• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Рафаэль Мустафин

    СИЛУЭТЫ: Литературные портреты писателей Татарстана

    Поэт негаснущей романтики (Хади Такташ)

    В годы строительства Камского автомобильного гиганта я часто бывал в Набережных Челнах. Непременно заходил в молодежные общежития, интересовался, что читают камазовцы, кого из поэтов любят больше всего. Большинство русских читателей называло Сергея Есенина, а татарских — почти единодушно — Хади Такташа.

    Я противник прямых аналогий, когда Тукая, скажем, называют «татарским Пушкиным», Туфана — «татарским Маяковским», а Такташа — «татарским Есениным». Такие определения могут сбить с толку читателей, потому что у каждого настоящего поэта свой индивидуальный облик, своя манера, своя судьба. Не может быть двух Пушкиных, как и двух Тукаев. Вся ценность поэта — в его уникальности, единственности. Но все же какие-то параллели провести можно.

    Сам факт столь широкой популярности двух поэтов наталкивает на мысль об общности. Это, на мой взгляд, та пронзительная поэтическая сила, которая бьет прямо в сердце, без промаху. Ведь молодежь особенно восприимчива к высокому накалу чувств, повышенной эмоциональности.

    Оба поэта прожили короткую, но бурную жизнь и умерли совсем молодыми — в 30 лет.

    Оба воспевали уходящую деревню накануне ее разгрома согласно сталинскому плану «великого перелома». Один — рязанские поля, хату — «в ризах образа» и «скирды солнца в водах лонных». Другой — тамбовские дубравы и хлебородные нивы Поволжья:

    Деревня, твой я!

    Твой я, как и прежде!

    Пою я песни на твоей груди...

    (Х.Такташ)

    Не случайно критики рапповского толка обвиняли Такташа в «смертном грехе есенинщины»...

    Наконец, есть еще одна линия соприкосновения. Как известно, чем ярче, самобытнее поэт, тем труднее он поддается переводу. Так, попытки перевести стихи Есенина на татарский не увенчались успехом, хотя за это брались многие именитые поэты. В течение нескольких лет переводами стихов Такташа занимался такой крупный русский поэт, как Леонид Мартынов. В последние годы много и упорно работает над переводами Такташа широко известный поэт-переводчик Сергей Северцев. Брались за это и другие видные поэты и переводчики — Рувим Моран, Николай Беляев и другие. А результат? Как выразился один из читателей, примерно такой, как при «переводе» отличного марочного вина в подкрашенную водичку...

    Видимо, трудности эти объясняются тем, что Такташ, так же, как и Есенин, пишет не словами, а сердцем. Переводчики стараются передать смысл, «идейное содержание» стихов. А надо бы воссоздать и тепло большого человеческого сердца. И бьющие из глубины родники народной души. И национальные мелодии... И жар любви... И надежду на счастье. И все это — в сочетании с простотой и естественностью уникального поэтического голоса. Ведь в стихах Такташа все так искренне, неподдельно, что кажется: и ты так думал, и ты это чувствовал. И ты мог бы сказать так же... Если бы... обладал талантом.

    Вехи жизненного и творческого пути

    Хади Такташ (Мухамметхади Хайруллович Такташев) родился 1 января 1901 года, на самом переломе эпох: в первый день первого года XX века. Весьма символично для поэта нового времени, открывателя неведомых путей в поэзии!

    Детские годы провел в многократно воспетой им деревне Сыркыды бывшего Спасского уезда Тамбовской губернии (ныне — Торблевский район Мордовской республики). Многодетная семья Такташевых (здесь было шестеро детей) относилась к обычным середняцким хозяйствам, каких большинство в деревне. Отец — непьющий, работящий, смекалистый — тянулся из последних сил, чтобы накормить, одеть и обуть всех, дать детям хотя бы начальное образование.

    Когда Такташ стал известным поэтом, иные «архилевые» критики скрупулезно подсчитывали, сколько было у отца земли, овец, кур и было ли у него две коровы, или одна из них была лишь телкой. Для чего? Чтобы сделать вывод о «кулацком происхождении» поэта и его «прокулацких настроениях». Жгучее, несправедливое и, тем не менее, несмываемое тавро «кулак сандугачы» — «кулацкий соловей», Такташ не мог отскоблить до конца своих дней.

    Такташ не получил систематического образования. Читать и писать выучился в сельском мектебе. Две зимы посещал медресе в соседней деревне, где наряду с изучением Корана преподавали и такие предметы, как арифметика, физика, татарский и русский языки и литература. Остальное «добирал» за счет «запойного» чтения и постоянного самообразования.

    Когда началась Первая мировая война, тринадцатилетний Хади вынужден был уйти на заработки. Начинается период самостоятельной трудовой жизни и скитаний по стране. Катта-Курган (Средняя Азия), Бухара, Оренбург, Ташкент, Москва — вот неполный перечень городов, где он жил и работал за какие-нибудь десять лет. Был и мальчиком на побегушках в семье татарского бая, и приказчиком, и учителем начальной школы, и избачом (сельским библиотекарем), и журналистом, и преподавателем в Университете трудящихся Востока. Занимался общественной деятельностью, выступал в самодеятельных спектаклях; принимал участие в подготовке восстания против Бухарского эмира, за что чуть не поплатился головой.

    Осенью 1922 года Такташ приезжает в Казань и навсегда оседает здесь. Сначала работает суфлером в театре, иногда выступает на сцене и сам. А затем до конца жизни работает в татарских газетах и журналах, и все на одной должности — ответственного секретаря: «Чаян» (1923 — 24), «Октябрь яшьляре» («Октябрьская молодежь», 1925), «Авыл яшьляре» («Сельская молодежь», 1926), «Азат хатын» («Освобожденная женщина», с окт. 1926 г. по март 1929 г.), снова «Чаян» (с 1929 г. до конца жизни).

    Биография Х.Такташа подразделяется на три примерно равных периода: деревенское безмятежное детство, бурная, богатая событиями юность и внешне спокойная, наполненная ежечасным трудом зрелость. Следует уточнить: необыкновенно ранняя зрелость, потому что обычно зрелый период художника слова начинается где-то в тридцать лет. А Такташ к этому времени уже ушел из жизни.

    Писать он начал, едва выучившись грамоте, и с тех пор не расставался с пером и бумагой. Самые ранние стихи поэт сжег, так как они, по его словам, «не отличались оригинальностью». Сохранились лишь стихи пятнадцати-шестнадцатилетнего поэта, навеянные впечатлениями своеобразной природы Средней Азии и особенно — взбаламученным Февральской революцией морем народной жизни.

    Печататься начал с семнадцати лет, а к двадцати двум годам уже получил признание «звезды первой величины» на небосклоне татарской поэзии. Первый сборник «Трагедия сынов земли» издал в 1923 году. Сюда вошли одноименная трагедия и ряд стихотворений, вызвавших оживленную полемику в печати. Сборник этот никого не оставил равнодушным. Одни поднимали поэта до небес, как провозвестника новой эры и открывателя новых путей в литературе. Другие с той же страстью стремились затоптать его в грязь...

    Издал при жизни около десятка поэтических сборников, пьесы, рассказы, произведения для детей. Но основная жизнь его произведений начинается уже после смерти поэта (декабрь 1931 г.). За шестьдесят лет после кончины произведения Такташа издавались около шестидесяти раз, причем такими тиражами, о которых поэт не мог даже мечтать.

    Сегодня X.Такташ заслуженно считается одним из зачинателей и основоположников татарской советской поэзии.

    Голубоглазый романтик

    О творчестве Х.Такташа написано около десятка монографий, кандидатские и докторские диссертации, сотни статей. Разным сторонам его жизни и творческого облика посвящены исследования критиков и литературоведов: М.Мамина, Х.Усманова, Г.Кашшафа, Г.Халита, Н.Юзеева и других. Х.Такташ — один из наиболее глубоко и всесторонне изученных татарских советских поэтов, уступал в этом отношении разве что Мусе Джалилю. И все же новое время требует уточнения и пересмотра ряда прежних выводов и положений.

    Общепризнанно, что творческий путь Такташа разделяется на два периода: ранний, романтический (1916 — 1923) и зрелый, реалистический (1923 — 1931).

    Ранний Такташ — романтик и гисьянист (от арабского слова «гисьян» — бунт). Стихи этого периода окрашены в густые романтические тона и поражают масштабностью, философичностью, бунтарским, богоборческим духом. Вот как, например, пятнадцатилетний поэт описывает первую империалистическую войну:

    Увидел он горы костей человечьих,

    И крови увидел он целое море.

    Взбесилась земля, блещут копья стальные,

    Легли мертвецы на дороги земные,

    И адское пламя повсюду играет.

    (Пер. Л.Мартынова)

    Такташ отвергает старый мир, устроенный до него и без него. Не принимает его морали, политических и социальных догм, его литературных, культурных и нравственных ценностей. Понимая, что в одиночку нельзя свалить старый мир, он обращается со страстным призывом к массам:

    Эй, угнетенные! Скорбные! Дети страданий!

    Голодные! Падшие! Мученики! Рабы!

    Идите сюда! Все, кто в угрюмых шахтах,

    В клетках тюремных, в когтях судьбы!

    (Пер. С.Северцева)

    Основное содержание его раннего творчества — вселенский бунт, вопли протеста, призывы к обновлению мира. Бунт этот пока что слишком абстрактен, условен. Такташ то впадает в высокопарную патетику, то прибегает к декламациям на повышенных тонах, эксплуатирует то революционные лозунги, то религиозно-мифологическую символику. Излюбленные образы раннего Такташа: кинжал, как символ очищения, справедливого мщения; одинокий скиталец — человек в пустыне жизни; соловей, как символ поэтического творчества; лес жизни, в котором так легко заблудиться, и, наконец, голубоглазая красавица, «лесная девушка», как символ мечты, далекого, почти недостижимого идеала. Образы эти, причудливо переплетаясь, всплывают в разных стихах. Поэт, только-только вступающий в жизнь, жалуется на усталость, тоску, отвращение к жизни, загаженной руками «злобных джиннов» — угнетателей, палачей, обманщиков. Люди для него — «изгнанники неба», утерявшие райские кущи и отравленные ядом лжи до мозга костей.

    В этом юношеском романтизме немало наивного, просто незрелого. В то же время здесь можно увидеть общность с бунтарством, отвлеченностью и «космизмом» первых русских пролетарских поэтов. Нет, это было не следование литературной моде. Таким было время, сам воздух переломной эпохи.

    Однако современная Такташу критика расценила его раннее творчество как «буржуазный декаданс и упадничество», а самому поэту наклеила ярлык «символиста». Хотя ничего общего у Такташа с символистами не было, поэт, кажется, и сам поверил несправедливым оценкам рапповцев. Много позднее, в 1928 году, он писал, что в своем раннем творчестве «отдал дань символизму». В качестве примера Такташ называл свою драму в стихах «Трагедия сынов земли».

    Между тем куда уместнее было бы говорить не о символизме, а о байронизме раннего Такташа. Поэт пережил в юности период безоглядного увлечения Байроном. «Во мне сидит дух пламенного Байрона», — писал об этом сам Такташ («Успокоение», 1921).

    «Трагедия сынов земли» непосредственно навеяна драматической поэмой Байрона «Каин». Тот же библейский сюжет, те же религиозно-мифологические образы, тот же мятежный богоборческий пафос. Сам дух «Трагедии» — бунтующий, ропщущий, отвергающий старый мир и его каноны — очень близок Байрону. Голос поэта полон сарказма, боли, гневной иронии. Позднее, когда поэт перекипит и переболеет «высокой болезнью» романтизма, стиль его станет более сдержанным, умудренным, естественным.

    Конечно, это не простое подражание, а творческое усвоение традиций английского поэта. Не ограничившись поэмой Байрона, татарский поэт обращается и к «Ветхому завету», и к «Корану», и к мусульманским мифам. Такташ перенес действие на иную национальную почву, спустил героев с заоблачных высей на грешную землю (это подчеркивается и самим названием — «Сыны земли»).

    Надо сказать, что тема «Такташ и Байрон» остается почти неразработанной нашим литературоведением. Важно разобраться не только в том, чему следовал татарский поэт, но и в том, от чего он отказывался, чего не мог разделить и принять у Байрона. Чувствуется в ранних произведениях Такташа и влияние романтических тенденций раннего Лермонтова, Пушкина, Сагита Рамиева.

    Не разобравшись в этих сложных литературных взаимодействиях, критики рапповского толка обвиняли Такташа в «анархизме», «индивидуализме», а то и вместе — «анархо-индивидуализме», устраивали над поэтом литературные суды. И выносили приговор, «не подлежащий обжалованию»: «отлучить от поэзии». К счастью, до середины тридцатых годов такие приговоры оставались только на бумаге.

    Конечно, позиция раннего Такташа была не безупречна. Отвергая старый мир со всеми его традициями, поэт тем самым отказывался и от всего накопленного цивилизацией предшествующего опыта. А значит, и от отца родной литературы — Тукая... И от отца в буквальном смысле, давшего ему жизнь, вскормившего и вырастившего его... А поскольку все прочитанное, усвоенное с детских лет вошло в его плоть и кровь — и от себя самого...

    «Такташ умер...»

    1923 год стал переломным в творчестве Такташа.

    В небольшом предисловии к сборнику «Трагедия сынов земли» и другие стихотворения» Такташ провозглашал отказ и от прежнего типа стихосложения, и от всего своего предшествующего творчества. «Тянущийся в творчестве пяти сотен поэтов от Бакыргани до Тукая старый татарский поэтический стиль должен быть разрушен», — возвестил он. Не ограничившись голыми декларациями, поэт тут же, в книге, предлагал и образцы нового типа стихосложения, новой ритмики, основанной не на напевности, а на народном частушечном стихе и живой разговорной интонации. Одно из стихотворений поэта так и называлось — «Такташ умер». Умер прежний бунтарь и романтик и родился поэт нового реалистического склада.

    Это одностраничное предисловие вызвало, по выражению литературоведа Р.Бикмухаметова, такую мощную «взрывную волну», которая не улеглась и по сию пору. Целые поколения поэтов, критиков, литературоведов, начиная со дня выхода книги до наших дней, считали своим долгом включиться в полемику и выразить свое отношение к платформе Такташа. Одни обвиняли его в нигилизме, отрицании национальных святынь. Другие столь же горячо и безоговорочно поддерживали поэта. Если собрать все отклики и комментарии, набралось бы несколько объемистых томов.

    Кое в чем Такташ действительно ошибался, допуская полемические перехлесты в оценке классического наследия. Но в главном он оказался прав: старый стих, просуществовавший семь столетий от Кул Гали до Тукая и Гафури, действительно «умер». Прежний стиль и язык, прежние нормы стихосложения, устаревшие поэтические каноны и догмы были отброшены поступательным развитием татарской поэзии. И решающую роль при этом сыграл гений Такташа.

    Обновление стиха у Такташа шло не просто за счет смены ритмики и других внешних параметров. Суть обновления заключалась в неведомой доселе естественности самовыражения, свободе и раскованности интонации. Такташ не просто сблизил стих с разговорной речью (этот момент эпигоны переняли легче всего!), а обогатил поэзию резко выраженным личностным началом, своими индивидуальными интонациями и речевыми оборотами. Именно это и придает его стиху особое очарование.

    Индивидуальность интонации — это своеобразный речевой распев, своя мелодика, тот ритм, который передает частоту биения авторского сердца. Этот индивидуальный рисунок стиха складывался постепенно и отчетливее всего проявился в таких стихах и поэмах, как «Проездом», «Мукамай», «Алсу», «Исповедь любви» и других.

    Каждое стихотворение Такташа — это своего рода эмоциональный всплеск. Причем абсолютно естественный, безо всякой натуги. В его поэзии покоряет моцартианская легкость слога, простота, за которой скрыта подлинная глубина. Интонация Такташа единая, но не однообразная. В его стихах звучат то легкая грусть, то неприкрытая нежность, то добрая, порою лукавая улыбка, то насмешка и ирония. Нет только равнодушия и ложного пафоса.

    Поразительна человечность его голоса! Сколько радости, света, счастья в его стихах! А ведь судьба поэта была непростой. Всю жизнь его травили в печати, выгоняли с работы, отлучали от литературы. Всю жизнь он нуждался, занимал у знакомых «трояки» и «пятерки», кое-как перебивался от получки до получки. Когда (уже в начале 80-х годов) готовилось трехтомное собрание сочинений Такташа, цензура вымарывала многие строки из его писем на том основании, что, мол, признанный крупнейшим и талантливейшим поэт, «уважаемый классик» предстает в них в слишком уж «неприглядном свете»: жалуется на нужду, на безденежье, просит взаймы, сокрушается, что его снова не печатают.

    Нападки на Такташа объясняются не просто недобросовестностью или недомыслием критиков, хотя были и черная зависть, и мелкое недоброжелательство, и подлость людская. Тоталитарное государство, добиваясь полного единомыслия и абсолютного послушания, в принципе отвергало личностное, индивидуальное начало. Только коллективное, только общее, и ничего, что выделяло бы личность среди других. Поэтому Такташ при всей своей лояльности, говоря словами Евг. Евтушенко, «объективно был мятежен, как непохожий на других». Мыслящая независимо личность не способна принять массовый террор, казарменное единообразие и оголтелый культ личности. И доживи Такташ до пика сталинских репрессий 1937 — 1939 годов, еще неизвестно, как сложилась бы его судьба...

    Такташ еще не чувствовал абсурдности многих лозунгов и требований эпохи, не предвидел грозящей стране катастрофы. Порою, поддавшись демагогическим призывам, он шел наперекор своей совести, то приветствуя «разоблачение» султангале-евщины, то одобряя раскулачивание. Но в целом, всем пафосом своего творчества, он противостоял дешевой демагогии, казенному пафосу и порабощению души. Его стихи не укладывались в деспотическое сознание, противоречили ему. Именно поэтому Такташ был и остается символом пробуждения татарской нации. Той нации, о которой когда-то Тукай горестно размышлял: умерла она или только спит?

    Музыка души

    («Исповедь любви»)

    Такташ умел воссоздавать «музыку души». Стих его эмоционально насыщен и передает самые тонкие оттенки душевного состояния. Он был подлинным композитором в поэзии. И в стихах, и особенно в поэмах он опирался на законы музыкальной гармонии, пользовался контрапунктом, рефренами, сочетанием «музыкальных тем», которые тесно переплетаются с ведущей «мелодией», широко использовал принцип симфонизма.

    Обратимся хотя бы к одному из наиболее значительных произведений зрелого Такташа — поэме «Исповедь любви» (1927). Как показывает само название — это поэма о любви. В середине и во второй половине двадцатых годов эта извечная тема приобрела особую актуальность в связи с широким распространением среди молодежи требований «свободной любви». «Свобода» толковалась как отказ от «уз брака», от материнских и отцовских обязанностей, от ответственности за свои поступки. Поэма Хади Такташа сыграла в свое время огромную роль в развенчании этих модных «теорий» и воспитании у молодежи принципов высокой нравственности.

    С тех пор прошло шесть десятилетий. Но «Исповедь любви» и сегодня волнует сердца. Молодежь заучивает ее наизусть, переписывает в заветные тетрадки. Люди же старшего поколения перечитывают ее вновь и вновь, каждый раз открывая какие-то новые, ранее ускользавшие грани. На примере любви Зубайды и Махмута поэт размышляет о непреходящих нравственных ценностях и, что самое главное, делает это с такой проникновенной художественной силой, что чувства героев обретают шекспировскую глубину и многозначность.

    «Исповедь любви» при всей ее масштабности очень лаконична. Всего 375 строк — в несколько раз меньше среднего размера современных поэм. Вступление к поэме можно рассматривать как своего рода увертюру. Здесь намечена главная философская тема поэмы — быстротечность жизни, неповторимая прелесть самой прекрасной поры — юности, которою уже вследствие ее краткости надо особенно дорожить:

    Ты, молодость,

    Ужасно тороплива,

    И жизнь тебе короткая дана.

    Под вечер расцветешь,

    А на рассвете

    Ты, как цветок, осыпаться должна.

    (Пер. Л.Мартынова)

    Эта сквозная образная мысль тесно переплетается с лирической линией — воспоминаниями о собственной юности и любви. Автор перемежает лиризм с теплым юмором, который снимает напряжение и дает разрядку воображению читателя.

    Такташ решительно отказывается от последовательного описания событий, как принято в эпических жанрах, и прибегает к крупным, широким мазкам. Он избегает детализации и оставляет простор воображению читателя. Скажем, иной поэт принялся бы подробно описывать встречи героев, зарождение в душе Зубайды первого чувства, ее сомнения, колебания и т.д. Такташ же ограничивается считанными строками. «Леса большие, зори с соловьями ее любви украсить не могли, и в честь ее на вешнем синем небе красивые созвездья не взошли. А просто на работе, на собраньях ее любовь под осень расцвела...» Автор не только опускает подробности, он не сообщает даже профессию героини, место ее работы. Речь его очень многозначна. В ней есть скрытая полемика с теми, кто привык изображать любовь на фоне прекрасной природы. Автор полемизирует и с дешевой «поэтичностью», и с шаблонами читательского восприятия, и — с самим собой. Такташ-реалист подспудно высмеивает здесь Такташа-романтика.

    Поэт приземляет любовь своей героини. Но тут же создает такой свежий и яркий поэтический образ, который говорит красноречивее всех слов о красоте этой чистой и самоотверженной любви: «Снежинок серебристые мониста...» Тема серебряных снежных хлопьев проходит через всю поэму, косвенно характеризуя героиню. Это символ чистоты, целомудрия, свежести чувств. Не просто красочное сравнение, а своего рода музыкальный лейтмотив поэмы. О том, какое значение придавал автор этому образу, можно судить хотя бы по тому, что Такташ вначале хотел назвать поэму «Зимние цветы».

    Много говорилось и о многочисленных отступлениях в поэме. Дерзкое новаторство Такташа было оценено далеко не всеми и не сразу. Многим казалось, что Такташ воспевает одинокий месяц, беспутный ветер, брошенного котенка, то есть уходит в сторону от главной цели, отвлекается от основной художественной задачи. Между тем эти отступления «работают» на главное, не снижают, а усиливают драматизм произведения. Так, одинокий месяц в поэме Такташа — не просто деталь пейзажа, а символ одиночества, который появляется всякий раз, когда Зубайду одолевают мысли о предстоящей одинокой жизни. Точнее, не просто символ, а сознательно сниженный, несколько комичный образ. Такташ опирается на традиционное образное мышление татарского народа, но переосмысливает образ по-своему, наполняя его новым содержанием. Месяц у него — старый брюзга и холостяк, который «ходит в небе и бранится», томится от скуки, безделья и одиночества.

    Такташевские отступления необычайно расширяют горизонты поэмы, наполняют ее философским дыханием, придают полифоничность звучания. Темы быстротекущей молодости, короткой, но прекрасной любви, легкомысленного ветрогонства, одиночества и сиротства, взаимно переплетаясь, составляют сложную, симфоническую по природе структуру поэмы. Не ограничиваясь отступлениями, поэт прибегает к контрапункту. И тогда одновременно звучат две различные, нередко контрастные «темы»: черная ночь и белый снег, влюбленная Зубайда и одинокий месяц, беспутный ветер и месяц — старый брюзга. Весь этот сложный полифонизм подчинен главному — поискам нравственного идеала, попытке найти меру добра в его активном противостоянии злу. Этим-то и определяется непреходящее значение поэмы для современного читателя.

    Если бросить взгляд на другие эпические произведения Такташа, мы увидим в них такое же богатое и сложное переплетение музыкальных тем, иногда звучащих настойчивыми рефренами, иногда едва намеченных. Так, в одном из ранних произведений Такташа — поэме «Лесная девушка» есть несколько параллельных тем, сквозной нитью проходящих через все произведение. Это темы густого, могучего леса, ярких луговых цветов, свободного ветра, играющего распущенными косами героини. Тема кос в поэме дополняется темой бездонных глаз. Этот образ варьируется, повторяется и выплескивается в отдельном разделе. Эти важнейшие детали характеризуют не столько внешность Амины, сколько внутренний облик свободолюбивой и естественной дочери природы.

    Такие же сквозные мотивы есть и в других произведениях Такташа. В их умелом сочетании, взаимопроникновении и симфоническом звучании и проявляется музыкальная сторона дарования Такташа.

    Мастер композиции

    (Поэма «Алсу»)

    Одним из первых в татарской поэзии Такташ в своих крупных лиро-эпических произведениях отказывается от изложения связной фабулы, последовательного сюжета. Поэтому в его поэмах нет ни традиционной завязки, ни развития действия, ни развязки в привычном смысле этого слова. Поэт строит композицию на несколько иных принципах, используя рефрены как своего рода каркас, основу структуры. Он добивается особой емкости и лаконизма благодаря тому, что его повторы всегда содержательны, многозначны и многофункциональны.

    Так, поэма «Алсу» (1929) построена как цепь отдельных эпизодов, в каждом из которых раскрываются какие-то стороны характера героини. Тем не менее поэма не рассыпается на отдельные куски, поскольку произведение как обручем скрепляет единый рефрен:

    И хороша собой,

    И обаятельна,

    И своенравна,

    Хотя порой

    Покладистою может показаться.

    (Подстр. перевод)

    Повторяясь с небольшими вариациями четырежды, рефрен этот служит своего рода кристаллической решеткой, организующей и компонующей содержание. При этом, в отличие, скажем, от поэмы «Исповедь любви», эмоциональный накал этих строк существенно не меняется — каждый раз в них звучит авторское восхищение, любование своей героиней. Но смысловой оттенок рефрена становится несколько иным.

    Например, в начальном эпизоде речь идет о юном, веселом озорстве Алсу. Она то и дело сталкивает в сугроб подругу Газзу, весело хохочет над ее неловкостью и добродушной воркотней. Жизненные силы так и кипят в ней, переполняют, ищут выхода. Рефрен подчеркивает именно эту сторону характера Алсу: «По холодным снегам Алсу идет, сама хохочет, и хороша собой, и обаятельна...»

    В следующем эпизоде автор выделяет внешнюю и внутреннюю красоту Алсу — красоту молодости, юного неотразимого обаяния. Он не описывает подробно внешность героини, ограничившись всего одной запоминающейся деталью — прядью смолисто-черных волос, подернутых серебристым инеем. Однако перед нами встает целостный портрет Алсу благодаря восприятию ее подруги Газзы, вместе с которой мы любуемся девушкой. Поэтому и рефрен в конце этого отрывка звучит как гимн красоте героини.

    В следующем эпизоде эмоциональный накал поэмы достигает кульминации. Автор подводит нас к мысли, что напор жизненных сил и юного озорства вызван переполняющим героиню ощущением счастья. Счастья открытых путей, заманчивого и светлого будущего. Алсу счастлива и в своей личной жизни (это мы видим по ее озорному, брызжущему искренним чувством письму к мужу) и, что самое главное, чувствует себя полноправным членом общества. Тот же рефрен, повторяясь слово в слово, воспринимается как признание счастья Алсу.

    Наконец, в последней сцене мы видим Алсу на лекции. Она опоздала на занятия, слушает вполуха, вместо записи лекций рисует на полях кривой нос профессора. Но мы понимаем: ей нет необходимости корпеть над учебниками, так как она очень способна — позже всех начинает готовиться к зачетам, лучше и быстрее всех сдает их. Вот эти незаурядные способности, пытливый и ясный ум подчеркиваются и рефреном.

    Хотя каждый раз в рефрене возникают разные стороны облика Алсу, вместе с тем сохраняется единство ее характера — противоречивое, диалектически-подвижное. Рефрен выступает тем композиционно-образным стержнем, который объединяет эти разноречивые черты, стягивает их в единый узел, все время возвращая наше воображение к главному.

    Мастерство психологической характеристики Такташа достигло в этой поэме, на мой взгляд, наивысшей точки. Автор все время говорит о маленьких слабостях своей героини, ее, казалось бы, не очень привлекательных качествах. Алсу подтрунивает над подругой, иной раз выводя ее из себя, мешает ей заниматься, обзывает мужа «чукынган» («проклятый»), опаздывает на занятия, не испытывая при этом ни малейшего смущения или неловкости. И все же, несмотря на все эти отрицательные черты, перед нами встает в высшей степени положительный образ. Дело в том, что эти маленькие недостатки служат прямым продолжением ее достоинств — жизнелюбия, оптимизма, уверенности в себе и в своем будущем.

    Х.Усманов проводит параллель между рефренами Такташа и повторами татарских народных сказок. Как известно, в сказках цепь эпизодов (в первый раз пошел герой на борьбу с чудовищем или в неведомую страну, во второй раз, в третий) соединяется воедино такими же рефренами, подчеркивающими, с одной стороны, единство героя, а с другой — различие его поступков. Не отрицая этой стороны, хочу добавить, что в то же время в повторах Такташа есть многое от музыкальных рефренов. Повторяющаяся строфа служит лейтмотивом, задающим тон всему произведению. Она создает ведущую мелодию, которая находит отражение и отзвук во многих строфах и строчках.

    По воспоминаниям современников, во время работы над поэмой «Алсу» Такташ держал на рабочем столе поэму «Моцарт и Сальери». Вчитываясь в текст, он хотел постигнуть тайны пушкинской гармонии, «секреты» построения композиции.

    * * *

    Каково место Такташа в татарской поэзии 20-х годов? Да с ним просто некого поставить рядом! Звезда Тукая уже отгорела, а созвездие Джалиля — Туфана — Хакима еще не разгорелось.

    Ныне, когда прошлое вновь оживает во всей целостности, полноте и противоречивости, поэзия Такташа опять становится актуальной. Многое в его творчестве, связанное со злобой дня, осталось в минувшем. Но одно ценное качество, присущее поэзии Такташа, обеспечило ей долгую жизнь — это высокая духовность. Я понимаю под этим не знания, не ум, не интеллект, а прежде всего культуру чувств, развитость души, обостренное чувство совести. Это начало можно скорее почувствовать, чем понять и передать словами. Но именно высокая духовность составляет, на мой взгляд, немеркнущее свойство поэзии Такташа, обеспечивающее ее притягательность и широчайшую популярность среди новых поколений татарских читателей.



  • Купить эту книгу
  • Произведения Хади Такташа




  • ← назад   ↑ наверх