• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Небольсина Маргарита Викторовна

    Смысл жизни разгадать пытался я...

    (повесть)

    «СВИТОК СУДЬБЫ ЖИЗНЬ РАЗВЕРНУЛА...»

    На историко-филологический факультет Казанского государственного университета имени В.И. Ульянова-Ленина Рустем Кутуй поступил без особых усилий, несмотря на то, что в аттестате была только одна-единственная «пятерка» − по астрономии:

    В автобиографии, хранящейся в архиве Казанского государственного университета, будущий студент Р. Кутуев написал:

    «В 1944 году поступил в школу № 19, в которой кончил 10 классов. В 9 классе вступил в ВЛКСМ. Занимался баскетболом. В частности, выступал за общество «Наука» (КХТИ). После окончания 9 классов, то есть в 1953 году переехал в г. Куйбышев, где поступил в 10 класс школы № 27. В течение года был корреспондентом общешкольной газеты и занимался в литературно-творческом кружке. В 1954 году вернулся в Казань для поступления Казанский государственный университет имени В.И.Ульянова- Ленина» (орфография сохранена).

    О годах учебы в университете Рустем Кутуй вспоминает с легкой грустью:

    «Когда учился в университете, много чего интересного было: в баскетбол играл за университет и за «Динамо», в хоре университетском пел... А летом в колхоз ездили.... По вечерам танцы, картошка, печенная на костре, − романтика.... С друзьями ходили в походы, делали университетскую газету...

    Много интересных людей было среди студентов: Ирина Донская, Станислав Говорухин, Николай Беляев... Эта троица писала различные истории и фельетоны из студенческой жизни под псевдонимом Гобелдонс.

    Мы все интересовались тогда кино. Не пропускали ни одного фильма, даже сбегали с лекций. В то время, если студент пропускал какой-нибудь фильм, он считался некультурным человеком. Говорухин всерьез увлекался кино и разбирался во всех киношных новшествах− в отличие от нас, дилетантов. Вообще, он геолог, и никто даже не предполагал, что он будет снимать настоящее кино: «Вертикаль», «Место встречи изменить нельзя»...[32]

    Текст характеристики на выпускника Казанского государственного университета Кутуева Рустема Аделевича, подписанный проректором КГУ по учебной работе профессором Каштановым С.Г., менее эмоционален и более беспристрастен:

    «Первые годы показал среднюю успеваемость, но с третьего курса значительно повысил ее: имел только хорошие и отличные оценки. За время педпрактики в школе дал содержательные уроки, провел большую воспитательную работу.

    Кутуев выступает со своими стихами в печати, он работал в редакциях факультетской стенной газеты «Ленинское знамя» и университетской газеты «Ленинец».

    В предвыборную кампанию тов. Кутуев работал агитатором, участвовал в воскресниках, работал в колхозах, принимал активное участие в художественной самодеятельности.

    Товарищ Кутуев внимательный, чуткий товарищ, честный, принципиальный человек.

    Проявил способности к литературной и журналистской работе.

    Политически подготовлен, морально устойчив»

    (Орфография сохранена).

    «Проявил способности к литературной и журналистской работе» − сказано, наверное, слишком скромно. Именно в университете Рустем начал серьезно заниматься литературой. Перечитал массу книг и каждую свободную минуту писал... Он не пытался кому-то подражать, стихи появлялись словно сами собой. Правда, ему часто попадало за излишнюю лиричность, камерность стихотворений. Но со временем поэтический мир Рустема стал шире, и даже убежденные его ниспровергатели, которые осуждали его за излишнюю романтичность, заметили это.

    Постепенно Кутуй начал переходить к прозе. На спецсеминаре по художественному мастерству писателей второй половины девятнадцатого века темой для доклада он взял не поэзию, а чеховского «Черного монаха». И уже вскоре, в 1959 году, в университетском «Ленинце» были изданы три главы повести «Солнце идет в зенит».

    Вячеслав Аристов в своих воспоминаниях об учебе в Казанском университете и знакомстве с молодым Рустемом Кутуем пишет:

    «...подтянутый, даже элегантный юноша с неброско-красивыми, какими-то одухотворенными чертами лица. Взгляд пронзительный, резкий, но в то же время задумчивый, погруженный в себя...

    Поражала его колоссальная работоспособность. Он писал везде – на лекциях, на семинарах, дома, он не мог прожить дня без нового стихотворения».[33]

    В свою очередь, о Вячеславе, или просто Вяче, Рустем Кутуй говорил много и с удовольствием. Они были друзьями начиная с 60-х и вплоть до 90-х годов. Огромной потерей для Кутуя стала смерть Аристова, который умер внезапно, не дожив до 55 лет. Это случилось 12 июня 1992 года.

    Вячеслав был добрым, умным и сердечным, поистине интеллигентным человеком. Известный казанский историк, библиофил, книговед, краевед, изучавший культурную жизнь Казанского края конца ХVШ – первой четверти ХХ века, историю Казанского университета, Лобачевки, ее книжные и рукописные фонды. Редкостный знаток рукописей, он обладал при этом талантом замечательного рассказчика. Написал массу прекрасных статей и книг из жизни Казанского университета, о его выпускниках и преподавателях.

    «Его окружали тени великих предков, их нетускнеющие мысли. И он был подлинным, интеллигентным Хранителем теперь уже как бы былого, всепоглощающего служения отечественной культуре. Без его помощи я просто осиротел. «Пойду к Вячу!» - звучало для меня как сверка правдивого и точного восприятия времени. При кажущейся безалаберности, он был настоящим архивариусом, человеком точных сведений, а СВЕДУЩИЙ не может быть безоружным. Словом, мы радовались при встрече, соответственно, пропускали по рюмочке и, пересмеиваясь, предавались беседам о чем угодно».[34]

    Рустем прислушивался к его советам, читал свои стихи, одно из которых «Я лучше стать хочу», весной 1955 года впервые появилось на страницах газеты «Советская Татария» и было благосклонно принято критиками и читателями.

    Первый успех окрылил молодого поэта, и он задумался о журналистской работе и переводе в Московский государственный университет.

    Факультет журналистики МГУ, который готовил специалистов для работы в газетах, журналах, издательствах, редакциях телевидения и радиовещания, был создан в 1952 году распоряжением Совета Министров СССР на базе отделения журналистики филологического факультета Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова и редакционно-издательского факультета Московского полиграфического института. Евгений Лазаревич Худяков, декан факультета, тепло встретил начинающего поэта:

    − Хорошо, что ты пришел к нам, − сказал он Рустему. – Талантливые люди нам нужны. Будешь учиться журналистике вместе с дочками Буденного, Ворошилова.... А досдать придется всего ничего − стенографию и фотодело....Только я не понимаю, чем же хуже классический университет в Казани...

    Е.Л. Худяков смог убедить Рустама, что и в Казани можно научиться писать, и Кутуй, благодаря этому, вернулся в Казанский университет.

    На стыке 50-60 годов бурлило, гудело в Казани молодежное литературное объединение при Союзе писателей республики и редакции газеты «Комсомолец Татарии.

    Собирались молодые литераторы в Доме печати каждый четверг. Читали, спорили, критиковали друг друга, не щадя ни своего, ни чужого. Среди них были Рустем Кутуй, Роман Солнцев (тогда еще Ренат Суфеев), Мария Авакумова, Булат Галеев, приходили иногда художники, музыканты – Константин Васильев, Алексей Аникеенок, Лоренс Блинов.

    С 1942 года при музее Горького существует литературное объединение, возникшее практически одновременно с открытием музея. Сейчас оно носит имя Марка Зарецкого, который более тридцати лет бессменно руководил ЛИТО. Частыми гостями его были как молодые, так и маститые, поэты и писатели, художники и музыканты, люди творческих профессий.

    Зал замирал, когда на сцену выходил Рустем Кутуй. Сразу видна была огромная разница между ним и начинающими поэтами и писателями. В Рустеме Кутуе слушателям нравилось все: яркая внешность, завораживающий взгляд, звучный голос. Особенно восхищал его поэтический язык, наполненный метафорами, простота и вместе с тем своеобразие и отточенность сюжетов. По общему мнению, его талантливые стихи и рассказы тех лет обещали многое.

    Действительно, в это время Рустем Кутуй с огромным энтузиазмом много и напряженно работает, и все у него получается. Отрывки из повести «Солнце идет в зенит» в 1961 году войдут в первую его книгу прозы «Мальчишки»; многочисленные стихи к 1962 году сложатся в первый поэтический сборник, глубоко проникнутый романтикой и юношеским максимализмом, «Я иду по земле».

    Во время учебы в университете Рустем стал популярным в студенческой среде. Послушать его стихи приходили студенты из других вузов. Поклонниц было не сосчитать! Они подкарауливали его после занятий, выпрашивали фотографии, брали автографы. Особо шустрые сокурсницы Анечки буквально воровали фотографии из ее альбома.

    У Рустема появились новые знакомства, он все чаще стал проводить время в компаниях. Иногда пропадал неделями, потом приходил к Анечке и каялся.... Эти изменения в жизни Рустема не могли не повлиять на отношения влюбленных: они реже стали встречаться, все больше появлялось причин для ссор.

    Однажды Анна в очередной раз позвала своего возлюбленного в кино. Карманы у Рустема, как обычно, были пусты, но шел новый фильм, который посмотрели уже все их друзья, и Аня заняла деньги на билеты у соседей. Поначалу Рустем даже обрадовался и согласился идти в кинотеатр, а потом передумал и предложил вместо кино купить бутылочку популярного тогда портвейна «777» и посидеть...

    «У меня все оборвалось внутри, − вспоминает Анна Васильевна. – Все это нужнее, важнее и интереснее, чем я? Я все поняла. Я ухожу. До свидания! «Ты все равно будешь моей женой», − крикнул он мне вслед.− Никогда, − ответила я. – Я выйду замуж за того, кого буду уважать. А тебя я не уважаю».[35]

    Вскоре после этой размолвки девятнадцатилетний Рустем Кутуй женился на своей одногруппнице, Светлане Левушкиной. Многие ребята на нее поглядывали, но подойти не решались. Светлана была модной, веселой и привлекательной девушкой. Рустем был очень похож на молодого Лермонтова и тоже пользовался немалым успехом у представительниц слабого пола. Пара получилась очень красивой, на загляденье.

    Первое время молодожены жили в большой квартире родителей Светланы в Доме чекистов на улице Карла Маркса. Позже у них появилась своя двухкомнатная квартира, окнами на Телестудию. Там же получили квартиры и первые работники Казанского телецентра. Алима Садыковна первое время жила с молодыми, но отношения с молодежью не сложились, и она переехала в отдельную однокомнатную квартиру на улице Волгоградской.

    В 1958 году на свет появился первенец – Адель, названный в честь знаменитого деда. Рустем был очень рад рождению сына, гордился его успехами и часто водил к своим родным в гости. А когда через пять лет родилась и дочка Юля, немало внимания стал уделять и ей. Он гулял с детьми, играл, читал им волшебные сказки и детские книжки А. Барто, К. Чуковского, С. Маршака.


    «ТЫ ЛЕТИ, КОРАБЛИК МОЙ...»

    Очаровательные стихи для детей настолько захватывают Рустема, что он начинает пробовать свои силы в новом направлении и специально для своих детей начинает придумывать сказки в стихах. В Татарском книжном издательстве у Кутуя одна за другой выходят прекрасно иллюстрированные детские книги: «Про забор и Африку крокодилью» (1965), «Дружные ребята. Утенок и гусята» (1966), изданные большими тиражами.

    Лишь в 1979 году, после большого перерыва, Рустем Кутуй снова возвращается к детской поэзии и пишет для своей дочки Ренаты стихи для альбома-раскраски «Я растила цветы». В 1984 у него выходит книга «Босиком по радуге», в 1993 – «День варенья», в 1997 году – «Сова под зонтиком», в 2001 году в издательстве «Магариф» − книга «Петух-щеголь». Последняя среди книг, изданных на русском языке и представленных на конкурс Республики Татарстан «Книга года 2001», была признана наиболее любимой и читаемой малышами из 105 книг, принявших участие в конкурсе.

    Героями детских стихов Кутуя становится окружающий ребенка мир: люди («Охотник»), деятельность человека («Поливальная машина»); животные и птицы («Жук», «Петух», «Сорока»); состояние («Сон», «Болею»), деревья и цветы («Верба»).

    Поэт рассказывает маленьким читателям о том, что им близко и знакомо, о том, что у них перед глазами. Отсюда такая особенность поэтики, как конкретность: если речь идет, например, о животных, то стихотворение описывает какое-то конкретное животное, указывает на его характерные черты, отличающие его от других. Если же герои стихотворения дети, то и они наделены какими-то особенностями поведения и, как правило, получают имена.

    Детские стихи Рустема Кутуя наполнены светлым мироощущением, детским очарованием. Автор умеет показать обыденные, привычные картины, оперируя запоминающимися образами. Он умело использует мир таких ассоциаций, которые понятны и знакомы ребенку. Вот как описаны краски дня в стихотворении «Индюк»:

    ...И глядит с тоской на юг

    Важный толстенький индюк,

    Где живут друзья-фазаны

    С изумрудными глазами,

    Где, как хвост плывет павлиний,

    День осенний над долиной.[36]

    Детская поэзия заметно отличается от поэзии для взрослых. Как правило, она не отражает внутренних переживаний поэта. Детское стихотворение − это небольшая история со своим сюжетом, где главное – мир ребенка, в котором он живет и все, что с ним связано.

    Но и детские стихи предназначены для читателей разного возраста, и также имеют различия стихи для малышей и стихи для школьников. Например, стихотворение Кутуя для детей школьного возраста «Гром» несколько отличается от беззаботных детских стихов для малышей.

    Звуки стихотворения играют со смыслом, перекатываясь, будто камешки, во рту. Поэту удалось передать тревожную атмосферу грозы. Читатель словно видит замершую природу, примолкнувших птиц и притихших зверей, потемневшее небо, слышит далекие зарождающиеся раската грома, звуки его приближения.... И − резкий, неожиданный финал, когда гром «солнце закрыл, как окно»...Совокупность повторяющихся звуков создает впечатление динамики, движения. Настроение стихотворения усиливается от однообразного перечисления к молниеносному эпилогу:

    Шатко,

    Валко,

    Тяжко гром

    обошел поля кругом.

    Лес потрогал за вершины,

    Расколол орех в лощине...

    Рожь пригнул волною душной,

    Прошагал по облакам,

    Как заправский великан...

    И –

    Солнце закрыл,

    Как окно...[37]

    В «Заповедях для детских поэтов» К.И.Чуковский перечислил правила, по которым следует создавать детские стихи. Важными представлялись ему образность в сочетании с действительностью, быстрая смена образов, музыкальность, насыщенность глаголами при минимальном использовании прилагательных, близость к детскому фольклору, к игре, обилие юмора. Последняя заповедь такова: «Не забывать, что поэзия для маленьких должна быть и для взрослых поэзией».[38]

    Двадцать с лишним лет назад два бельгийца − поэт Пьер Коран и педагог Робер Кюсс выпустили книгу «Рожок для муз», в которой собрали ответы детей на вопрос «что такое поэзия?»

    Поэзия... «это песня без музыки», − сказала маленькая Коринна; «это история, которая поет», − сказала Софи; «это словно мячик катится по земле», − ответил десятилетний Жан-Мари; «это радость жизни, которая заключена в тексте», − заметил умудренный жизнью Марсель; «это утешение, когда я одинока», − вздохнула чувствительная Ширли... «Если не будет поэзии, что нам останется?» − подытожила двенадцатилетняя Соня.[39]

    Действительно, если не будет поэзии, что нам остается...

    Рустем Кутуй в полемике, развернутой «Литературной газетой» под заголовком «Что называют поэзией?», на этот вопрос ответил так:

    «Поэзия, наверное, началась тогда, когда человек удивился. Был ли то собственный голос, обернувшийся эхом, или отражение лица на поверхности воды, − во всяком случае, было удивление, заставившее запеть камень, дерево, слово».[40]

    Детская поэзия Кутуя несколько отличается от детского поэтического творчества многих других поэтов. Она не только познавательна и развлекательна – она философична. Автор рассказывает о своих душевных переживаниях, настроении, рисуя красочные картины природы:

    Небо огромно.

    Звук разбежался – затих у парома...

    Ветлы горбато сошлись. Тут и месяц.

    Прямо стоит, словно кто-то повесил

    Свет на невидимый крюк.[41]

    Но и здесь, среди стихов для детей находится место для воспоминаний, и маленький читатель вместе с автором попадает в старый деревянный дом на улице Комлева, куда Кутуй неустанно возвращается своими мыслями:

    Жил да был человек,

    Коротал нелегкий век,

    Дождь любил и первый снег,

    И движенье тихих рек...

    Одного не доставало...

    Золотого пустяка −

    Из почти что старика

    Превратиться

    В маленького,

    Чтоб-

    Салазки,

    Валенки,шаешь ты мне девочка

    Чтоб стоять, разинув рот,

    Возле косеньких ворот...[42]

    Уютное теплое прошлое, его детство − это место, где Рустем ищет спасения от житейских и бытовых проблем. В жизни Кутуя назревала трагедия: он разочаровался в семейной жизни.

    «Была влюбленность девятнадцатилетнего юнца, − напишет Кутуй много лет спустя в повести «Яблоко пополам».− Больше ничего не было. Дети поторопили жизнь. Но глупость никуда не денешь, она неуправляема...»

    В благополучной, казалось бы, семье начались проблемы: все чаще возникали скандалы: Светлана и Рустем то расходились, то сходились вновь. И, наконец, когда Юле исполнилось восемь лет, они развелись, разменяли свою квартиру и разъехались в разные концы города. Но Рустем ни в чем не винил свою жену, он прекрасно понимал, что человек он непрактичный в житейском плане, не умеющий лицемерить и приспосабливаться к жизни − с таким жить сложно.

    «Со мной же мучение...Я до всего хочу дойти сам, со мной не больно-то устойчиво. Женщине подавай устойчивость... А я живу здесь, гляжу оттуда − из детства. Там все было по-другому. Я гляжу из войны... У меня старые глаза мальчика...» [43]

    По словам Юлии, родители несколько раз пытались начать все сначала. Но из этого ничего не получилось: «Мне плохо, когда меня трогают за холку, а. за душу тем более».

    К сожалению, случилось так, что со временем дети прекратили встречаться с отцом.

    «Сын не приходит ко мне. Наверное, так надо.... Нет необходимости. Мать постаралась отучить его. А я слышал, он женился. В девятнадцать-то лет.... Вымахал, а когда-то ползал по полу. Вроде вчера было».[44]

    Юлия была полностью на стороне матери и выразила свою обиду тем, что в паспорте в графе «национальность» вписала − русская. Так и жили в одной семье двое детей Кутуевых: один – татарин, другая – русская.

    В своей повести «Магический кристалл» Айдар Сахибзадинов рассказал об одной из своих встреч с Кутуем на озере Лебяжьем:

    «− Тут недалеко живет моя первая жена, − грустно сказал Кутуй. − Внуки. Они называют меня «плохим дедушкой. Я ж бродяга. Ну вот, как-то поехал на дачу, автобуса нет, замерз. Сходил в магазин, и вон там, под кустом, согрелся. Ну, думаю, внуков проведаю. Пошел, позвонил, в ответ − тишина. Дома никого не было, но показалось, что мне нарочно не открывают. Я не стал лягать дверь. Решил их наказать по-другому, посредством искусства. Представляешь, всю ночь пел под окнами.

    − Арии?

    − Угу, − он посмотрел исподлобья. − Бегал вокруг дома, как угорелый, и горланил. Басами уничтожал условности света. Мне хлопали. С балкона девицы бросали цветы, хихикали...»

    После развода Светлана Борисовна вышла замуж за оператора телевидения. Долгое время работала на студии заведующей библиотекой, жила на улице Окольной. Прошли годы, Виктор, муж Светланы, умер, а в 2003 году после тяжелой болезни умерла и Светлана.

    Дети между тем подросли. После развода родителей они жили с матерью в маленькой скромной «двушке» на улице Окольной.

    Юлия, окончив биофак КГУ, вышла замуж, родила сыновей Дмитрия и Андрея, но вскоре развелась и вернулась с детьми к матери.

    Адель после школы также поступил на биофак КГУ, но практически не учился, вел слишком вольную студенческую жизнь, пристрастился к выпивке. Через год был отчислен за неуспеваемость, и его забрали в армию. Демобилизовавшись, работал в различных печатных изданиях. Дважды женился: на свет появились дочь Яна от первого брака и сын Тимур – от второго.

    В 1998 году Адель вернулся в квартиру к матери, где к тому времени уже проживала и его сестра с сыновьями.


    «Я ВЕРЮ, ВГЛЯДЫВАЯСЬ В ТЬМУ...»

    В 1960 году Рустем Кутуй оканчивает Казанский университет и начинает работать сначала младшим редактором Татарского книжного издательства, а через два года – редактором литературно-драматической редакции Казанской студии телевидения.

    14 августа 1962 года Рустема Кутуя принимают в члены Союза писателей Татарии, и в 1964 году он переходит на профессиональную писательскую работу. С тех пор каждая из его последующих пятидесяти книг своеобразных стихов и лирической прозы становилась событием литературной жизни.

    В Татарском книжном издательстве выходит его первая книга «Мальчишки». Книгу эту он посвятил светлой памяти своего отца.... На экземпляре, который сохранился в семье Кутуя, надпись: «Мама! Я тебе дарю книгу о себе и отце».

    Повесть эта − память поэта. Память о войне, которая, казалось, никогда не закончится, никогда не отпустит, потому что для детей военного времени она была привычным фоном жизни.

    Вспоминая свое детство, Рустем создает ностальгическую картину времени. Светлая грусть, тоска по прошлому, по ушедшему быту, полному вкусов, запахов, зрительных образов, по двору своего детства, по друзьям. Кутуй стремится остановить переживаемый миг, преодолеть время, сохранить в памяти других образы себя, своих близких.

    Рустем Кутуй не писал детские рассказы − он рассказывал о детях, об ощущениях, переживаниях и приключениях ребенка, жившего после войны, прототипом которого был он сам.

    «Большая часть истин из детства взята кровью. Все оттуда – понятие чести, достоинство, гордость, протяженность любви и надежды, мечтательность, вопросительные и восклицательные знаки». [45]

    Книга состоит из 14 рассказов и повести-новеллы, связанных темой детства и возмужания поколения 30-х, воспитывавшегося в трудные годы Великой Отечественной войны и прошедшего через суровые испытания.

    Через двенадцать лет Василий Росляков, известный советский писатель и критик, в предисловии к сборнику Р. Кутуя «Солнце на ладони», вышедшей в издательстве «Современник» напишет, что в первой книге Рустема Кутуя он почувствовал воздух неповторимого детства, ранней юности. В этом возрасте мир прекрасен, «а души так чисты и прозрачны, когда утренняя свежесть первых чувств, первых волнений сердца обещает впереди жизнь, полную любви, благородных помыслов и свершений, жизнь замечательную, заманчивую и почти бесконечную».

    Рустем Кутуй пишет о детях, но в его историях живут и взрослые, и старики. Безотцовщина, семейные заботы, неустроенность в жизни придают рассказам грустный оттенок, но они не вызывают отчаяния и пессимизма. Напротив, рассказы Кутуя вызывают радостные чувства от соприкосновения с добротой, любовью, состраданием к людям. И вместе с автором мы начинаем любить его героев, жить их, порой, нелегкой жизнью.

    В прозе писатель создал свой мир, который настолько близок тому миру, в котором мы живем, что, порой, и читатели, и критики забывают о том, что это литература, а не реальная действительность и относятся к героям, как к своим современникам.

    В 60-е годы Рустем Кутуй много и плодотворно работает: у него выходят сборники рассказов: «На дороге» (1961), «Дождь будет» (1963), «Солнце лежит на рельсах» (1964), сборник стихов «Я иду по земле» (1962), «Ливни света» (1968).

    Кажется, никогда, как в 60-е годы прошлого века, не была так популярна поэзия, ибо она была настроена на сегодняшнюю жизнь и насущные запросы: она учила не приспосабливаться, а плыть против течения, быть самим собой, формулировала новые нравственные принципы и убеждала жить по ним. Она требовала и от власти, и от общества не отступать от пути обновления жизни.

    В то время на российском поэтическом небосклоне ярко горели такие звезды, как Роберт Рождественский, Евгений. Евтушенко, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский.

    Поэзия стала настолько популярна среди молодежи, что стихи известных и неизвестных поэтов зазвучали на многолюдных вечерах. Стали традицией Дни Поэзии, проводившиеся в разных городах, собиравшие многотысячные аудитории. С книжных прилавков буквально сметались поэтические сборники.

    Поэты все чаще обращались к своему поколению, стремясь воспламенить сердца, увлечь своими идеалами. Пафосом поэзии тех лет было утверждение ценности неповторимой человеческой личности, человеческого достоинства. Глубокая вера в молодежь, ее настойчивость и упорство в борьбе за достижение поставленной цели в стихах поэтов – шестидесятников носят отчетливые автобиографические черты, тесно переплетаются с лирическим «я».

    Еще в 1958 году, в честь 40-летия ВЛКСМ, Татарский обком комсомола издал сборник студенческих стихов «Двадцать лет». Сейчас это − огромная библиографическая редкость! И открывало этот сборник стихотворение Рустема Кутуя «Опоздал я в двадцатых родиться», вошедшее позже в его сборник «Я иду по земле», изданный в 1962 году:

    И я верю,

    Завидовать будет

    Мой ровесник далеких лет

    Нашей правильной славе буден,

    Выходя на сырой рассвет.[46]

    Юношеский задор, бескомпромиссность, желание самоутвердиться и возможность исполнения невозможного во весь голос звучат в его стихотворении «Дерзость»:

    Мне б в души ворваться Тереком

    И стать Везувия праздником.[47]

    «Я ворвусь к вам Тереком...» Бурный Терек, не однажды воспетый Пушкиным − как символ непокорности. Поэзия – ураган, бурный поток, врывающийся в жизнь человека и делающий ее чище и светлее. В те годы поэт был горяч и дерзок, далек от мрачных дум и не боялся сталкиваться с противником:

    А вы так удобно ходите,

    Шажки стелете,

    Как старенькие ходики..

    А Я К ВАМ ВРЫВАЮСЬ ТЕРЕКОМ![48]

    В юности уверенность в себе достигает максимальной отметки, как и желание во что бы то ни стало выделиться, самоутвердиться. Присутствует еще детская наивность и глупость, неопытность в сочетании с огромными амбициями. Абсолютно все кажется возможным! И мечется молодая душа в море непонимания. Все это – свойственная юности горячность, юношеский эгоизм, отсутствие опыта и гибкости мышления.

    Именно поэтому, вступив на путь борьбы, Рустем Кутуй, чаще всего, не находил поддержки, как и остальные поэты-шестидесятники.

    Настроения «шестидесятников» проявились в исповедальном стиле, лирических дневниках, фронтовых и военных воспоминаниях, рассказах о военном детстве.

    Поэзия Рустема Кутуя не претендует на то, чтобы возвысить прозу жизни, но переживаемое им исполнено острого поэтического смысла и, по сути, является поэзией жизни.

    Поэт бичует мелочность интересов, праздное времяпровождение. Он непримирим к мещанству:

    Я видел комнаты,

    Как омуты,

    Цветы бумажные

    И щеки напомаженные...

    Улыбки липкие,

    И сонные глаза,

    Мертвые, как в образах...[49]

    Ему несвойственна ложная многозначительность, громогласность, пустая игра словом, нагнетание магического тумана. Поэт размышляет о любви, о ревности, о женской красоте, о смысле и скоротечности жизни и быстро уходящей молодости.

    Кутуй не стремится предстать перед читателем длиннобородым мудрецом, не знающим сомнений. Не боится признаться, что даже когда порой светло и празднично на душе, он сомневается, ошибается. Больше всего он размышляет о тысячах людских дел и забот, о жизни, о том, что надо жить. Ему хочется поделиться радостью жизни со всем окружающим его миром:

    Я полон стихами.

    Я радуюсь свету,

    Упругому камню

    И крепкому ветру...

    Я нынче, как бог.

    Босоног,

    И на ощупь

    По солнцу иду,

    Запеваю, как птица,

    Ловлю на лету

    Целый мир...[50]

    Вахит Шарипов познакомился с Рустемом Кутуем чуть позже, в 1967 или 1968 году на семинаре молодых писателей автономных республик Поволжья, который проводил ЦК ВЛКСМ. Руководителями семинара были мэтры тех лет – Давид Кугультинов, Мустай Карим, Михаил Львов, Марк Соболь. После столичных мастер-классов всех отправили в республиканское турне для выступлений перед читателями. Группа, в которой были казанцы прозаик-фронтовик Геннадий Паушкин, поэт Иван Данилов, Рустем Кутуй, Вахит Шарипов, направилась в Набережные Челны и Нижнекамск. Участники семинара с успехом выступали в Домах культуры, школах, библиотеках.

    Вечерами, вернувшись в гостиницу, участники продолжали «поэтические вечера» до самого утра. Организатором всегда был Рустем Кутуй. Он начинал с провокации: «Да какие вы к черту поэты! Вот поэзия!». И далее шло четверостишие, а то и все стихотворение Вознесенского, Евтушенко, Ахмадулиной, Самойлова, Рождественского.... Потом переходили на неувядаемую классику, как русскую, так и мировую. Надо ли говорить, что в то время водка лилась рекой, а стихи не иссякали.

    «Память Кутуя была бездонной, он сыпал стихи пригоршнями. Память его была феноменальной, энергетика была невероятной, а критичность Рустема по отношению к коллегам и даже известным поэтам перерастала в нетерпимость и непримиримую жестокость.

    Только спустя годы я понял, насколько высокую поэтическую планку он воздвиг для себя, и насколько он еще не дорос до этой творческой вершины в своих творениях. Так клокотала ярость молодого бессилия, ведь ему тогда было всего тридцать с небольшим, и все еще у него было впереди».[51]


    «КТО ПРОСТИТ МОЮ ПАМЯТЬ...»

    В советские годы целенаправленно проводилась государственная политика, направленная на поддержание национальных писательских кадров.

    Произведения литераторов, писавших на языках союзных и автономных республик, переводились на русский язык и издавались большими тиражами. А сами авторы поощрялись и стновились членами Союза писателей СССР. Благодаря этому в нашей стране признанными поэтами и писателями были: Мустай Карим, Кайсын Кулиев, Давид Кугультинов, Чингиз Айтматов.

    Стихи дагестанского поэта Расула Гамзатова слушала и знала вся страна. С ним тесно работали много лет такие композиторы, как Ян Френкель, Полад Бюль-Бюль оглы, Раймонд Паулс, Александра Пахмутова, Юрий Антонов. Песни на его стихи исполняли Анна Герман, Муслим Магомаев, Марк Бернес, Валерий Леонтьев и другие. На его произведения ставили спектакли, балеты, снимали кинофильмы. О самом поэте снимались многочисленные фильмы и телепередачи.

    Рустем Кутуй, сын классика татарской литературы Аделя Кутуя, татарин по национальности, избравший основным языком творчества русский язык, воспринимался с недоумением:

    Запах гари, калым и

    конина...

    Я татарин. На имени

    этом клеймо...[52]

    Эти строки, принадлежащие Р. Кутую, были написаны в 1963 году. И это в то время, когда во всех учебниках истории только и говорилось о татаро – монгольском иге, как одной из основных причин отсталости России, а в мировом сознании сохранился затаенный страх перед татарами, порожденный нашествием Бату-хана на Европу. Этот страх постоянно подогревался и обрастал различными мифами о «жестокости» татаро-монгол. «Трудно найти более жестокий эксперимент по формированию тотальной ненависти к какому-либо народу, как это сделали с татарами. Но это не сломило сам дух народа, хотя среди татар нашлось немало тех, кто записался в другой более «приличный» народ с более «благозвучным» именем». [53]

    Родство с отцом − татарином дало Рустему Кутую национальность, оно же и наложило на него определенные обязательства. Поэт чувствует себя звеном большой цепи:

    Мои предки¸ как слегка подчерненное золото,

    Высвечивают из тьмы...[54]

    60-е годы были годами гражданского становления, годами возмужания, но характер становления Рустема Кутуя значительно отличался от других. Он начал искать свое «Я» в далеком прошлом своего народа. Тогда у поэта появился целый цикл стихов: «Добро», «Мальчик, сожженный в крематории», «Баллада о богомазе»...

    К теме прошлого обращались во все века, как писатели, так и лирические поэты. Однако, только лирика, способна выразить глубокие душевные переживания. В стихотворении на передний план выдвигается то, как сам автор (или созданный им лирический герой) воспринимает мир, в котором он живет, как он его оценивает, какие чувства при этом испытывает.

    Интерес Куткя к истории – не просто любопытство – это интерес человека, непосредственно участвовавшего в этих событиях. И то, о чем он пишет – это то, очевидцем чего он был, о чем знает не понаслышке. Отсюда и лексика его − чуть архаичная и образы оттуда, из прошлой жизни.

    Вершиной цикла о прошлом татарского народа явилась «Баллада о казанской сироте».

    2 октября 1552 года (по старому стилю) 150-тысячная армия Ивана Грозного разгромила 30-тысячное татарское войско и захватила город. Жестокость русского царя поразила немца А.Шлихтинга, который писал: «После взятия Казани в 1552 г. город был разграблен, жителей убивали, выволакивали и обнаженные трупы складывали в большие кучи. Затем убитым связывали ноги внизу у щиколоток, брали длинное бревно, насаживали на него трупы ногами и бросали в Волгу по 20, 30, 40 и 50 трупов на одном бревне. Так и спускались вниз по реке эти бревна с трупами».[55]

    Гнев и боль за свой народ звучит в словах Кутуя:

    Всех,

    Кто выше тележной чеки,

    К аллаху!..

    И ложилось тепло щеки

    На плаху.

    Борода к бороде,

    Ухо к уху.

    Глухо.

    О хрящи хруст топора...[56]

    Эти стихи заметно отличались от того, что было написано поэтом раньше. Зов предков бередит его душу и вырывается в страстные слова:

    Если б злостью

    наливался древней...

    Я б кострами поднимал

    Деревни...

    В то время Рустем Кутуй много печатался, но стихи этого цикла были крамольными и появились в печати только в 80-е годы прошлого века, а знаменитая «Баллада о казанской сироте» – в 1988 году в сборнике «Зажги свечу».

    И впоследствии Рустем Кутуй постоянно обращается к исторической теме.

    Патриотизмом и любовью к родине проникнуты его «Баллада о граде Свияжске», «Дума Емельяна», «Баллада о Булат Тимуре» и многие другие.

    Образ жизни предков поэта был кочевым, поэтому в поэтической лексике поэта огромное количество образов и выражений, которые рождены в обстановке этого быта, и они определяют особенности художественного восприятия мира.

    Одно из центральных мест в лирике Рустема Кутуя занимает образ коня. Это наиболее распространенный поэтический образ в литературе многих народов. Красота, грация, сила, выносливость, стремительность, быстрый бег – какие только эпитеты ни использует автор! Ведь у кочевых народов конь был дороже друга и любимой!

    Среди бумаг Рустема Кутуя была найдена такая запись:

    «Кони... странно смущают мое сердце: словно приподнимают его и бросают вниз. На их ржание я готов бежать неизвестно куда и ловить уздечку... Необъяснимо это, как обморок, гул идет по телу...»[57]

    Рустем Кутуй тоскует по своему прошлому, по истокам своего народа, по свободе и просторной ковыльной степи. Он обращается к поэтическому описанию коня для того, чтобы вызвать в сознании современного читателя отчетливые картины исторической жизни, образы древнего охотника или воина. Это проявляется в произведениях, в которых поэт обращается к прошлому. Для него изображение коня важно не само по себе, а в той мере, в какой оно дает представление о жизни народа, его истоках.

    Айготол, тронем степь,

    Как летящие под ноги гусли,

    Чтоб она закричала, завыла на все голоса.[58]

    Образ коня живет в сердце поэта. Он то зовет его за собой вдаль, не давая покоя («табуны сквозь меня...Копыта о грудь стучат. Это сердце разгула просит...»), то опускает на сегодняшнюю грешную землю («лошадь в городе не увидишь, лошадь, как нерв, отмирает»).

    Но если народной поэзии присущи такие параллели как быстрота коня – быстрота мысли, мечты, быстрота течения времени, то поэзия Рустема Кутуя задумчива, несуетлива, движение неслышное, мимолетное, почти приснившееся: «Тихие мысли идут, словно кони по лугу».

    Так же по-восточному сдержан и сам поэт в проявлении своей глубокой любви к родине, краю, где он родился и вырос:

    «Казань входила в меня исподволь, полегоньку-потихоньку, как настойчивая нежность матерей запечатляется в характере сына − впечатывалась в сетчатку глаз ажурной решеткой, знаком летучего змея на камне, отдавалась в ступнях булыжной мостовой, заговаривала притаенностью девичьего монастыря, теплым ожерельем минарета Азимовской мечети... И, наконец, как задержанный вздох, белый силуэт Кремля...»[59]

    Поистине сыновней любовью и гордостью наполнены его многочисленные стихотворения о Казани. «Моя Казань! − сказать имею право...» − утверждает поэт. «Ты же грудь моя, вздоха полна... Я люблю тебя, сын, не пасынок...»

    Испокон веков существует легенда, миф о царице, бросившейся с башни и тем отважным поступком давшей ей имя Сююмбике, которая поразила воображение Рустема еще в детстве. Бессмертный романтический образ Сююмбике не однажды еще потревожит Рустема Кутуя:

    ...на лезвии яруса...

    дрожит осторожным парусом

    легенды моей княжна. [60]


    Сююмбике мне заполночь

    Приснилась,

    Рукой плеча коснулась, повела.[61]

    По ярусу предутреннему башни

    Она чуть движется,

    Совсем не бесшабашна.

    Для броска в шальварах розовых...[62]

    Долго не умолкали споры, кто же такой Рустем Кутуй − русскоязычный татарский писатель и поэт или просто русский, не имеющий никакого отношения к татарам.

    «Вот является молодой поэт в татарскую поэзию, − пишет Рустем Кутуй в статье «Что называть поэзией» в 1964 году, − и начинает говорить свободным стихом. Его строка угловатая, слова пружинят... И все-то ему тесно, и он, забывшись, рубит строку или удлиняет ее, охваченный понятным ему одним ритмом. И он слышит: «Это не в традициях татарской поэзии!»

    А ведь молодой поэт уважает и знает все то, что было раньше. Он лишь пытается расширить рамки традиций».[63]

    Рустем Кутуй, татарин по рождению, воспитанный на русской литературе, был русскоязычным поэтом, но одинаково любил Тукая и Дэрдменда, Боратынского и Пушкина, Бодлера и Рильке.

    Рустем Кутуй, блистательно владевший русским языком, сохранивший в себе этнические корни и пытливый взгляд в прошлое, без анализа которых путь в будущее немыслим, остался преданным сыном татарского народа и с огромной любовью писал о нем и его истории:

    Поэт вспоминает случай, произошедший с ним в Куйбышевской школе, где он учился:

    «Как-то раз на уроке я, вместо того, чтобы слушать, писал стихи. Учительница и спросила меня, мол, что это такое. «Все равно не поймете, я же на татарском пишу». − «Вам давно надо научиться писать на советском». − «А это не советский, что ли?» − «... на русском»,− поправилась она...

    Она поправилась, но было уже поздно. Унизила меня перед всем классом. И я вскипел: «А кто Вам дал право унижать один народ, выделять другие? Это же шовинизм!»

    Ужас, что началось! А могло закончиться еще хуже − ведь она жена директора школы! В конце-концов учительница извинилась и перед всем классом, и передо мной. Я это надолго запомнил...»[64]

    «Он был русским лицом татарской литературы» назвал свою статью, посвященную памяти Рустема Кутуя. журналист Вахит Шарипов.

    «Учитывая его «ахиллесову пяту», национальные коллеги из Союза писателей не признавали его за «своего». Чужак, пишущий на чужом языке. Даже, невзирая на то обстоятельство, что он много и плодотворно переводил на русский татарских поэтов, удваивая и утраивая их читательскую аудиторию».[65]

    В том, что автор, принадлежащий к одной национальности, пишет на другом языке, нет ничего сверхъестественного. Поэты и писатели, пишущие на русском языке, остаются родными сыновьями своего народа. Тем более, в условиях многонационального советского государства середины ХХ века двуязычие стало широко распространенным явлением в художественном творчестве, благодаря чему произведения авторов национальной литературы стали доступны для всех народов страны.

    «Я очень радовался, когда моя книга выходила на русском языке. Это надо не только для русских. Половина татар читает на русском. Как ни оценивай − это факт. Однако я, как писатель, в переводе все-таки теряю. Ощущаю дискомфорт. Но ведь и оригинал есть. Перевод его не отменяет. Поэтому я спокоен, поэтому − у меня радость, что книга попала к широкому читателю...»[66]

    А было время, как вспоминал поэт Ахмет Рашитов, когда кое-кто отрицал принадлежность к татарской культуре тех собратьев по перу и на том основании, что они, будучи татарами, пишут на русском языке. Особые страсти кипели тогда вокруг Рустема Кутуя.

    Айдар Сахибзадинов, вспоминает одну из тогдашних встреч с Кутуем:

    «Как-то на даче я ему сказал, что в Москве нас (его и меня) называют не иначе как татаре, а в Казани – манкуртами. И могилы наши будут сиры. Ну и пусть, добавил. «Ну и плевать»,− сказал Кутуй. Помолчали. А горько!»[67]

    По мнению Вахита Шарипова, одна из причин ограниченности национальных литератур, и в целом культуры, пределами собственной республики – приверженность исключительно к деревенской тематике, преклонение перед несколькими именами классиков и равнодушие ко всемирному культурному контексту.

    «Даже писатели-татары, пишущие по-русски, − Рустем Кутуй, Диас Валеев − воспринимаются «деревенщиками» как чужаки, не имеющие никакого отношения к татарской культуре и прозе... Пока национальные писатели, художники, композиторы не раздвинут свой внутренний и мировоззренческий кругозор, они со своими творениями не смогут выйти за пределы своей республики даже на всероссийский уровень – не говоря уж− о международном».[68]

    Альберт Лиханов в послесловии к сборнику Рустема Кутуя «И слезы первые любви» сравнил его творчество с прививкой. Прививкой черенка из поросли иной литературы к могучему дереву русской литературы:

    «Черенок прижился и дал плоды, имеющие особый вкус и аромат и способные обогатить новыми качествами само это могучее дерево». «Рустем Кутуй, − пишет он, − соединил в себе кровь отца с литературным языком Ивана Бунина и Юрия Казакова».

    «Одной ногою в Азии торчу, другой – в Европе шаркаю подошвой» − писал Рустем Кутуй в одном из стихотворений.

    «Такое явление стало возможным именно на стыке двух культур, татарской и русской и шире – в точке соприкосновения Востока и Запада» − подтвердил Рафаэль Мустафин .


    «ПРЕВЫШЕ ЗОЛОТИНОК ВЯЗКОЕ ПИСЬМО...»

    Рустема Кутуя уважительно и бережно относится к духовному наследию татарского народа. Немалое количество стихотворений, написанных им, посвящено татарским культурным деятелям: Наби Даули, Мусе Джалилю, Габдулле Тукаю, Хасану Туфану, Салиху Сайдашеву.

    Особый интерес у Рустема Кутуя вызывало творчество известного поэта Дэрдменда, который, по словам Кутуя, предопределил развитие татарской литературы ХХ века.

    Дэрдменду посвятил Рустем Кутуй одно из своих стихотворений – размышлений:

    Превыше золотинок вязкое письмо

    Тихонько намывается само.

    На дратве времени змеиной шкурки вар

    Да у виска свечи нагар.[69]

    Судьба Дэрдменда поразила Рустема Кутуя: представитель в российской Государственной Думе от предпринимателей регионов Поволжья, миллионер, владелец золотых приисков. Но вместо того, чтобы издавать свои собственные стихи и завоевывать популярность, он выпускал журнал «Шура», газету «Вакыт», поддерживал многие другие издания. Стихи же самого Дэрдменда появились в свет только после его смерти.

    В начале ХХ века в татарской поэзии начинает возрождаться романтизм, в стихотворениях появляется философичность, недосказанность, выражаемые, как правило, через описания природы – ведь именно природа открывает человеку тайны бесконечности и разнообразия мира. В этом плане своеобразная поэзия Дэрдменда, несомненно, оказала большое влияние на Рустема Кутуя, что позволило произвести попытку сопоставления их творчества.

    Казалось бы татарский и русскоязычный поэты – два поэта – две эпохи. Временной промежуток, отделяющий одного от другого, – почти человеческая жизнь. Тематика стихов обоих поэтов во многом схожа: это и ярко выраженная любовь к родному краю, к пейзажу, и философские раздумья о судьбе родины. Объединяет поэтов и тема осени, трагическое размышление о конце жизни.

    Дэрдменд являлся одним из популярных поэтов своего времени.

    Своеобразный поэтический стиль его отличается тщательностью отделки, богатством лексики, точностью, музыкальностью и насыщенностью смыслом. Галимджан Ибрагимов в статье, посвященной годовщине со дня смерти поэта, написал, что Дэрдмэнд со своим стилем, глубоким содержанием, благозвучием и музыкальностью стихов занимает особое место в татарской литературе.[70]

    Дэрдменд – поэт печали. Его лирические стихотворения не просто грустны − они горестны и безотрадны и вызывают чувство тоски и безнадежности:

    Солнца не жди...

    Осень пришла – снег и дожди,

    Сердце синей долины сковал ледок,

    Высох цветок,

    На тощем стебле – колючки остались.[71]

    Рустем Кутуй обладает оригинальным образным языком и своим собственным литературным стилем. Его стихи «осенней» тематики так же грустны, но они светлы, богаты красками, навевают тишину и спокойствие, фразы легки и прозрачны:

    Если осень – паутина.

    Если осень – писк утиный.

    Перелеты, грустно-грустно,

    Под ногою ветка с хрустом,

    Воздух искренен и чист,

    на ладони желтый лист...[72]

    «Он не просто описывает природу – он живет ею... Мир его поэзии прост, как стакан воды, и сложен, как подземные катакомбы», – пишет о поэте Рафаэль Мустафин. [73]

    В стихах о любви поэты-мужчины стремятся к облагораживанию и возвышению женщины, показывают ее внутреннюю красоту:

    В те прекрасные дни, что с нею проведены,

    Видел я наяву удивительно ясные сны,

    Будто в день тот в пустыне

    Горемычной жизни моей

    Неба купол раскрылся... [74]

    Грустные воспоминания о прошлом не дают покоя и Кутую:

    Каждая вещь говорит голосом твоим,

    к чему ни прикоснусь...

    ты для того покинула меня,

    чтоб я повсюду

    на тебя натыкался,

    воздух хватал,

    изголодавшийся...[75]

    Характерной особенностью лирической поэзии Дэрдменда является его философский взгляд на жизнь:

    Я слишком доверился жизни, ее красивым словам

    Шутя, веселясь, играя, ходил по ее следам.

    Бегал и щеголял.

    Добрался до этих ям,

    Провалился в одну, упал-

    Пропал я теперь, ах, пропал...[76]

    С этим стихотворением словно перекликаются слова Кутуя:

    Мне в детстве обещали карусель.

    Никуда не деться: Зашел в круг и сел.

    Понесло, как дурачка...

    Сошел на землю −

    Карусель за спиной: динь!

    Земля большая, а я – один! [77]

    Жизнь прекрасна, но она и коварно жестока. Веселая молодость прошла, приближаются старость и одиночество...

    Другой, широко известный татарский поэт, драматическая судьба которого всегда интересовала Рустема Кутуя – Муса Джалиль (Залилов), после реабилитации которого в 1953 году в печати появилось много разноречивых материалов. Ряд исследователей и журналистов, не обладая полнотой информации, несколько приукрасили и запутали картину событий, и Джалиль представал перед читателем то профессиональным разведчиком, то храбрым бойцом с фашизмом.

    Рафаэль Мустафин написал замечательное исследование «По следам поэта-героя», кинорежиссер Наиль Валитов снял документальный фильм о самом сложном периоде жизни поэта со дня, когда он тяжело раненый попал в плен, и до дня его гибели, «Джалиль. Страницы борьбы» (к сожалению, в связи с его смертью были приостановлены съемки второго фильма «Джалиль. Реабилитация, которой не было»).

    Композитор Назиб Жиганов поставил в Татарском театре оперы и балета оперу «Джалиль».

    В 1968 году на «Ленфильме» был снят художественный фильм о Мусе Джалиле «Моабитская тетрадь», литературным редактором которого был Рустем Кутуй.

    Киностудия ДЕФА-ГДР сняла художественный фильм о поэте-герое «Красная ромашка».

    А Рустем Кутуй в 60-е годы прошлого века пишет наполненное драматизмом и душевной болью стихотворение «Последняя ночь», вдохновившее впоследствии композитора Анатолия Луппова на создание музыкальной поэмы:

    В эту ночь будет месяц убит.

    Кто придумал, что он существует вечно?

    Если есть на земле Моабит,

    Что ни полночь, то месяц убит

    В чьих-то глазах...

    Музыкальная поэма произвела сильное впечатление на слушателей и много раз с успехом исполнялась в Казани, Москве, Петрозаводске, Ярославле.

    «У Рустема Кутуя такой строй стиха, что его сложно положить на музыку. Стихи своеобразны, небанальны, и их можно положить на музыку, но совершенно какую-то особую, тоже небанальную. Они наполнены драматизмом... И даже простенькие стихи имеют философский подтекст. Бездарный поэт никогда не сможет написать: «Тихо, пусто, страшно в доме с кровоточащими снами...»[78]

    Рустем Кутуй размышляет над тайнами жизни и смерти, добра и зла. Постичь их он пытается через образ Мусы Джалиля в стихотворении «У меня есть слова...»:

    Человек красив.

    Он обладает сердцем,

    Которое отдает другому,

    Глазами,

    в которых отражается

    мир звезд и мир земли...

    Человек,

    умертвляющий свет,

    становится зверем...

    Глаза, наполненные местью –

    Незрячи...[79]

    В 1980 году Союз писателей Татарстана отмечал юбилей лауреата премии имени Габдуллы Тукая, великого татарского поэта ХХ века Хасана Туфана.

    Продолжатель традиций Тукая и Дэрдменда, он вместе с Хади Такташем, Аделем Кутуем, Кави Наджми, Мусой Джалилем заложил фундамент новой татарской поэзии и оказал на нее большое влияние. Он искал, ошибался и находил новые темы, образы, изобразительные возможности татарского стиха...

    Творчество Хасана Туфана, Сибгата Хакима и Нури Арслана стало ориентиром для всей татарской поэзии.

    Поэты Роберт Ахметзянов, Равиль Файзуллин, Рашит Азметзян, Рустем Мингалим, Ренат Харис, Радиф Гаташ, Гарай Рахим и пришедшие в поэзию после них интересные поэты Разиль Валеев, Роберт Миннуллин, Зульфат Маликов, Мударрис Аглямов, Зиннур Мансуров, Газинур Мурат, Рифа Рахман сформировались и утвердились в литературе под благотворным влиянием этой великой тройки.

    По-отечески, заботливо и внимательно следил Хасан Туфан за творческими успехами Рустема Кутуя, который честно продолжил дело своего отца.

    Трогательная дружба связывала двух поэтов. В год 80-летия Х. Туфана Рустем Кутуй написал посвящение, в котором создал поэтический образ поэта: «белоголовый отрок», «поэт, глядящий на закат», «мальчик-старец под яблоней жизни».

    Хасан Туфан очень любил цветы.

    Рафаиль Хакимов рассказывает, что домик Туфана на творческой даче писателей на Лебяжьем озере буквально утопал в цветах. И не в каких-то там царственных гладиолусах, холёных георгинах, изнеженных розах, а в самых обыкновенных, полевых — ландышах, колокольчиках, вьюнках. Хасан Туфан находил их где-нибудь на лесной поляне, выкапывал с корнем, бережно пересаживал, поливал, ухаживал.

    Нередко можно было видеть, как он подолгу сидит перед ними на корточках, словно разговаривает. И начинало казаться, что он знает язык цветов.

    Наверное, и язык птиц он знал. Над крышей дома Туфана было шесть скворечников, облюбованных певчими птицами, возвращающимися в свои дощатые домики каждую весну.

    Несмотря на тяжелые потери и нелегкие испытания, выпавшие ему в жизни, Хасан Туфан сохранил оптимизм и на всю жизнь остался несломленным, нерастраченным, по-детски влюбленным в цветущий и солнечный мир.

    Смерть Хасана Туфана 10 июля 1981 года стала горькой утратой для культурной общественности Татарстана.

    При жизни был лишь горем сыт,

    И шаг имел негромкий,

    И голос – тише шелка трав,

    И взгляд – свечи добрее...

    А вот поди ж ты, целый свет

    Притих, не стукнет веткой.[80]

    Рустем Кутуй потерял старшего товарища, бывшего связующей нитью между настоящим и прошлым, в котором еще молодым, веселым и живым был его отец, Адель Кутуй.

    «...память живет в душе моей отдельным человеком с чертами лица, которые невозможно стереть пылью времени. На том лице сияют глаза, раскрытые навстречу утратам, незлобивые и юные. Их взглядом я и смотрю на мир в часы сомнений и угнетенного самолюбия и вижу с высоты холма равнину жизни свободно и далеко в потоках света и пролетающих тенях облаков», − пишет он в «Узелках на древе».


    «НОЧЬЮ ОГОНЬ НАД СТРАНИЦАМИ ТРУДНЫМИ ЖГУ...»

    Рустем Кутуй много занимался переводами татарских авторов на русский язык.

    По словам Равиля Файзуллина, народного поэта Татарстана, главного редактора журнала «Казан утлары», для литераторов слово «переводчик» воспринимается как синоним слова «друг». «Ведь переводчик – проводник твоей души». Только друг, близкий автору по духу человек, знающий его мировоззрение, понимающий его душу, может передать на другом языке ощущения, состояние, настроение, которыми проникнут текст оригинала.

    Среди известных поэтов и писателей Республики Татарстан немало тех, кто мог бы причислить Рустема Кутуя к своим друзьям. Это Сибгат Хаким, Салих Баттал, Нури Арсланов, Рашид Ахметжанов, Мударрис Аглямов, Зия Мансуров, Равиль Файзуллин, Гариф Ахунов, Амирхан Еники, Вакиф Нуруллин, Магсум Насыбуллин...

    Благодаря тонким, искренним переводам Кутуя, многие произведения этих авторов дошли до русскоязычного читателя.

    Будучи молодым, но уже достаточно знаменитым поэтом, Рустем Кутуй не чурался помогать молодым авторам.

    В 1964 году Обком комсомола проводил семинар молодых поэтов. Там присутствовали Н. Беляев, И. Данилов, Р. Кутуй и многие другие. Начинающий татарский поэт Равиль Файзуллин осмелился подойти и обратиться к Кутую с просьбой перевести его стихотворение. Кутуй «звездиться» не стал, сразу же согласился и, взяв подстрочник, через некоторое время перевел несколько стихов Р.Файзуллина, которые уже через год были отмечены на Всесоюзном телевизионном фестивале молодых поэтов.

    Кутуй Равиля Файзуллина переводил всегда с удовольствием, не истребляя поэтического косноязычия и различных вольностей. Он сравнивает его стихи с ледяной водой из овражного ключа, которую можно пить, не боясь простуды, а потом сесть на старый, покрытый мхом валун и подумать о жизни.

    Я – как птицы крыло меж землей и небом,

    Я – как излука реки,

    Я – как воздух между прошлым и будущим.

    Я – как щит между подлостью и отвагой,

    Я – всего лишь один гвоздик

    В свае моста поколений...[81]

    В переводах татарских поэтов, которые лишь частично являются переводами, но в большей степени – самостоятельными сочинениями, Рустем Кутуй стремится воссоздать многие поэтические образы, прибегая к метафорическим образам и сравнениям, отличающимся ярким национальным колоритом – не в меньшей степени, чем в своих оригинальных произведениях:

    Древние губы целую,

    Как травы целуют кони.

    ...Как пращур мой,

    Нежный и грубый,

    Перед последним боем

    Саблю точу.[82]

    Многие годы теплые дружеские отношения связывали Рустема Кутуя с Сибгатом Хакимом.

    Всегда важно, когда тебя кто-то поддерживает хотя бы ласковым словом, особенно вначале. Может быть, именно поэтому Сибгат Хаким всю жизнь сам поддерживал молодых поэтов. Порой его упрекали в том, что он писал предисловие к книгам не очень талантливых авторов, мол, ты размениваешься. Но первый шаг всегда трудный. Если человека поддержать вначале, то из него может получиться писатель – может не получиться. А если не поддержать, то и не узнаешь, талантлив ли он...

    Муса Джалиль оказался в плену. Адель Кутуй погиб в Польше. Но появился молодой поэт, Рустем Кутуй. Сибгат Хаким не раз отмечал его поэтические переводы и всегда с удовольствием доверял ему свои стихотворения.

    Переводы стихотворений татарских поэтов, сделанные Рустемом Кутуем, по мнению Равиля Файзуллина, от этого только выигрывали. Увидев одно из своих первых стихотворений на русском языке, Р. Файзуллин спросил Кутуя: «Вам не жалко такие яркие краски тратить на чужие стихи?» Кутуй ответил: «Какая разница, чье имя под ними, была бы поэзия – она же общая...».

    По определению Евгения Евтушенко, поэт ощущает себя не только собой, но всеми людьми на белом свете. Именно благодаря такому ощущению, данному Рустему Кутую Богом, он на основе подстрочника создает свою собственную поэтическую версию, которой читатель, безусловно, верит, не ощущая никакой фальши.

    Вот, например, как звучит четверостишье Сибгата Хакима в переводе Рустема Кутуя:

    Төштә нәрсә күргәнлеген беләм

    Мусаның мин үләр алдыннан:

    Туган авылы... Әнисе мич яккан,

    Кабартмалар пешерә ак оннан.


    Я знаю, что видел Муса

    Перед смертью во сне...

    Родная деревня.

    Мать печь затопила.

    Лепешки из белой муки,

    На столе, словно снег.

    А солнце окно ослепило..[83]

    В переводах Рустема помощью умело переданы волнения души оригинальных авторов, что возможно только при наличии огромного таланта и напряжения всех душевных сил. Кутуй легко владеет приемами, позволяющими найти единственно верные: нежные, гневные, взволнованные или восторженные слова, которые и делают поэзию поэзией и создают непередаваемую прелесть изображаемого:

    Опять пыльцу из венчика цветка

    Уносит ветерок. Из колыбели

    Вверх распускается рука,

    Как гибкий стебель..[84]

    Рустему Кутую нравилось переводить созвучные его душе стихотворения М. Аглямова. Его поэзию Кутуй называл естественной, как «разнотравье цветущего луга в сенокосную пору», глубокой, как «донное течение реки, сокрытое под поверхностными струями».[85]

    Язык поэта, гибкий и живописный, свежий и сочный, полный интересных находок, обнаруживает глубокую связь с традициями татарской народной поэтической речи. Он умеет тонко проникнуть в дух художественных образов и представлений, несколькими штрихами нарисовать пейзажную картинку, привести меткое сравнение...

    Р. Кутуй осознает свою ответственность за то, что он пишет. В этом большая его заслуга перед татарской поэзией – она достойна самого большого уважения.

    «Блажен мастер, который может сказать себе в утешение: «Моя жизнь продолжается в других!» Но блажен тот, кто может сказать так: «Моя жизнь продолжается в других, но я и сам продолжаюсь».[86]




        (продолжение >>)
    Небольсина Маргарита Викторовна
    Книга о жизни и творчестве Рустема Кутуя.
  • Небольсина Маргарита Викторовна:
  • Война...Судьбы...Память...Песни...
  • Господи, не бросай меня в терновый куст! (рассказы и повести о любви)
  • Смысл жизни разгадать пытался я... (повесть)
  • Когда вернусь в казанские снега... (Антология русской прозы Татарстана ХХ-ХХI вв.)




  • ← назад   ↑ наверх