и колдовство...»[3]

    Для каждого из нас детство – пора чудес, освещающих путь вперед. Так сладко хоть иногда в мыслях возвращаться в те времена, где каждая мелочь может казаться чудом, где каждая травинка, букашка, камешек превращаются в целый мир, полный неизведанных тайн и загадок. В сказочное царство, где все возможно. Где впервые осознаешь, что ты живешь. И безгранично удивляешься и радуешься каждому мгновению − всему, что тебя окружает, словно это родилось вместе с тобой.

    В восемь – какой он, мир?

    Понятный, как горошина.

    Снежком запорошенный,

    Окнами замороженный, и пахнет,

    Как мороженое...[4]

    «Рай детства» со времен романтизма был одним из любимых предметов поэзии. И для Рустема Кутуя детство − время святое и светлое, оно осталось в его памяти как вечное, теплое и ласковое лето... В тяжелые минуты жизни он всегда стремился вернуться туда, прикоснуться хоть на миг своей памятью к детству, припасть уставшей душой к его чистому, живительному роднику, чтобы разобраться в себе тогдашнем и в себе сегодняшнем. Ведь любое воспоминание о детстве – это желание понять себя и осмыслить свою судьбу.

    И он не жалеет поделиться своими воспоминаниями с читателями. Открывая книги Рустема Кутуя, мы вместе с ним, держась за его крепкую руку с длинными «музыкальными» пальцами, входим в счастливый и светлый мир детства. Мы узнаем знакомые места: Лядской сад, каток на стадионе «Динамо», крутой обрыв к реке Казанке, где когда-то были заливные луга...

    Каждый ребенок рождается с криком удивления и живет в ожидании чуда, в мире, полном красоты и гармонии. Но сколько помех, горестей и разочарований ждет его на долгом пути к старости! И детская память твердо хранит свои воспоминания о светлой дороге, полной радости, и помогает пережить горечь разочарований.

    «Этот полыхающий снегами мир будет сохранен в глубине человеческой жизни и в лучшие минуты жизни всплывет оживленным воспоминанием, и тогда поверится в сказки, в невозможность зла, потому что высокий свет детства − сохраненное на всю жизнь предчувствие чуда, без которого скучна и сумеречна радость»[5].

    Конечно, детские воспоминания значимы и существенны для любого человека, независимо от того, успешен он в своей жизни или не совсем, добился он каких-то результатов к определенному периоду жизни или «жизнь прошла мимо». Однако при чтении книг воспоминаний о детских и юношеских годах известных личностей нередко возникает сомнение в их достоверности. Ведь образы детства в них чаще всего идеализированы, а само детство предстает для нас «потерянным раем», утраченным идеалом, в безоблачность и наивность которого приятно погрузиться, вернуться в свое прошлое на склоне лет и прожить его заново. Так и Рустем Кутуй стремится остановить переживаемый миг, преодолеть время, сохранить в беспредельно долгой памяти других образы себя и своих близких.

    Главной темой творчества Кутуя стали суровые годы лишений, выпавшие на долю мальчишек и девчонок сороковых, военное и послевоенное детство. Его книги − грустные размышления о последствиях трагедии, о незаживающих следах войны. О следах в памяти, о следах войны на людских телах и на теле земли.

    Мои погодки, мальчики,

    С сердцами, как с заплатами,

    Мои погодки стриженные

    Под лесенку, под кое-как,

    на нашем детстве трижды

    проклятье горькое.[6]


    «Я ЖИВУ НА ЗЕМЛЕ, ПРИВЯЗАННЫЙ К НЕЙ КОРНЯМИ...»

    Отец Рустема, Адель Кутуй, появился на свет 28 ноября 1903 года в деревне Татарский Канадей Кузнецкого уезда Саратовской губернии (ныне Пензенской области) в семье Нурмухамета и Динэ Кутуевых.

    В 1912 году глава семейства бросает занятие хлебопашеством и со своей многочисленной семьей (двое взрослых сыновей от первого брака и шестеро детей − от второго) в поисках лучшей доли отправляется в село Алексеевское Самарской губернии. Там он устраивается на кожевенную фабрику фабрикантов Кутуевых кустарником-кожевенником, позже становится компаньоном своего родственника Идиатуллы, а в последние годы своей жизни работает знатным бондарем, изготавливая дубовые бочки и кадки для солений.

    В 1917 году Нурмухамет перевозит семью в поселок Кряж в семи километрах от Самары, где и поселяется в старом, заброшенном доме. Кутуев-старший был человеком мусульманской веры и строгих правил, но, несмотря на это, дал возможность своим детям, Адельше и Зайнуль, учиться в русской трудовой школе имени Льва Толстого и совершенствовать свои познания в русском языке и литературе. Именно в этой школе Адель близко познакомился с русской поэзией, полюбил поэзию Пушкина, Лермонтова. Особо Аделя заинтересовало творчество Владимира Маяковского, повлиявшего впоследствии на творчество молодого поэта. Здесь он написал на русском языке свои первые стихи.

    В повседневном общении брат и сестра тоже предпочитали общаться между собой на русском. Это было время, когда русский язык был основным языком общения, образования, единственным понятным для всех народов многонациональной России. К национальным же языкам, в частности, к татарскому, было несколько пренебрежительное, снисходительно-покровительственное отношение. При попытках разговаривать на татарском языке подростки становились объектом насмешек со стороны окружающих, получали унизительные прозвища, что воспринималось Аделем и Зайнуль очень болезненно.

    В эти же годы Адель Кутуев начинает посещать литературный кружок, которым руководил очень модный тогда писатель Александр Неверов. Он стал первым наставником молодого поэта, первым критиком его ранних стихов.

    Но Аделя все больше влечет Казань − центр культурной жизни татар − и в 1922 году Адель тайно от отца приезжает в город своей мечты. В то время здесь звучали имена Фатиха Амирхана, Галимджана Ибрагимова, Галиасгара Камала, Фатхи Бурнаша. Выходили газеты и журналы на татарском языке. В национальную литературу пришло молодое поколение: Хади Такташ, Хасан Туфан, Кави Наджми. К ним впоследствии и примкнул Адель Кутуй, к которому постепенно начала приходить известность: почти во всех газетах и журналах («Кызыл Татарстан», «Безнең юл», «Яналиф») публиковались его рассказы, повести, стихи, статьи, фельетоны, театральные рецензии. В 1925 году Кутуй выпустил свой первый сборник футуристических стихов «Когда дни бегут». В этом же году Адель встретился с Владимиром Маяковским и прочел поэту свой перевод на татарский поэмы «Левый марш».

    Уже в 1927 году известный татарский литературовед Галимджан Нигмати на страницах журнала «Безнең юл» назвал имена пятерки наиболее значимых, по его мнению, татарских писателей 1920-х годов. Наряду с Хади Такташем, Кави Наджми, Хасаном Туфаном, Гумером Тулумбайским в это созвездие он включил Аделя Кутуя − совсем неплохо для начинающего автора, который всего пять лет назад приехал покорять Казань с двумя-тремя стихотворениями в кармане!

    В 1925 году поэт Адель Кутуй, драматург Риза Ишморат (Ишмуратов), актер и режиссер Асгат Мазитов организовали на открытом воздухе театр под названием «Бомба», в котором с участием любителей театра ставились сценки из жизни.

    А. Кутуй в эти годы не только писал рецензии на премьеры театральных спектаклей, но еще и сочинял пьесы: «Свояченица» («Балдызкай», 1926), «Казан» (1927), «Ответ» («Җәвап», 1929), которые ставились на сцене Татарского академического театра.

    В 1928 году Адель Кутуй и Тухват Ченекай инициировали объединение молодых поэтов и писателей Казани и Уфы в группу для оказания взаимной помощи и поддержки. Назвали ее «Дҗидегән». Поддержка должна была заключаться в написании положительных рецензий на произведения друг друга, о протекции в их издании. По предварительной договоренности в «заговоре» должны были принять участие также писатели Абдрахман Минский, Сайфи Кудаш, Сагит Агишев, Наки Исанбет.

    В конце 1929 года в Советском Союзе началась кампания чисток творческих организаций, которая коснулась и Татарии. В атмосфере поиска врагов некоторые писатели стали сводить счёты друг с другом, начались подозрения, склоки и дрязги, и в феврале 1931 года все члены группы «Дҗидегән» оказались за решеткой.

    Татарские средства массовой информации заявили: «Среди татарских писателей раскрыта подпольная контрреволюционная организация «Дҗидегән». Одним из руководителей организации является Адель Кутуй». Для семьи Аделя, его друзей, да и для многих других, эта новость прозвучала, как гром среди ясного неба: активист, патриот, всеобщий любимец − и вдруг руководитель контрреволюционной организации!

    Но люди верили тому, что писали газеты.

    Через восемь месяцев обвиняемые за отсутствием в их действиях состава преступления были оправданы органами НКВД и освобождены из-под стражи. Но бесконечные допросы, голод, потеря надежды на справедливость сделали свое дело. На допросах почти каждый из подследственных дал разоблачительные показания на свое окружение. Таково было время, и в этом не было их вины.

    Несмотря на то, что А. Кутуя выпустили из тюрьмы, ярлык «врага» надолго остался на нем. Многие друзья и товарищи отвернулись от поэта, перестали с ним здроваться, при встрече делая вид, что незнакомы. Адель Кутуй фактически был отстранен от литературы, став изгоем и отщепенцем.

    Трагедия Аделя Кутуя больно ударила по близким. Горечь и обида за отца не покидали сердце его сына, Рустема, всю жизнь.

    Однажды в начале 1980-х татарские поэты, среди которых были Рустем Кутуй, Рабит Батулла, Эльс Гаделев и Рустем Мингалимов, собрались по какому-то поводу в Союзе писателей. Чуть позже к ним присоединился Наби Даули. Увидев Рустема Кутуя, он завел разговор об его отце и назвал себя его близким другом. Рустем тут же резко оборвал его:

    «Вы все любите Кутуя, все были его друзьями, а сами посадили его в тюрьму и дважды послали его на верную смерть. Приближается 80-летие Аделя Кутуя, в темплане нет ни одной его книги. Наби абый, ты что-нибудь сделал, чтобы увековечить наследие своего близкого друга, геройски погибшего на фронте? Ты сделал доклад о его жизни и творчестве, хотя бы написал статью-воспоминание о своем близком друге Кутуе?», − и ушел, хлопнув дверью.[7]

    Потерпев поражение в литературной борьбе, Адель Кутуй не отчаялся и не утратил душевную энергию. Отказавшись от удовольствий и развлечений, он, ни на что не отвлекаясь, полностью ушел в работу над новым произведением − начал писать повесть о любви «Неотосланные письма» («Тапшырылмаган хатлар»). Опубликованная в 1936 году, она стала событием в литературной жизни Казани. Книга была воспринята читателями, как глоток свежего воздуха, ее повсеместно обсуждали, искали прототипы. Многие годы она была наиболее популярным и востребованным читателями произведением татарской литературы, переведенным на многие языки мира и изданным огромными тиражами. Произведение легло в основу оперы Джаудата Файзи «Неотосланные письма», написанной в 1960 году.

    Рустем Кутуй бережно относился к книге отца, появившейся на свет в год его рождения:

    «Неотосланные письма» − это вещь очень наивная и светлая. Я попытался сохранить атмосферу повести в своем киносценарии. Со студией кинохроники составили договор, подобрали героиню. Но как-то не сложилось. Наверно, не готова еще Казань снимать такие большие фильмы»[8].

    В 1999 году Рустем совместно с режиссерами Казанской студии кинохроники Олегом Волковым и Рамисом Кыямовым написал киносценарий повести с рабочим названием «На холмах». Худсовет работу принял, в Госкино собирались заложить производство фильма в бюджет еще 99-го... Если бы все получилось, каким замечательным подарком стала бы эта картина к 100-летию Аделя Кутуя!

    «Казалось, не было в нем не единого изъяна, − вспоминает своего отца старшая дочь Аделя Кутуя, Гульшат. – Он был человеком нетщеславным, мягким, отзывчивым на чужую боль. Таким он и сохранился в моей памяти – человечным, тактичным, готовым делать добро»[9].

    Память Рустема сумела сохранить тот детский восторг, который он испытывал рядом с отцом в своем далеком детстве:

    «Мать ушла на еврейский рынок. Мы − с отцом. Я скоренько нырнул к нему в постель − нежимся в благодати. Он посмеивается, а я верещу, верещу, захлебываясь по-щенячьи, льну к его согретому телу −мне тесно, душно, замечательно, я так и хочу влиться в отца. Слышу его запах, кисловато-горький, утренне-табачный. У меня есть отец, думаю я, вон какой он теплый, могучий, может одной ладонью накрыть мою голову...»[10]

    Алима Садыковна Кутуева, в девичестве Асадуллина, родилась 22 января 1905 года в Нижегородской области в небогатой семье. Переехав после окончания школы в Казань, Алима поступила учиться на медицинский факультет Казанского государственного университета, по окончании которого стала работать паразитологом на малярийной станции в Юдино.

    Подобные станции для борьбы с малярией в 20-е годы прошлого века, согласно постановлению Наркомздрава, открывались повсеместно. Сотрудники станции выявляли видовые составы переносчиков малярии, разрабатывали меры борьбы с малярийными комарами, регистрировали случаи заболевания, проводили профилактическую работу, обследуя отдельные группы населения и бесплатно раздавая хинин людям, заболевшим малярией.

    Свободное от нелегкой и ответственной работы время Алима посвящала книгам и театру.

    В то время культурная жизнь в Казани била ключом − было, от чего разбежаться глазам! В городе царила романтическая атмосфера, что немало способствовало творческому вдохновению и взлету многих татарских прозаиков, романтиков, поэтов − их произведения стали доступны широкому кругу читателей.

    В 1922 году из групп «Сайяр», «Hyp» и фронтовых бригад был создан «Первый государственный показательный драматический татарский театр имени Красного Октября.[11]

    Все население татарской слободы потянулось в театр, и просмотр спектакля не просто превратился в праздник для каждой семьи, когда надевались лучшие наряды и украшения − он стал поводом для общения, выходом татарской интеллигенции в свет.

    В эти годы репертуар театра обогатился произведениями первых татарских драматургов Галиаскара Камала, Шарифа Камала, Мирхайдара Файзи, Карима Тинчурина. Визитной карточкой театра и театральной эмблемой Казани стала музыкальная драма К. Тинчурина «Голубая шаль» («Зәнгәр шәл»). С большим успехом шли в театре тех лет постановки по пьесам Тази Гиззата, Шарифа Камала, Хади Такташа. Расцвело мастерство актеров Гульсум Болгарской, Фатимы Ильской, Хусаина Уразикова, Халила Абжалилова, 3айни Султанова.

    На одном из спектаклей и познакомились будущие родители Рустема Кутуя – Адель и Алима. Вскоре молодые поженились.

    27 ноября 1927 года в семье Кутуевых появилась дочь Гульшат. Через четыре с половиной года, 5 июля 1931 года, родилась вторая дочь, которой Адель придумал романтическое имя Эсмеральда. Окружающие звали ее Эся.

    Но Адель, конечно, как и все мужчины, мечтал о наследнике. Получив известие, что 11 ноября 1936 года на свет появился долгожданный сын Рустем, он так обрадовался, что выскочил в мороз полураздетый из дома и бежал до самого родильного дома в одних ботиночках на тоненькой подошве, забыв надеть традиционные тогда калоши.

    Рустем рос капризным ребенком. Мать обожала сына безмерно и демонстрировала свою восторженность и восхищение на каждом шагу.

    С девочками же она особенно не сентиментальничала, была требовательна, за провинности наказывала строго. Гульшат Адельшевна рассказывает, что характер у матери был жесткий, а рука тяжелая. Адель Кутуй, напротив, был очень нежным, мягким, легко ранимым человеком. Лишь благодаря его терпеливому характеру в доме царили мир и покой.

    Сестры ревновали свою мать к Рустему за недостающее им внимание, но, несмотря на это, любили младшего брата и тепло заботились о нем. Рустем Кутуй вспоминает:

    «Однажды с сестрами ходили на елку в Медсантруд (ныне – Дом культуры медработников на улице Маяковского). Возвращаемся домой после елки радостные, с подарками. И тут с Собачки (ул. Некрасова) выскакивают мальчишки и отбирают у нас подарки! Я – в слезы...

    А Гульшат успокаивает: «У этих мальчиков не было билета на елку, и они не смогли повеселиться. И подарков у них нет. А мы им их просто подарили...». Я так горько плакал, что никак не мог остановиться. До сих пор помню запах тех мандаринов, которыми хотел поделиться со всеми дома!»[12]

    Рустем не был злопамятным и не стал держать зла на хулиганов. Он вообще был добрым и бесхитростным, порой даже в ущерб себе, и многие потом часто пользовались этим...

    Было в детстве Рустема одно место, маленькая Вселенная, где он находил прибежище для своей души и мог укрыться от жизненных бурь. Место, где царила гармония, где он мог творить и быть самим собой, неистовствовать или оставаться спокойным и невозмутимым. Место, которое давало ему защиту и уединенность, где формировалось его будущее − это его Дом: маленький флигель красного кирпичного дома на улице Комлева.

    «На стенах дома резали ножом имена, выжигали лупой вензеля, белили мелом и чернили углем, но дерево потихоньку очищало само себя под ливнями и снегами.

    Я мог разговаривать с домом, как с живым человеком, потому что мне казалось – он дышит, вздыхает, печалится, совсем как заболевший старик.

    Все свое маленькое детство я прожил, словно в теплом валенке. И запахи остались в памяти – печки, золы, закисшего погреба, ледяных саней, печеного теста, и еще, и еще, которым и названия-то нету. Сарай пах древесной гнилью».[13]

    К слову сказать, в 1993 году флигель дома Олешкевича, откуда добровольцем на фронт ушел Адель Кутуй, вошел в список памятников республиканского значения. В 2005 году, в год 60-летия Победы и гибели А. Кутуя, дом был варварски уничтожен и стал предметом первого в Казани судебного разбирательства по поводу уничтожения памятника, инициированного частным лицом.

    В предвоенные же годы в гостеприимном доме Кутуевых на улице Комлева часто собирались люди искусства: режиссер Сарымсаков и его жена Галия Булатова, артистка филармонии Магинур Шарипова, композиторы Александр Ключарев с супругой, Сара Садыкова, Загид Хабибуллин.

    Самым близким другом дома была актриса Фатима Ильская, которая жила и бедами, и радостями их семьи. Рустем помнит ее с раннего детства. Его настолько восхищала ее красота и талант, что он даже обещал жениться на ней, когда вырастет, чем не только рассмешил, но и немало изумил великую актрису. Ильская играла во всех пьесах Аделя Кутуя, была задушевной подругой его жены – Алимы Садыковны.

    Много позже, когда Рустем учился в девятом классе, а Ильская уже постарела и лишилась своих звездных ролей, он случайно, услышав ее короткую исповедь, узнал самую большую тайну ее жизни. С восхищением говорила она об Аделе Кутуе, вспоминая время, связанное с ним. По мнению Р. Кутуя, с такой нежностью о своем погибшем друге могла говорить только любящая женщина.

    Чаще всего братья и сестры А. Кутуя вместе с детьми собирались в гостеприимном доме Зиганши абы, брата отца, пели любимые семейные песни «Кара урман», «Шәл бәйләдем». Сам Адель очень любил «Сулико» и «Страдание», особенно в исполнении Ольги Ковалевой.


    «НАД ВОЙНОЮ МАЛОЛЕТСТВОМ ВОЗНЕСЕН...»

    Великая Отечественная война разрушила мирную жизнь Казани и всей страны. В июне 1941 года ушли на фронт многие. Ушел добровольцем и Адель Кутуй. Не отличаясь здоровьем, он рвался на фронт и почти сразу же попал на передовую. Несмотря на участие в тяжелых боях, ему удавалось избегать пуль и осколков. В перерывах между боями он продолжал много писать: рассказ «Кинжал», лирическую прозу «Мы − сталинградцы» и многое другое.

    А дома с надеждой и страхом ждали весточку с фронта, считали минуты до прихода почтальона. Иногда письма приходили регулярно, иногда их подолгу не было. Порой почтальон, боясь наполненных ожиданием глаз, молча отдавала белый треугольник и быстрым шагом почти убегала со двора. И потом допоздна на лавочке сидели застывшие от горя женщины.

    Рустем Кутуй навсегда запомнил это дыхание общей беды. Иногда все возвращалось, и он снова видел себя маленьким мальчиком посреди большой войны, чтобы в своих книгах снова и снова возвращаться в то горькое время.

    Тарелки радиоточек в домах и кое-где на улицах не выключались круглосуточно. Каждые два часа передавали сообщения Совинформбюро, и знакомый голос Левитана торжественно произносил: «Говорит Москва! Говорит Москва!» После чтения сводок звучала песня «Священная война».

    Между тем, вместо ушедших воевать мужчин у рабочих станков встали жены и сестры. Люди сутками не покидали свои рабочие места. Ни одно предприятие Казани не сократило выпуск продукции, а многие из них, полностью переключившись на выпуск оборонной продукции, даже увеличили свою производительность.

    От взрослых не отставали и дети. В начале зимы школьникам объявили: фронту нужны бутылки. Каждый мальчишка отчетливо сознавал, что такое в военном деле обычная бутылка, и готов был с такой бутылкой броситься в атаку на вражеский танк, чтобы собственной рукой поджечь ненавистного фашиста. Бутылки на заводах наполнялись горючей смесью и отправлялись на фронт.

    После 22 июня в течение нескольких дней, прошедших с начала войны, еще можно было купить в магазинах конфеты, сушки, печености... Потом полки магазинов опустели. Опустел и город. Только у военкоматов, зданий райкомов партии и комсомола толпились люди, добиваясь отправки на фронт: за один месяц в республике было зарегистрировано 14 тысяч добровольцев.

    Постановлением Правительства СССР Казань была отнесена к режимным городам первой категории. В вечернее и ночное время усилилось милицейское патрулирование, неусыпно велось наблюдение за охраной промышленных предприятий и жилых домов, в школе старшеклассников начали обучать обращению с зажигательными бомбами.

    В 1941 году на Казанском железнодорожном вокзале и на ближайших станциях было настоящее столпотворение. Круглосуточно прибывали воинские эшелоны с техникой, отправляли мобилизованных со всей республики парней. Иной раз привокзальная площадь была забита беженцами и ранеными.

    Столица Татарии стала центром первой линии тыловых госпиталей. Многие здания школ, дворцов культуры, больниц, санаториев были срочно переоборудованы под госпитали. Документы свидетельствуют, что к декабрю в Казани проходили лечение 37 тысяч бойцов и командиров, было открыто около пятидесяти госпиталей.

    В это время мать Рустема, Алима Садыковна, стала заведующей отделением военного госпиталя (позже в этом здании на улице Горького расположился Институт травматологии и ортопедии).

    Первые два года весь персонал находился на казарменном положении. Маленький Рустем со старшими сестрами Гульшат и Эсей беспрепятственно проходили в госпиталь в любое время суток, проводя там все свое свободное время.

    «Мы, ребятня, как могли, старались облегчить страдания раненых: бегали за Казанку за цветами для них, выступали в госпитале с номерами художественной самодеятельности, писали за тех, кто не мог держать ручку, письма домой. Нам было приятно сознавать, что мы приносим какую-то пользу в общей борьбе», − вспоминает Гульшат.[14]

    Маленький Рустем в белом халате до пят, в стареньких валенках, «сын докторши», пел раненым военные песни, читал стихи, плясал вприсядку − словом, давал сольные концерты. Чтобы поддержать моральный дух бойцов, он понемногу воровал из белой аптечки матери спирт и, никем не пойманный, совершенно счастливый несся по коридору, чтобы ворваться с добычей в палату под веселый смех и аплодисменты раненых.

    Случалось, бойцы умирали прямо в приемном покое, на глазах у детей. Ведь поступали нередко очень тяжелые раненые, которых невозможно было спасти. Приезжал катафалк в лошадиной упряжке и отвозил умерших на Арское кладбище. Еще одно кладбище было организовано около военного госпиталя на улице Карла Маркса, где сейчас разбит сквер. [15]

    Десятки тысяч эвакуированных приняла столица республики в первые месяцы войны. В каждый казанский дом, в каждую квартиру приходили представители с красными повязками, предъявляя документы на расселение беженцев, эвакуированных из Москвы, с Украины, из Белоруссии. Если семья имела более пяти квадратных метров жилой площади на человека, ей тут же подселяли приезжих. Под временное жилье приспосабливали даже чуланы и каменные сараи.

    В кабинете Аделя Кутуя тоже поселилась семья из Ленинграда.

    Сотни представителей творческой интеллигенции собирались в Доме печати (ул. Баумана,19), откуда их направляли в переоборудованные для жилья клубы, кинотеатры, складские помещения.

    Зимы 1941 и 1942 года были очень суровыми. Не хватало электричества, топлива, продуктов. По решению правительства с 20 августа 1941 года в городах республики было введено нормированное снабжение хлебом, кондитерскими изделиями и другими продуктами. По нормам снабжения все население делилось на четыре группы: рабочие и приравненные к ним, служащие, иждивенцы, дети до 12 лет. Правом преимущественного снабжения по карточкам пользовались работники ведущих отраслей народного хозяйства, связанных с оборонной промышленностью. В зависимости от категории были установлены различные нормы снабжения: от 800-600 граммов хлеба и 500-400 граммов сахара для рабочих до 400 граммов хлеба и 300 граммов сахара для детей.

    В памяти Рустема сохранилась бесконечная очередь за хлебом, хвост которой заворачивал с улицы Горького, от хлебного магазина, на улицу Карла Маркса. Место в очереди приходилось занимать еще с ночи. Люди на ладонях записывали номера химическим карандашом, делали перекличку и перепроверяли номера, иногда в очереди даже случались драки. Ждать приходилось долго − хлеб могли привезти и к десяти-двенадцати часам дня, а могли и не привезти вовсе, поэтому люди расходились по ближайшим подъездам греться.

    С первого ноября нормы были введены и на остальные продукты питания: картофель, рыбу, жиры, крупы, овощи, макароны. Изредка этот скудный рацион «подслащивали» карамельками или каким-нибудь комбижиром (например, маргусалином).

    Когда осенью 1941 года фашисты приблизились к Москве, возникла угроза и для Казани. Был создан Казанский городской комитет обороны. В полную боеготовность приведены средства противовоздушной обороны. В небе стали появляться немецкие самолеты-разведчики. Часто объявляли воздушную тревогу, и над Казанью разносился вой сирены, призывая жителей прятаться в бомбоубежища. Немецкие самолеты подлетали близко к мосту через Волгу возле Зеленодольска, который фашисты хотели разрушить. По этому мосту шла эвакуация предприятий с запада страны на восток, а в обратном направлении шли эшелоны с боеприпасами и военнослужащими.

    В городе была введена строжайшая светомаскировка. Окна занавешивали одеялами и плотными тканями. Если с улицы просматривалась полоска света, приходили либо управдом, либо дворник, участковый, дружинники или военный патруль и сильно ругали за нарушения.

    Осенью началась мобилизация населения − женщин, учащихся старших классов, ремесленных училищ, студентов и преподавателей − на сооружение окопов, и рубежей так называемого «Казанского обвода», линия которого проходила полукольцом вокруг Казани. Старики и дети, оставшиеся в городе, копали во дворах щели-укрытия.

    Но и в это беспокойное время жизнь в городе не останавливалась. Давали представления артисты театров, в кинотеатрах «Чаткы»(кинотеатр имени Г. Тукая), «Унион» («Родина»), «Электро» (Татарстан»), детском кинотеатре «Пионер» (кстати, в 1941 году признанным лучшим детским кинотеатром в СССР) показывали кинофильмы.

    Рустем любил ходить в парк «Черное озеро», где был растянут огромный кусок белого полотна, служивший киноэкраном. Здесь почти каждый вечер крутили один-единственный фильм «Чапаев с нами» с оптимистичным концом: герой Гражданской войны не тонул в реке Урал, а выплывал и впереди эскадрона в своей знаменитой бурке на белом скакуне гнал по степи фашистов. С криками «ура!» все вскакивали с мест, радостно аплодировали.

    По дороге домой Рустем с сестрами с гордостью говорили о нашей Красной Армии, с полной уверенностью в скорой победе над врагом и возвращении с фронта отца.

    Адель Кутуй приезжал на побывку в 1944 году с медалью «За оборону Сталинграда» и орденом Красной Звезды на линялой, пропахшей какими-то незнакомыми, тревожными для Рустема запахами, гимнастерке. Сколько радости вливалось вместе с ним в одночасье ожившую квартиру! Соседи и знакомые проводили в их доме все вечера, слушая его фронтовые рассказы.

    У Рустема в памяти от встречи с отцом остались только какие-то детали, запахи.

    «Я понюхал овчинный полушубок, висящий на гвозде, с обеих сторон понюхал – в меховую пазуху зарылся лицом, слазил в рукав... «Не замерзнет, − сказал себе. – Сверху гладко, внутри шерсти полно. И в снегу спать можно, если в валенках». Снял полушубок с гвоздя, утонул в нем, погрузился в щекочущие кудряшки меха, притихнув на диване...»[16]

    Адель Кутуй уехал через несколько дней, и опять началось бесконечное ожидание его писем, беспокойство и тревога за него.

    В повести Р. Кутуя «Узелки на древе» есть импровизированное письмо отца с фронта. В нем неисполненная любовь, нежность, ностальгия, в нем горе и тоска, прощение и прощание:

    «Сын мой, дорогой мальчик, здравствуй.

    Как жаль, не успели мы с тобой подружиться как следует. Когда я уходил на фронт, ты сидел на полу и играл в оловянных солдатиков. Ты и не понял, куда я отправляюсь. Тебе очень понравился мой широкий ремень и сапоги. А я чувствовал себя неловко, потому что мать плакала. Плакала тихо, чтобы не слышал ты. Оставлять вас мне было горько. Твои солдатики маршировали, и ты смеялся.

    Мы смотрели на тебя с каким-то страхом, ведь ты был так спокоен перед будущим, так уверен, что в мире не может существовать зло. Я обнял вас, тебя и мать, и мы расстались.

    Я уходил к воротам, мать держала тебя за руку, и было тихо. Шаги отдавались в ушах. Потом мать закричала и догнала меня. Я увидел через ее плечо, как неуклюже бежал к нам ты, вовсю работая руками...

    Я пишу тебе в землянке.

    Бой был страшный, и сейчас даже неловко держать в пальцах карандаш. Он кажется соломинкой. Мой друг Саша Куницын спит на свежем сене, разбросав руки. Может быть, ему снится поле и речка. Утром мы нашли заржавленную косу, наточили ее. Только и успели покосить траву, как началось...

    Пока мы дрались, трава подсохла, и вот теперь вкусно пахнет мирным жильем. Будто лежим мы на сеновале и ждем, когда чуть забрезжит, тогда возьмем удочки и спустимся к реке.

    На войне мы часто вспоминаем о доме вслух. А мне почему-то снятся подсолнухи... Я мало жил в деревне, и поэтому удивляюсь своим снам. Хорошо бы нам с тобой побродить когда-нибудь в таком поле. И никого вокруг нет. Я даже улыбаюсь себе, когда укладываюсь спать: «Ну, пойдем, отдохнем в подсолнухи...».

    И еще вот коптилка похожа на новогоднюю свечку. Как хорошо мы всегда наряжали елку. И обязательно у нас были свечи. Вот напишу тебе письмо и тоже упаду на сено рядом с Сашей, и будем мы видеть с ним одинаковые сны.

    Я попрошу мать сохранить это письмо и передать тебе его в тот день, когда исполнится двадцать лет. И тогда мы поговорим с тобой. Будет обычный день. Для тебя. Война останется в воспоминаниях. Мы победим, мы не можем не победить, ты слышишь, сын. Мать скажет: «А тебе письмо. Оно долго шло. Иди в другую комнату и почитай...».

    Я не думаю о смерти, потому что она всегда присутствует рядом, и к ней привыкаешь. Нет, я не бесстрашный, но слишком велика страна за спиной, чтобы ежедневно скорбеть о себе. Если пуля выберет меня, ты получишь это письмо.

    Вот и исполнилось тебе двадцать лет. Я поздравляю тебя. Давай обнимемся по-мужски...

    Ты вырос, мой сын. Я желаю тебе, завещаю любить людей. Это много.

    Пойдем, пора, отдохнем в подсолнухах. Отец».[17]

    После возвращения на фронт Адель Кутуй был принят в члены партии, чуть позже − назначен корреспондентом татарской фронтовой газеты «Красная звезда» («Кызыл йолдыз»). За отвагу и храбрость награжден орденами Красной Звезды и Отечественной войны 1 степени, медалями «За боевые заслуги» и «За оборону Сталинграда».

    В 1944 году Адель Кутуй написал для своего сына фантастическую повесть «Приключения Рустема» («Рөстәм мәҗәрәләре»).

    Существует такая легенда, будто человек, съевший цветок папоротника, становится невидимым. Бесстрашный тринадцатилетний школьник Рустем отправляется в лес, чтобы ночью в лесной чаще найти цветущий папоротник, съесть его и стать невидимкой. Это дает ему возможность проникнуть в тыл врага (события в повести происходят в годы Великой Отечественной войны) и успешно бороться с фашистами. Рассказывая о приключениях мальчика, автор раскрывает детский характер, проявившийся в непривычных для мальчика условиях войны, в которых он предстает перед читателями героем.

    Эта повесть стала последним подарком сыну, его завещанием ...

    К сожалению, завершить книгу Аделю Кутую не удалось, он успел окончить только первую часть, которую в 60-годы перевел на русский язык его сын, приняв от отца своеобразную эстафетную палочку.

    У Рустема Кутуя не было опыта военной жизни, он не смог бы продолжить отцовскую книгу, но на протяжении всей своей жизни он писал о приключениях мальчишек и девчонок военного и послевоенного времени.


    «КРУТИЛИ СОЛНЕЧНЫЕ ВАЛЬСЫ ВО ВСЕХ ДОМАХ...»

    За окнами еще только занималось первое утро мирной жизни, а кто-то уже топал по коридору, что есть силы колотил в двери соседям и истошно кричал «Победа!! Победа!!!» Как все ждали этого слова, как хотели услышать!

    «Даже тогда, когда она была далека, непостижимо далека, когда приходили тревожные вести с фронта, мы верили в нее, как верят в утро после долгой зимней ночи. Мы тоже сжимали кулаки и прятали слезы. Мы тоже были бойцами, маленькими, не очень сильными, и не наша вина, что мы всего-навсего мальчишки, жадные до выдумки и озорства. Мы узнали цену этого короткого, желанного слова − победа. Столько раз мы загадывали ее наперед, и после каждого раза она казалась близкой, громадной, как небо. Пусть не мы − наши отцы падали на развороченную землю, унося навсегда в глазах отраженье мирных облаков родного неба, мы оставались, как завещанье, как их дыханье, их жизнь».[18]

    По свидетельствам очевидцев, весть о Победе разнеслась по Казани мгновенно. Все горожане, и стар, и млад, шли на площадь Свободы. На месте нынешнего памятника В.И Ленину были установлены громкоговорители, под которыми собирались казанцы, чтобы еще и еще раз услышать о долгожданном окончании войны. В разных концах площади, заполненной многочисленным народом, звучали гармошки, из окон лилась музыка, люди пели и плясали, поздравляли друг друга, плакали, смеялись, обнимались и целовались как родные.

    По городу водили слона, который громко трубил, задрав к небу хобот. Впереди него на красивой белой лошади ехал известный дрессировщик Дуров и кричал: «Да здравствует Победа!». Следом шли артисты цирка, гастролировавшего в это время в Казани, и вели на поводках различных зверей.

    Двери кинотеатров «Электро» и «Унион» были распахнуты настежь. Там работали буфеты, бесплатно раздавалось взявшееся неизвестно откуда пиво, в фойе играла музыка и люди танцевали.

    В магазинах на продуктовые карточки можно было получить пряники и карамельки, а невероятно вкусное казанское мороженое продавалось на каждом углу.

    Кульминацией праздника стал скромный салют в честь победы над Германией в парке культуры и отдыха имени Горького. Люди кричали «Ура!», «Победа!» и долго еще не расходились по домам.

    Этот день оставил ощущение радости и долгожданного счастья. Его невозможно было не запомнить, настолько он был наполнен яркими событиями, встречами, поступками − какого-то общего легкого безумия в самом высоком смысле этого слова.

    Этот день оставил ощущение праздника и долгожданного счастья. Его невозможно было не запомнить, настолько он был наполнен яркими событиями, встречами, поступками − какого-то общего легкого безумия в самом высоком смысле этого слова.

    Я башмаки начистил ваксой,

    В рубаху белую залез.

    Крутили солнечные вальсы

    Во всех домах по всей земле.[19]

    Но по соседству с великой радостью жила в этот день и великая скорбь. Горько плакали женщины в черных платочках, не дождавшиеся своих отцов, сыновей, мужей...

    И было так: сквозь слезы смейся,

    Ты в общей радости ничей.

    Наш двор − единое семейство,

    Одна большая миска щей,

    Одна забота и обувка,

    Костыль один, одна беда,

    Коль похоронка − так по букве

    На всех, как горькая вода.[20]

    5 июля 1945 года в квартире Кутуевых раздался телефонный звонок. Алиму Садыковну приглашали в военкомат, который располагался тогда на ул. Пушкина (в настоящее время в этом здании располагается институт Татарской энциклопедии Академии наук Республики Татарстан). Поскольку мать вместе с Рустемом и средней дочерью Эсей была в санатории Бакирово Лениногорского района, где замещала главного врача, в военкомат отправилась Гульшат, которая в это время сдавала экзамены в госуниверситет и жила в городе.

    Слезы потекли по щекам Гульшат, и рвущийся крик застыл в горле, когда военком вручил ей извещение о смерти отца. Крепко сжимая его в руках, пришла она с печальной вестью к дяде Зиганше. Родственники собрались очень быстро и, посовещавшись, обратились в Горздрав, чтобы вызвать в Казань Алиму Садыковну. В Бакирово оправили двухместный санитарный самолет ПО-2, на котором и отправили Гульшат, чтобы она подготовила мать и сообщила ей горькую весть. Но сделать этого Гульшат не сумела и Алима Садыковна улетела в Казань в неведении.

    Старшая сестра осталась в санатории с детьми. Теперь им она должна была рассказать о горе, пришедшем в их семью.

    Первой, с кем Гульшат поделилась, была Эся. В это время девочка мыла посуду после ужина и от неожиданности выронила из рук тарелку, которая разлетелась на мелкие кусочки. На такие же кусочки в этот день раскололась их счастливая жизнь. Ведь прошел уже целый месяц после окончания войны, когда о смерти уже не думалось, и все жили надеждами на новую жизнь... Сестры заплакали, крепко обняв друг друга...

    Рустем в это время бегал на улице с мальчишками, а, вернувшись, долго непонимающе и встревоженно смотрел на их заплаканные лица.

    Гульшат, как могла, оттягивала трудный разговор с ним, боясь ранить мальчика. Наконец, она вспомнила, что до войны она отдыхала с отцом в этом санатории, и во время одной из прогулок они выложили на высоком холме огромную пятиконечную звезду.

    Взяла она брата за руку и повела на вершину, чтобы показать эту звезду... «Нет у нас больше папы. Папа умер...», − дрогнувшим голосом сказала она брату. Услышав эти слова, Рустем не поверил и замотал головой: «Нет, это неправда. Нет, папа скоро приедет!». Но, увидев слезы на глазах сестры, горько и безутешно зарыдал, уткнувшись в ее колени... Камни, сложенные отцом в большую пятиконечную звезду на вершине холма, безжалостно разбросала война...

    Гульшат не успокаивала его, давая выплакаться, только медленно поглаживала по голове. Впервые Рустем почувствовал себя покинутым маленьким мальчиком посреди большого безжалостного мира.

    В повести «Неубывающая тропа» Рустем Кутуй вспоминает:

    «В июле 45-го на холме Бакирово я узнал о смерти отца. Ему было сорок два неполных года, мне, тоже − неисполнившихся, девять. Месяц рождения у нас был один – ноябрь. И огонь не взял отца, а рухнул позвоночник, подломившись. Постаревшая за войну болезнь подкосила».[21]

    Печальная весть о гибели Аделя Кутуя мгновенно разнеслась по городу и у дома на ул. Комлева начал собираться народ.

    Прилетев в Казань, по дороге домой Алима Садыковна встретила известного в то время солиста Оперного театра Усмана Альмеева, будущего народного артиста Татарстана, исполнителя ведущих партий, который первый бросился к ней с соболезнованиями...

    Судьба бережно хранила Аделя Кутуя всю войну. Но в 1945 году он сильно простудился, участвуя в боях на Лодзинском направлении в составе 2-й танковой армии. Лечиться было недосуг, и в марте он попал в военный госпиталь города Згеж Польского воеводства с воспалением легких. Здесь он и встретил День Победы, то, приходя в себя, то, снова теряя сознание...

    «У меня поражены все суставы. Позвоночник прогнулся, так чувствую. Как упругий прут в сильных руках.

    Война тащила, волокла нас по снегу, по грязи. Нам некогда было думать о себе. Победа освободила нервы, и оказалось, мозг костей насквозь промерз, начал оттаивать, и мы закачались на ногах.

    Сначала меня лечили от воспаления легких. Тогда я выписался под расписку. С попутной машины меня сняли в гимнастерке, один чуб развевался, а сам я был плох, беспомощен... Кости мои загоревали.

    Так я встретил Победу. Еще на ногах у окна, но жизнь скатывалась с меня холодными каплями пота.

    Я прощаюсь с тобой, малыш. Навсегда. У меня железная каталка. Вот скоро полмесяца, как я лежу на раскаленных звездах.

    Придумал для себя, чтобы легче было терпеть боль.

    Я прощаюсь. Больше нет сил. От меня будто отдираются тяжелые шары, уходят вверх...».[22]

    В последнем письме домой Адель Кутуй написал из санитарного поезда: «За меня не беспокойтесь, я проживу 100 лет. Через месяц увидимся», − не привелось: 15 июня 1945 года он скончался от скоротечной чахотки.

    Адель Кутуй до последнего своего дня защищал страну, которая обвинила его в антисоветизме.

    Рустем дважды ездил в Польшу на могилу своего отца. Одну из своих поездок с матерью он описывает в рассказе «Шум дождя»:

    «Потом были цветы. Маленькие красные розы. Они еще пахли утренним садом. Мать прижимала их к груди и кивала согласно головой на незнакомую речь...Окруженная заботливостью, мать соединила красные розы с полевыми ромашками. Ее волосы были белы, как рассветная кора молодой березы...

    − Там ограда. Там начинается ограда, − быстро сказала мать и приблизилась ко мне лицом.− Скажи им. Ты скажи. Сначала мы одни. Одни... Мать шла впереди меня, неслышная в пустой аллее. К обелиску».[23]

    Спустя много лет в Стерлитамаке Рустем Кутуй разыскал медсестру, на руках которой в Згежском госпитале умирал его отец. Перебирая и рассматривая повлажневшими от воспоминаний глазами фотографии Аделя Кутуя, привезенные его сыном, она медленно, словно подбирая нужные слова, рассказывала:

    «Война уже кончилась. А в госпитале полным – полнехонько. И писатель тут! Он очень беспокойный был человек. Обрадовался, что на польской земле рядом будет татарка. Я ему блинчики пекла, песни пела. Он не думал, что время пришло умирать. Хотя без предчувствия жизни не бывает. Как поглядишь, в глазах стоят слезы. А рука все поверху одеяла блуждала, будто крохи оставшихся дней собирала... Он прежде в Познани лежал. Подлечили – полегчало. От спины как доску с гвоздями оторвали, так он сказал. Ну, он и выписался под расписку. Наступление на Берлин идет, как он отстанет.... Только десять километров и проехал в открытой машине − в кузове, без шинельки. Сняли совсем горяченького. Доставили в Згеж... Нервы кончились. Война вся на костном мозгу держалась. Поди, догадайся, что там внутри происходит. А там − пламя. Истлели косточки-то... Он дней десять без сознания был. Очнется ненадолго, но где-то далеко-далеко... Одно утешение − блинчиками успела его накормить. Как в большую дорогу. Напоследок».[24]

    Двоюродный брат Рустема Кутуя, писатель Диас Валеев, в воспоминаниях «Ветвями прирастает дерево» пишет:

    «И надо же такому случиться, что её брат Адель Кутуй... умер от болезни, в которой моя мать была специалистом. Помню, она переживала: «Если бы Адельшу привезли в Казань, я бы его спасла». Наверное, так. Ведь спасла же она от смерти сотни других людей, отчего не спасти собственного брата!»

    Смерть отца стала для Рустема трагедией всей его жизни. Несмотря на то, что Рустем почти не помнил его, воспоминания и рассказы близких и окружающих позволили сыну сформировать образ отца намного шире и глубже, чем описывали его те, кто знал и помнил Аделя Кутуя. Его всегда не хватало Рустему не только как отца, но − как надежного друга, мудрого советчика, опоры в нравственных исканиях.

    Но Рустем Кутуй словно воскресил для себя образ отца: мысленно советовался с ним, вел бесконечные беседы. Это была попытка сына ответить на невысказанные отцом вопросы, желание заполнить душевную пустоту, которая возникла в детской, еще ранимой и впечатлительной душе Рустема после смерти отца. Душе, так никогда и не заполненной восторгом жизни, а лишь − прозой ее...

    Потрясение от потери отца стало для Рустема Кутуя своеобразным толчком к творчеству. Его поэтическая восприимчивость и возможность писать словами, как красками, − не просто наследственный дар, перешедший с генами. Их сформировала та атмосфера, в которой он жил при отце еще ребенком, и после войны входил в жизнь уже в полусиротстве, постоянно ощущая бесконечное и многомерное присутствие души отца.

    «Моя дума об отце сокровенна и в то же время конкретна. Она связана с домом на тихой улочке Комлева и теплым двором. Вспоминаю, затихаю, печалюсь...Я без отца уже полвека. Пора бы свыкнуться, примириться. Только моя сердечная мука не желает такого примирения и упорно уводит к далекому прошлому, где у меня всегда были защита и кров. Стихам я доверяю главное, что останется и после меня».[25]

    Но чем выпуклее лепил и ярче создавал рядом с собой Рустем образ отца, который поощрял его раннюю самостоятельность, с которым постоянно советовался и вел нескончаемые мужские разговоры, тем больше тяготился женским обществом и отчуждался от матери.

    Не однажды Кутуй ловил себя на мысли, что очень редко, даже слишком редко называл ее мамой. Он торопился повзрослеть, стал самостоятельным, уверенным, дерзким, спешил жить, а она молча прощала ему невнимание и тихо старела рядом с любимым сыном. После окончания войны, окончив курсы повышения квалификации, она стала главным фтизиатром и возглавила Казанский городской туберкулезный диспансер.

    А Рустем Кутуй уже выбрал свою дорогу, и никто на свете не мог ему помешать. Он нисколько не сомневался в своем выборе — отец словно руководил им, не присутствуя в каждодневности поиска.

    В начале 50-х начали возвращаться домой фронтовики последнего призыва, уходившие на фронт еще мальчишками. Много было раненых, больных, инвалидов.... Не доиграв, не долюбив, они попали в море крови и страданий. А, вернувшись, играли с подростками в «чику», «махнушку», «орлянку.

    Особенно тяжелые воспоминания остались у Рустема от обожженных, ослепших лиц танкистов, горевших в танках, их он встречал в военном госпитале, где работала мать: совершенно обгоревшие руки, от которых вместо пальцев остались только тонкие белые, как птичьи когти, кости...

    С завистью и звенящей тоской смотрел он сквозь слезы на чужих отцов, вернувшихся домой, − без рук, без ног, на дощатых тележках с колесами-подшипниками, на костылях, с протезами, но живых!..

    Дети военной поры даже в глубоком тылу видели то, на что взрослые могли не обратить внимания. Они видели ужасы войны трагедии обычных людей незащищенным взглядом, который от этого был более острым, пронзительным и беспощадным.

    Детские души были изранены и обожжены, и не зажили в них воспоминания о том времени. Память бессрочна, как говорил Р. Кутуй. В ней все по-прежнему живы: в прежних одеждах, в привычном окружении семьи, на тихой улочке Комлева, с радостями и горестями того времени. Память наводит мосты, соединяет разорванное, латает провалы в сознании, пустоты и обрывы во времени. Она и всей жизни, прожитой не зря, придает смысл. И книги Рустема Кутуя поэтому—не сочинения, а воспоминания о том времени и той жизни.


    «ДЕТСТВО, ОСТАНЬСЯ БЕРЕЗОЙ...»

    Рустем Кутуй постоянно возвращается памятью в детство, откуда он родом; в то далекое детство, от которого у него до последнего дня жизни сохранилось чувство незащищенности, которое не позволило его душе покрыться коркой лености и безразличия.

    Он помнит себя совсем маленьким, когда еще живы были мать и отец. Помнит их, совсем молодыми и счастливыми. Помнит свои первые шаги по мягкой траве Кзыл-Байрака, где его родители снимали на лето дом. Помнит, как везут его на салазках отец и мать после скарлатины из больницы. А он, совершенно счастливый, видит только их ноги, веревочку и взрыхленный снег.... И на душе ликование: у него есть и мать, и отец...

    Но, к несчастью, самые близкие и родные люди уходят − и ничего невозможно изменить.... С каждым годом тяжелее становится бремя потерь, с каждым годом острее становится боль одиночества и утрат в его сердце. Лишь на губах остаются слова запоздалой невысказанной любви, полынной вкус печали и сожаления.

    В детской жизни Рустема олицетворением счастья и покоя, надежности и постоянства был его дом.

    Дворик был небольшой. Друг против друга стояли три стареньких, покосившихся деревянных домика. Зимой, занесенные снегом и освещенные желтыми окнами, они стояли нарядные и праздничные. А летом, серые и пыльные, были похожи на старые пыльные декорации, сваленные в углу двора.

    В глубине стоял дощатый столик на деревянной ножке, на котором днем женщины стирали белье и чистили рыбу.

    Теплыми летними вечерами фронтовики собирались за ним «забить козла», и под звуки музыки вели неторопливый разговор, прерываемый кашлем от вдыхаемого табачного дыма.

    Допоздна, иногда до прихода участкового милиционера, крутили пластинки: Леонид Утесов, Клавдия Шульженко, Петр Лещенко; звучали радиола, патефон, аккордеон.

    Во дворе были дровяники, в которых хранили дрова и был вырыт погреб, куда зимой закладывали лёд и снег, который держался до середины лета, и где держали продукты за неимением холодильников.

    В домиках жили четырнадцать семей. Отношения были добрососедскими: поделиться спичками, солью, картошкой для супа, попросить присмотреть за ребенком – было в обычаях жильцов. Здесь существовала взаимопомощь и поддержка, и именно сосед соседу поверял свои печали, давал деньги в долг и вызывал «скорую». Вся их жизнь была на виду – со ссорами, скандалами, выяснениями отношений.

    Почти каждая семья состояла из 5-6 человек и имела, как правило, одну комнату, которая выходила в общий коридор.

    Комнаты отапливались дровяными печами, во всем доме (или на этаже) был один туалет, одна кухня, в которой готовили еду на примусах и керогазах, один водопроводный кран.

    На кухнях громоздились плиты, где по очереди пекли пироги к приходу гостей и гоняли шаловливых детей, норовивших утянуть чуть ли не из духовки раскаленные пирожки.

    «Удобства» были во дворе, а за водой приходилось ходить на колонку на соседнюю улицу.

    Как для большинства детей послевоенного времени, для Рустема дом был местом особенным – это не что-то конкретное, не семья, а коммунальная квартира, братство, где все знали друг друга, где не запирались двери, где жизнь была, как на ладошке. Не зря в одном из стихотворений, Кутуй напишет, что в старых деревянных домах жилось теплее и человечнее.

    Семья Кутуевых сначала поселилась на втором этаже дома, а уж потом переехала в старинный флигель на три квартиры с отдельными входами. Стенки квартиры были тонкие, и было слышно, как соседи садятся завтракать, двигая стулья и звеня ложками, − там жила соседка Нюша, которая помогала Алиме Садыковне стирать и гладить белье. Позже в квартире появилась домработница Васса, которая помимо выполнения различных обязанностей по дому, помогала воспитывать детей.

    К родителям Рустема люди тянулись − к маме шли за врачебной помощью, а отец всегда находил нужные слова пришедшему с бедой или за советом.

    В их квартире постоянно присутствовали посторонние: гостившие, вернувшиеся из эвакуации или с войны родственники и знакомые. Их приезд был радостью не только для Рустема, но и для всего дома: соседи собирались вместе дружной семьей, накрывали стол, смеялись и разговаривали, засиживаясь допоздна...

    Продолжением коммуналки был послевоенный двор, где царствовали дети. Двор, в воспоминаниях о котором особенно четко проявляется ощущение детства. Это было не только пространством, огороженным забором и ограниченным деревянными домиками. Это была разновозрастная коммуна, целое государство. Дети там жили по своим законам: не ври, не зазнавайся, не хвастайся, поделись тем, что имеешь. Пороки − особенно жадность и ябедничество − наказывались всеобщим презрением.

    В нашем дворе старом

    Будто золото варилось.

    Переплеты, лесенки,

    Дух древесный печек,

    Воровские песенки

    Фраеров беспечных.

    Бедное все, ветхое,

    Но свое до прутика...[26]

    Все детские секреты здесь недолго были тайной: кто курил тайком в глубине двора, кому дарил цветы Васька из соседнего дома, кто обдирал жгуче-кислые яблоки в соседнем дворе, кто прыгал в сугроб с крыши сарая, рискуя свернуть шею...

    В дворовом воинстве состояли: братья Яковлевы, Борька Майофис, Васька Аксенов, Славка Ульрих, Рустем Кутуй, Эрик Дибай, Сережка Холмский и еще с десяток ребят, и Аська – Прекрасная Дама. Все они состояли в тайном обществе стремительных благодетелей, которое в перерывах между прыжками с обрыва в мутную желтую воду, ловлей лягушек, набегами на сады и войной с мальчишками с улицы Подлужной помогало старшим и защищало малышей.

    Других развлечений во дворе было немного.

    Иногда во дворы забредал старьевщик и со свойственной только ему интонацией истошно, нараспев кричал: «Старье берем!». Дети радостно волокли ему все, что могли, а в обмен получали металлические или глиняные свистки или тряпичные мячики, прыгающие на резинке, а то и мелкие деревянные игрушки. Не меньше радости у детворы вызывали летящие во все стороны искры и разрывающий душу визг металла приходящего во двор, точильщика: «Точу ножи-ножницы!». А то трубочист забредет или лудильщик − ведра, кастрюли починить...

    Спозаранок по улице Карла Маркса шли из ближайших деревень молочницы с ношей через плечо. Покупали парное молоко четвертями. (Это была высокая и объемистая бутылка с узким и длинным горлышком).

    Особых нарядов тогда не было.

    Самая популярная одежда для мальчиков – сатиновые шаровары, тапочки; для девочек − перешитые из взрослой одежды платья, юбки, модные тогда цветные носочки, белые тенниски, начищенные зубным порошком.

    Дворовая жизнь девочек не ограничивалась игрой в «дочки-матери», «на златом крыльце сидели», «классики» и «скакалки». Наравне с мальчишками они лазили по деревьям, бегали по дворам, играли в «войнушку», круговую «лапту», «разрывные цепи», «штандер».

    О многочисленных ссадинах и порезах, полученных в «уличных боях», которые дети лечили сами пеплом, паутиной или своей мочой, родителей, как правило, в известность не ставили. Все и так заживало в считанные дни. Не церемонясь, вылизывали друг у друга соринки из глаз, терпеливо массировали ушибы, без писка вытаскивали занозы.

    Но не все игры заканчивались благополучно для игроков: были и разбитые носы, и сломанные руки, и выбитые зубы.

    Р. Кутуй, что во время одной из игр он чуть не лишился глаза. Эту игру мальчишки называли «камень о камень». Отбирали круглые, с кулак, булыжники и шли в сад.... Начиналась игра. Один булыжник лежал в расчерченном кругу, а один из игроков, закинув за спину руку и щуря глаз, пускал свой камень от стены сарая. Однажды камни заменили железными битками, найденными в сарае:

    «Битки ударились, что-то блеснуло и вонзилось в глаз. Я вытащил платок, вытер глаз и увидел кровь. Другой глаз мама давно уже по вечерам мазала мазью и закапывала в него из желтой пипетки. Им я видел очень слабо, только тени и солнце... Я растирал глаз пальцами, но проклятая пустота заполнила мир, и я остался в нем... Казалось, я погрузился в большой бак с мутными стеклами, и где-то далеко надо мной звенели голоса...» [27]

    Поврежденный в игре глаз долгие годы напоминал Рустему о себе тянущей болью, а к старости практически ничего не видел.

    Играли тогда и в прятки, и в салочки. И везде надо было кидать, ловить, уклоняться, убегать.... Многие игры теперь уже забыты. Например, в «чижика». Чижиком назывался короткий отрезок круглой палки, заостренный с обоих концов. Он клался на землю в начерченном квадрате, который назывался кон. По заостренному концу чижика били палкой, он подлетал над коном, и этой же палкой нужно было забить на лету чижик как можно дальше. А водящий должен был либо поймать чижик, либо с того места, где тот упал, забросить его в кон.

    Кроме дворовых игр у детей была и культпоходы в кино. Пацаны пробирались под шинелью военных или перелезали через забор летнего кинотеатра, залезали на деревья вдоль забора кинотеатра и висели на ветках, как мартышки, что было делом достаточно рискованным. Герои заграничных фильмов «Тарзан», «Багдадский вор», «Дикая Бара» завораживали детей своими невероятными приключениями.

    Наши фильмы о войне – «Небесный тихоход», «Три танкиста», «Подвиг разведчика», «В шесть часов вечера после войны», «Брестская крепость» смотрелись до бесконечности.

    Но беззаботное короткое лето пролетало быстро. Наступало первое сентября, начинался новый учебный год.

    Учился Рустем Кутуй в знаменитой школе № 19 им. Белинского, «Белинке», как ласково называли ее выпускники. Замечательная «Белинка», расположенная на улице М. Горького (сейчас в этом здании расположен учебно-производственный комбинат Вахитовского района), к середине ХХ века имела 150-летнюю историю.

    В разное время в «Белинке» училось немало известных ныне людей: ученый с мировым именем Р. Сагдеев, известный астрофизик Э. Дибай, писатель В. Аксенов, поэты В. Салахов и В. Мустафин, медики Д. Менделевич, Ю. Шапиро, А. Ратнер, В. Талантов.

    Учились тогда мальчики и девочки раздельно, как до революции.

    С особого разрешения директора делегация мальчиков приглашала к себе на вечер танцев, по случаю какого-нибудь праздника, девочек из женской школы. Вокруг мальчиковой − № 19− их было предостаточно: напротив, на месте нынешней студенческой столовой, была школа № 109; через два квартала – школа № 3, в здании нынешнего хореографического училища − школа № 18.

    По воспоминаниям одного из друзей Рустема Кутуя, Александра Колодина, в девятнадцатой школе учились дети разных национальностей, материального достатка и социальных слоев: дети профессоров, советских и партийных работников (они жили на К. Маркса и Б. Красной) и дети деклассированных элементов (шпана с улиц Подлужной, Федосеевской, Тельмана, Касаткина). Такой разнородный состав учащихся школы имел свои особенности: не профессорские и номенклатурные дети опускались до хулиганья – хулиганы тянулись к тем, с кем было интересно разговаривать, узнавать новости, обучаться чему-либо. Все запросто ходили друг к другу в гости, принося с собой гостинцы, не ущемляя чьего-то самолюбия.

    Между старшими и младшими учениками были почти родственные отношения. И сын главного редактора газеты «Советская Татария», третьеклассник Саша Колодин, почти на равных разговаривал со старшеклассниками Рустемом Кутуем и Василием Аксеновым.

    Хрупкий, белолицый, не высокого роста, Рустем Кутуй всегда отличался аккуратностью, собранностью, деловитостью. Он был независимой, сильной личностью, и многих втягивал в орбиту своего обаяния.

    «Отец как бы поощрял меня к ранней самостоятельности. Помощников не будет, точно говорил он, полагайся только на себя. Жизнь, в сущности, тогда, когда она на лету, когда как на духу, не измышлена, а взята сердечной мукой. Остальное – житейская смута, свара, дребезги». [28]

    В своих рассуждениях и поступках он казался старше своих ровесников, и в школе был непререкаемым авторитетом. Прежде всего, потому, что он был сыном погибшего фронтовика, а к ним в то время относились с особым уважением.

    Школа начиналась с лестницы, с широченной мраморной лестницы. Когда учащиеся поднимались на второй этаж, перед их глазами появлялись имена «золотых» и «серебряных» выпускников, выбитые золотом на черном мраморе. Это было очень впечатляюще!

    Учителя считали школу своим домом, жили в примыкавшем к школе здании. Многие из них были фронтовиками. Совершенно уникальным был преподаватель физкультуры Н.П. Царев, бывший чемпион России по различным видам спорта, который вернулся с фронта в свою родную школу.

    Завучем в 50-е годы была Анна Николаевна Квасова. Полная, прихрамывающая женщина с палочкой, вызывала восхищение всех без исключения. Она прекрасно знала русскую литературу.На дополнительных занятиях, которых никто не избегал, рассказывала о «серебряном веке», читала стихи неизвестных тогда Надсона, Полонского, Апухтина, Гумилева, Есенина, Бальмонта, Языкова, Саши Черного, Козлова. Никто и не знал тогда, кто такие Хлебников, Клюев...Только благодаря Анне Николаевне, по убеждению Р. Кутуя, он стал литератором.

    На уроках военного дела старшеклассники учились разбирать винтовку Мосина образца 1893 года. Насколько серьезно была поставлена эта работа, говорит то, что Рустем Кутуй даже вспомнил, что винтовка эта была изобретена в 1891 году выдающимся русским конструктором С. И. Мосиным. Она оказалась лучшей в мире среди винтовок магазинных систем и служила русскому воину больше пятидесяти лет.

    Во время учебы в школе свободного времени у Рустема не было никогда. Его по дороге из школы домой постоянно подстерегали различные соблазны: катания на коньках на стадионе «Динамо», баскетбол, парк «Черное озеро», татарский театр, купанье на Подлужной.... Подраться с суворовцами, которые встречались с их знакомыми девочками − святое дело!

    В пятнадцать лет к Рустему пришла первая любовь. Аня Гусева.

    Эта отчаянная бесстрашная девчонка с косичками, казалось, не лучше и не хуже других, училась в седьмом классе школы № 3 и жила неподалеку, на улице Карла Маркса. В школе она была отличницей, бессменным капитаном сборной Казани по баскетболу. Она могла и с мальчишками в кровь подраться, и сдачи дать, и с крыши спрыгнуть − ее побаивались и уважали за принципиальность и честность мальчишки, а девчонки завидовали ее храбрости и компанейскому характеру.

    Для Рустема лучше любимой никого не существовало на свете... Он до мелочей помнил каждый день, проведенный с ней.: как держал в своей руке ее руку в мокрой замерзшей варежке, как махом взлетал по лестнице ее дома, как отдал ее замуж за своего лучшего друга Марата Ахмадуллина.

    Впоследствии дом Ахмадуллиных стал вторым домом для Рустема. Он мог прийти сюда в любое время: и в радости, и в горе, один и с собакой, с друзьями и с малознакомыми приятелями − двери были открыты для него всегда. Друзья не бросили Рустема и в беде: когда он тяжело заболел, они нежно заботились о своем друге юности.

    Анна Васильевна бережно хранит воспоминания о Рустеме: немногочисленные фотографии, рукописи стихов, книги.

    Об Анечке Гусевой рассказ Кутуя «Первое свидание».

    Ей написал он в 1998 году стихотворение «Я ничего не позабыл» с посвящением: «В день рождения Анны − девочки из мира других измерений». Его память хранит незабываемые мгновения, когда он «лестницы перелетал», и взглядом «ухватывал скользящий взбег глухого платья», и «летучий быстрый ток» первого прикосновения.

    Сборник стихов «Зов», вышедший в 1975 году, Кутуй подписал: «Аннушке, которую я люблю не стесняясь».

    А в памяти Анны Рустем («Кутя», как его нежно называли друзья) остался тем же красивым, невысоким пареньком с длинными, как у Вана Клиберна пальцами, умеющим одной рукой поднять с земли баскетбольный мяч.

    Рустем и Анна проводили вместе все время, и никто уже не удивлялся тому, что они везде ходят вдвоем. Рустем очень любил поэзию С. Есенина, часто читал его стихи. В Доме Красной армии на площади Свободы часто выступали поэты, и Рустем с Анной были непременными участниками этих поэтических вечеров.

    Семья Кутуевых жила бедно, вспоминает Анна Васильевна. Денег не хватало, и им приходилось во многом себя ограничивать.

    Билет на каток «Динамо» стоил целых два рубля. Чтобы попасть на него, ребята лазили через высокий деревянный забор на улице Щапова.

    Рустем и Анечка были большими любителями кино, но Рустем не имел возможности приглашать в кино свою девушку, и тогда в кино его вела Анна, заняв деньги у более обеспеченных соседей.

    Одевался Рустем очень скромно: в любое время года ходил в зеленых фланелевых штанах на резинке и такого же цвета фланелевой курточке. Зимой в костюме было невероятно холодно, но Рустем не показывал виду. Лишь в старших классах мать купила ему новый, в мелкую клеточку костюм, судьба которого сложилась не совсем счастливо.

    С ранней весны Рустем с друзьями собирались на углу Комлева-Горького и катались на велосипедах, которые, естественно, были не у всех. С ними катался и сын первого секретаря обкома партии Родька Муратов¸ одноклассник Рустема.

    Он жил на Толстого в большом деревянном доме, у дверей которого всегда дежурил милиционер, умел играть в бильярд, был хозяином новенького блестящего велосипеда и коньков с ботинками − недоступная роскошь для девчонок и мальчишек послевоенного времени, его возили по городу на шикарной машине. Словом, родители ни в чем ему не отказывали. Конечно, и сам Рустем, и его друзья были для Родьки не ровня, но других у него просто не было, и он дружил с ними, приглашал к себе в гости, давал покататься на велосипеде.

    В один из теплых весенних дней Рустем, нарядившись в новый костюм, решил прокатиться «с ветерком», но лихой заезд закончился для Рустема крахом: свалившись с велосипеда, он порвал брюки.

    Для Кутуя это стало страшным горем. Он схватился за голову и закрыл глаза от ужаса перед предстоящим возмездием. Но Анечка быстро сориентировалась, затащила его к своей родственнице, заставила раздеться и аккуратно заштопала дыру на коленке. Расправы удалось избежать.

    Детство неразрывно связано со временем, в котором оно протекало. При упоминании Рустемом Кутуем различных событий послевоенного детства только два события превосходят остальные по масштабу детских переживаний, с которых нередко вели отсчет новой жизни не только взрослые, но и дети: День Победы и день смерти Сталина.

    5 марта 1953 года вся страна испытала невероятное потрясение. В этот скорбный день умер вождь всех народов И.В. Сталин. Для большинства людей это было искренним горем – ради кого теперь жить и за кого умирать? Мало кто знал о злодеяниях в период культа личности, хотя слышали об арестах, боялись НКВД, но в сознании народа Сталин был победителем.

    Страна погрузилась в траур. Из репродукторов звучала печальная музыка, газеты печатали многочисленные соболезнования, рыдали мужчины и женщины, школьники несли цветы к портретам вождя.

    Но дети остаются детьми даже в такие трагические для страны моменты.

    Казанский журналист В. Шарипов, вспоминает об этом дне:

    «Когда мать в шесть утра сказала: «Вставай, горе большое, Сталин умер!», первое, что мелькнуло: «Кажется, теперь от уроков можно будет сачкануть!».

    По пути в школу, сбиваясь в стаю, мы интересовались одним: в какие игры будем играть? То, что уроков не будет, сомнений не вызывало, и это грело наши души.

    У входа в школу был вывешен огромный портрет Сталина в черной шелковой окантовке. В класс вошла учительница Анна Федоровна с заплаканными глазами − девочки начали громко реветь. Мы присоединили мальчишеские голоса, в которых не было ни слез, ни искренности, ни сожалений, к общему реву.

    В этот день мы, дети, предоставленные самим себе, на время забытые миром взрослых, были свободны и могли делать все, что хотели – до одури наигрались во все игры, какие только знали»[29] .

    27 марта 1953 года Указом Президиума Верховного Совета СССР об амнистии из тюрем, лагерей и спецпоселений освобождалось около миллиона двухсот тысяч человек. Большинство людей, случайно угодивших «на зону», с чистой совестью устремлялось на волю и возвращалось в родные или хорошо знакомые места. Процентов тридцать уголовной «мелочи», судя по милицейской статистике, в течение первых же дней свободы попадали обратно на нары; а вот матерые уголовники двинули туда, где могли найти применение своим «талантам», реализовать серьезные планы – в большие города. Благодаря выходу на свободу большого количества рецидивистов в Казани, как и по всей стране, резко обострилась криминальная обстановка.

    Подростки из неблагополучных семей, привлеченных «блатной романтикой», начали тянуться к освободившимся из тюрьмы уголовникам. Участились случаи разбоев, краж и грабежей. Жители города перестали ходить вечерами по городу в одиночку, чтобы не быть ограбленными, раздетыми, а то и убитыми...

    В центре Казани в то время орудовала банда Геннадия Чапурина, наводившая страх на соседние улицы. Рустем подружился с одним из бандитов, Дмитрием Рубаненко. И тогда Алима Садыковна, опасаясь, что ее единственный сын попадет в дурную компанию, отправила его от греха подальше к старшей сестре Гульшат, которая в то время жила с семьей в Молодежном городке моторостроительного завода города Куйбышев.

    За это время он прислал Анечке пятьдесят два письма (по одному письму каждую неделю!). В них были рассказы о его новых друзьях, о жизни, учебе и – стихи, стихи, стихи...

    Я лучше стать хочу

    Чтоб быть тебя достойным –

    Твоей любви и нежности твоей,

    Чтоб за меня в глаза

    Взглянуть могла спокойно

    Тому, кто скажет:

    «Он не пара ей...»[30]

    Письма Рустема Кутуя могли стать целой книгой его раннего творчества. Но произошла настоящая трагедия. Когда Анна, будучи студенткой, уехала на целину, ее мать, никогда не любившая Рустема за его слишком веселый нрав и легкомысленность, уничтожила все письма. Пропали практически все его юношеские стихи, посвященные Анне, девочке из детства...

    До сих пор при воспоминании об этом у Анны Васильевны появляются слезы на глазах.

    «Детство, отрочество, юность – как бы неосознанный разбег, он слишком моментален. Так сгорает хворост богатым огнем. Его пламя красиво. Поляна света видна издали, будто приподнятая в воздухе. Но долго еще блики будут пролетать через сердце человека. Память, возвращаясь назад, словно бы длит жизнь».[31]




        продолжение >>
    Небольсина Маргарита Викторовна
    Книга о жизни и творчестве Рустема Кутуя.
  • Небольсина Маргарита Викторовна:
  • Война...Судьбы...Память...Песни...
  • Господи, не бросай меня в терновый куст! (рассказы и повести о любви)
  • Смысл жизни разгадать пытался я... (повесть)
  • Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)




  • ← назад   ↑ наверх