• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Рафаэль Мустафин

    СИЛУЭТЫ: Литературные портреты писателей Татарстана

    Страницы героической жизни (Муса Джалиль)

    В мае 1945 года одно из подразделений советских войск, штурмовавших Берлин, ворвалось во двор фашистской тюрьмы Моабит. Там уже никого не было — ни охраны, ни заключенных. Ветер носил по пустому двору обрывки бумаг и мусора. Один из бойцов обратил внимание на листок бумаги со знакомыми русскими буквами. Он поднял его, разгладил (это оказалась страничка, вырванная из какой-то немецкой книги) и прочитал следующие строки:
    «Я, известный татарский писатель Муса Джалиль, заключен в Моабитскую тюрьму как пленный, которому предъявлены политические обвинения, и, наверное, буду скоро расстрелян. Если кому-нибудь из русских попадет эта запись, пусть передадут привет от меня моим товарищам — писателям в Москве».
    Дальше шло перечисление фамилий писателей, которым поэт посылал свой последний привет, и адрес семьи.
    Так пришла на родину первая весточка о подвиге татарского поэта-патриота.
    Вскоре после окончания войны кружным путем, через Францию и Бельгию, вернулись и песни поэта — два маленьких самодельных блокнота, содержащие около ста стихотворений. Эти стихи получили сегодня мировую известность.
    2 февраля 1956 года за исключительную стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, старшему политруку Мусе Джалилю посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. А в 1957 году за цикл стихотворений «Моабитская тетрадь» он — первый среди поэтов — удостоен Ленинской премии.
    «Мир и мировая литература знают много поэтов, обессмертивших свои имена неувядаемой славой, — писал азербайджанский поэт Самед Вургун, — но таких, как поэт-герой Муса Джалиль, увековечивший свое имя и бессмертными творениями и смертью, которая сама является героическим подвигом, не так уж много. Вот они: великий Байрон, славный народный поэт Венгрии Петефи, герой Юлиус Фучик и, наконец, Муса Джалиль».


    Все начинается с детства

    В просторах оренбургских степей затерялась небольшая татарская деревня Мустафино. Зимой ее чуть не до крыш заносит сугробами. Летом немилосердно палит солнце, а по большаку, который проходит возле деревни, вздымая шлейф пыли, одна за другой проносятся машины с хлебом.
    В самом центре, на возвышенности, открытой солнцу и упругому степному ветру, — бюст Джалиля. У подножия бюста — живые цветы. Невдалеке, у спуска к речке, — аккуратно побеленный домик под шиферной крышей. Когда-то на этом месте стоял другой дом, в котором 15 февраля 1906 года родился Муса Джалиль.
    Муса был шестым ребенком в семье крестьянина, а позднее владельца маленькой бакалейной лавки Мустафы Залилова[1]. Как и все крестьянские дети, он бегал босиком по росистой траве, пас гусей, ходил в ночное, купался в мелководной и извилистой речушке Неть, протекавшей неподалеку от деревни. Слушал протяжные татарские песни, которые пела его мать Рахима и очень любил сказки бабушки Гильми. Это были страшные сказки про дива, сосущего кровь у людей, про его подземное царство с семью запорами и храброго батыра, побеждающего злые силы.

    [1] Татарский звук «ж,» может передаваться на русский язык как «з», «дж». Поэтому фамилия Җәлилов пишется по-русски и как Залилов, и как Джалилов

    Много лет спустя, в Моабитской тюрьме, Муса вспомнит об этих сказках:

    Эх, сказки моей бабушки,
    Тягаться с правдой не вам!
    Чтоб рассказать о страшном,
    К каким обращусь словам?
    ...Железные двери, как в сказке,
    В железе дыра, и в нее
    Смотрит див ежедневно —
    Добро проверяет свое.

    (Пер. И.Френкеля)

    Но даже у самых страшных сказок был счастливый конец. Тюремная же действительность оказалась куда мрачнее, беспощаднее...
    Рано проснулась у будущего поэта тяга к знаниям. Мусе не было еще и шести лет, когда он стал проситься в школу. Едва старший брат Ибрагим примется укладывать книжки в холщовую сумку, как Муса начинает: «И я хочу учиться, и я пойду в школу». Раз отругал его отец, Мустафа-абзы, другой, хотел уже взяться за ремень, но тут вмешалась мать, Рахима апа[1].
    — Оставь, отец, — сказала она. — Ребенок не озоровать, а учиться просится. Может быть, светлой головой одарил Аллах... Кто знает, может, и на писаря выучится...
    Поворчал Мустафа-абзы, но все же взял Мусу за руку и отправился в школу.
    Отозвав в сторонку молодого учителя Габдуллу Усманова, он сказал:
    — Послушай, хальфа-эфенди[2], мальчонка вот учиться просится, просто спасенья никакого нет... Может, всыпать ему как следует, чтоб умнее стал?
    Учитель взглянул на маленького Мусу и махнул рукой:
    — Пусть пока ходит. Надоест — сам бросит.
    Вопреки ожиданиям учителя, Муса не бросил школу. В те годы все четыре класса сельского мектебе занимались в одной комнате. Впереди сидели ученики первого класса. Во втором ряду — второклассники, затем третий и четвертый классы (учеников в те годы было не так уж много). Учитель обычно давал задания одному классу, потом другому, одновременно занимаясь со всеми четырьмя классами.
    Прошло примерно полтора-два месяца, и учитель стал замечать, что Мусе скучно с одноклассниками. Он быстро научился читать, писать и считать, то и дело поднимал руку, когда Габдулла-эфенди задавал вопросы второму ряду.
    Учитель решил пересадить Мусу на второй ряд, к второклассникам. Вскоре, однако, Муса догнал и второклассников и уже тянул руку, когда давали задания ученикам третьего класса.
    Учителю не оставалось ничего другого, как пересадить мальчика на третий, а затем и на четвертый ряд.
    Вскоре Мустафа-абзы разорился. Спасаясь от нужды, семья Залиловых переехала в Оренбург.


    [1] Абзы, апа — уважительное обращение к старшим у татар. Ударение здесь и далее в татарских словах на последнем слоге.
    [2] Хальфа-эфенди — господин учитель (тат.)


    В Оренбурге Залиловы жили в сырой и мрачной подвальной комнате во дворе медресе Хусаиния. Здесь было тесно и неуютно. Низкий потолок, стены в подтеках, два крошечных окошка под самым потолком, в которые никогда не заглядывало солнце. А в семье Залиловых в то время было семеро детей.
    Мустафа-абзы всю жизнь мечтал о счастье, и всю жизнь его преследовали неудачи. В городе он перепробовал множество занятий — был и дворником при медресе Хусаиния (здесь и дали им эту комнату), и старьевщиком, и пекарем, и приказчиком. Нередко месяцами сидел без работы, а семья — без куска хлеба. И все же Мустафа-абзы сделал все, чтобы дать детям образование. Их удалось устроить в медресе Хусаиния.
    С первых дней учебы в медресе Муса полюбил учителя рисования и его предмет. Так как денег на покупку альбома и красок не было, Муса рисовал чем угодно и на чем попало — углем на стене соседнего дома, мелом на каменных плитах тротуара, палочкой на песке.
    В конце учебного года ему подарили за прилежание и успехи в учебе альбом для рисования и набор акварельных красок. Муса взял их с собой в деревню, когда детей отправили на каникулы. Он рисовал пейзажи и жанровые сценки, портреты односельчан. Сестренка Мусы Зайнаб приходила в восхищение от этих рисунков — брат казался ей настоящим художником. Рисунки выставляли в медресе, а некоторые отобрали даже на городскую выставку самодеятельных художников. Жаль, что альбом не дошел до нас. Хотя Джалиль впоследствии забросил рисование, это увлечение не прошло бесследно. Оно помогло будущему поэту развить наблюдательность, чувство цвета.
    Немного позднее Муса увлекся музыкой. У одного из его приятелей оказалась мандолина, и Муса целыми днями тренькал на ней, пока не выучился вполне прилично исполнять татарские народные песни.
    Но, пожалуй, самым сильным и постоянным увлечением Мусы было чтение. Неподалеку от медресе, в Соляном переулке, находилась библиотека «Белем» («Знание»). Сюда, на тихую улочку со старой булыжной мостовой и тротуаром из стершихся каменных плит, Мусу тянуло, словно осу на мед. Библиотека размещалась в небольшом двухэтажном здании. Тут тесно стояли полки с книгами, пахло бумажной пылью, столярным клеем и свежевымытыми деревянными полами. Муса пропадал здесь вечера напролет, поскольку денег на керосин не было и семья рано укладывалась спать.
    Впечатлительный, живо реагирующий на события жизни, не по годам начитанный, Муса рано начал писать стихи. Двоюродная сестра и подруга его детских игр Марьям Сайфетдинова рассказывает, что примерно в 1915 году Муса под большим секретом признался ей, что мечтает стать поэтом, как Тукай. Марьям удивленно глядела на него, не зная, верить или нет. Муса вытащил из-за пазухи лист тетрадной бумаги, исписанный красивым четким почерком и, взяв честное слово, что она никому не скажет, прочитал два стихотворения. В одном из них описывалась природа родной деревни. Другое было посвящено весеннему солнышку. Это и были первые поэтические опыты девятилетнего Мусы.


    Счастье

    В августе 1919 года в Оренбурге начала выходить татарская газета «Кызыл юлдуз» («Красная звезда») — орган политотдела Туркестанского фронта. В редакцию этой газеты Муса и направился вместе со своим дружком Идиятом.
    По шатким дощатым ступенькам спустились в подвал и оказались в темноватой комнате, тесно заставленной столами, шкафами для бумаг, горами подшивок, рулонами желтой оберточной бумаги. Низко склонившись над столами, сидели люди в военной форме. Никто не обратил внимания на вошедших. В соседней комнате грохотала печатная машина «американка». Через раскрытую дверь было видно, как два обнаженных по пояс красноармейца, обливаясь потом, крутят рукоятку. Гости неловко переминались с ноги на ногу, не зная, к кому обратиться.
    Наконец их заметили. Молодой военный в очках, с шапкой густых черных волос оторвался от бумаг и устало потер пальцами виски:
    — Что пришли, ребята?
    Муса вынул из-за пазухи листки со стихами — «Счастье», «Ушли» и «Красной Армии». Военный без особого интереса взял их, быстро перелистал, вдруг задержался на одном, внимательно посмотрел на мальчишек и принялся читать сначала.
    — Кто это написал?
    — Это он. — Идият подтолкнул Мусу вперед, как бы спеша доказать свою непричастность.
    — Товарищи, идите все сюда! — крикнул военный в раскрытую дверь. — Послушайте, что нам принесли.
    Грохот прекратился. Из соседней комнаты, на ходу закручивая цигарку, вышли полуголые красноармейцы, наборщики в кожаных фартуках. Все с любопытством уставились на мальчишек. Военный вручил листки Мусе:
    — Читай сам.
    Муса начал читать, не заглядывая в текст, весь красный от смущения, не зная, куда девать руки:

    Если б саблю я взял, если б ринулся с ней,
    Красный фронт защищая, сметать богачей.
    Если б место нашлось мне в шеренге друзей,
    Если б саблей лихой я рубил палачей...

    (Пер. В.Ганиева)

    — Кто читает? Автора-то от земли не видать, — шутливо заметил кто-то.
    Военный в очках поставил Мусу на стул и одобрительно кивнул: читай, мол, дальше.

    Если б грудь обожгло мне
    горячим свинцом,
    Если пуля засела бы
    в сердце моем,
    Если б смерть,
    Не давая подняться с земли,
    Придавила меня кулаком, —
    Я бы счастьем считал эту гибель в бою,
    Славу смерти геройской я в песне пою.
    Друг-рабочий, винтовку возьми — ив поход!
    Жизнь отдай, если надо, за волю свою.

    (Пер. В.Ганиева).

    Раздались аплодисменты. Затем посыпались вопросы: «Как зовут? Где учишься? Чей сын? Откуда родом?» Смущенный Муса не знал, что сказать, кому отвечать. Его начали хвалить.
    Через день вышел очередной номер газеты «Кызыл юлдуз» со стихотворением «Счастье». Оно было подписано «Кечкенә Джалиль» — «Маленький Джалиль».
    Это — первое опубликованное стихотворение Джалиля.
    В той же газете напечатали еще восемь-девять стихов Джалиля.
    Осенью из деревни пришла скорбная весть — умер отец.
    Получив письмо, Ибрагим разыскал брата. Муса собирался на литературный вечер в бывшем помещении кинотеатра «Фурор». Он был весел, оживлен, показывал брату номера газеты «Кызыл юлдуз» со своими стихами. У Ибрагима язык не повернулся сообщить ему тяжелую весть. Они вдвоем пошли на вечер.
    Вначале, как обычно, был доклад о текущем моменте. Затем на сцену вышел чернобровый кудрявый человек в военной гимнастерке.
    — Камиль Мутыги, — шепнул Муса брату. Он всех тут
    знал, и все с ним уважительно здоровались.
    Мутыги, откинув назад крупную красивую голову, нараспев принялся читать:

    Вперед, товарищи, вперед,
    Заря горит, заря зовет...


    Ибрагиму стихи показались высокопарными, но зал встречал их дружными аплодисментами. Затем кто-то пел, кто-то плясал под баян башкирский танец. Ибрагим плохо воспринимал происходящее на сцене, все раздумывал о том, как сообщить печальную новость брату.
    Когда вечер кончился, уже по дороге домой Ибрагим сказал Мусе о смерти отца. Тот потемнел лицом, долго шел молча, опустив голову. В глазах его стояли слезы. Чуть не всю ночь бродили они по пустынным, насквозь продутым осенним ветром улицам. Муса вспоминал, как при прощании он обнял отца и с удивлением отметил про себя, какой он стал сухой и легкий. Совсем как отощавшая птица. Отец, видимо, чувствовал, что больше не увидит сына, даже прослезился при прощании, чего с ним никогда прежде не случалось.
    Братья советовались, как им быть дальше. Они, конечно, не могли бросить мать в деревне одну, с четырьмя малолетними детьми на руках. Решили возвращаться в Мустафино. Семнадцатилетний Ибрагим уже имел свидетельство об окончании педагогических курсов и мог работать учителем. Кому-то нужно было вести и хозяйство. Мечты о продолжении образования пришлось пока оставить.


    С отрядом

    Время тогда было неспокойное. Вокруг бродили белые банды, вспыхивали кулацкие мятежи. Однажды в Мустафино пришло сообщение, что на село идет отряд белых. По тревоге подняли всех коммунистов и активистов села. Вооружившись кто чем мог, отряд двинулся навстречу белым. Стал проситься с отрядом и Муса, но старший брат Ибрагим даже слушать его не стал:
    — Мал еще! Сиди дома!
    Тогда Муса с двумя самыми надежными товарищами решил догнать отряд. Один из друзей Мусы, Гали Маннапов, рассказывает:
    «В поход мы двинулись с оружием. На троих у нас была проржавленная берданка, в дуле которой устроили уютное гнездышко пауки. К тому же пороху все равно не было. Но Муса настоял взять берданку «для устрашения». Шли долго. Муса никому не уступал тяжелое старинное ружье, нес его на плече. Когда натер мозоли, волочил по пыли за дуло. Километрах в пятнадцати от села услышали выстрелы и увидели всадников. Залегли в кустах лозняка. Сердца у всех бились, как пойманные птички. Муса отправился в разведку. Стрельба усилилась, и мы с товарищем кинулись наутек. Остаток дня и ночь отсиживались в густом тальнике, а на другой день, не чуя под собой ног, прибежали в родное село».
    А Муса, как выяснилось впоследствии, разыскал отряд и присоединился к нему. Подтаскивал патроны, помогал раненым, выполнял поручения.
    Двадцать первый год — мрачная веха в истории Оренбуржья. В этом году на край обрушилась такая засуха, какая бывает раз в столетие.
    Снега зимой почти не было. Весна пришла ранняя, жаркая и без капли дождя. Сеяли в сухую землю, так что за бороной вздымались тучи пыли. Каждый день старики в мечети молили Аллаха о ниспослании дождя. В окружающих русских селах устраивались крестные ходы. Но дождя не было все лето. Лишь кое-где в низинах взошли чахлые всходы, но и они вскоре повяли под жгучими лучами. Иссохшая земля змеилась широкими трещинами. В них проваливалась нога, обутая в лапоть. Люди питались кореньями, толченой дубовой корой. Начались желудочно-кишечные заболевания, безжалостно косившие детей. Вспыхнула эпидемия тифа.
    В некоторых селах смертность от голода достигала восьмидесяти-девяноста процентов.
    Голод пришел и в семью Залиловых. Прожить всемером на скромный паек Ибрагима было невозможно. Заболели и вскоре умерли от кровавого поноса младшие братья — Закир и Заки. Плакали голодные сестренки — Зайнаб и Хадича. Мусе оставался единственный выход — уйти в Оренбург. По крайней мере, одним ртом в семье будет меньше. Муса вскинул на плечи котомку, взял с собой пару запасных лаптей и зашагал в сторону города. Дороги были забиты голодающими. Худые, с серыми опухшими лицами, они понуро брели вдоль обочин — все в одну сторону, в город. Там и тут валялись неубранные трупы. Над ними кружило воронье.
    В Оренбурге не удалось найти никого из прежних знакомых. Родственники тоже разъехались кто куда. Медресе Хусаиния, превращенное в Татарский институт народного образования (ТИНО), закрылось. Муса попросил разрешения переночевать на полу в коридоре, но хмурый сторож прогнал его от дверей: «Много вас тут...»
    Муса влился в толпу голодной беспризорной детворы, наводнившей в то страшное лето улицы города. Из-за селедочной головы или арбузной корки на городских помойках вспыхивали жестокие драки. В первую же ночь, проведенную на городском рынке, у Мусы украли котомку и все документы, в том числе и комсомольский билет. Жулики содрали шапку с головы, отняли пусть не новый, но вполне приличный казакин, а самого Мусу избили.
    Муса пробовал ловить рыбу в обмелевшем Урале, искал хоть какую-нибудь работу, обращался в различные учреждения, но отовсюду его гнали. Он опух от голода, с трудом волочил ноги.
    Однажды, когда проходил мимо подвала заброшенного дома, его остановил низкорослый, плечистый атаман шайки беспризорников. В руках он держал несколько печеных картофелин. Поманил пальцем:
    — Иди сюда. Иди, иди, татарчонок, не бойся.
    Муса нерешительно подошел, глядя на смачно жующего атамана. Его окружили одетые в рванье подростки. Атаман протянул картофелину Мусе. Тот с жадностью, почти не разжевывая, проглотил ее. Беспризорники расхохотались.
    Атаман расспросил, как его зовут, кто он и откуда. Потом сказал:
    — Ты, парень, не ходи один. Пропадешь. Бери с нас пример. Мы всегда сытые. Ты нам подходишь: маленький и глаза честные, тебя не заподозрят. А что не умеешь воровать научим.
    Отступать было некуда, отказа Мусе бы не простили. Так он оказался в воровской шайке.
    Спали под большими котлами с расплавленным варом, хранившим тепло до утра. Еду добывали у торговок на базаре. Шныряли по вагонам, «промышляли» на станции. Иногда случались кровавые стычки с другими шайками, когда в ход пускались самодельные ножи. Неизвестно, как бы сложилась судьба Мусы, но его спас случай.
    Как-то на базаре Муса крутился возле толстой бабы, торговавшей беляшами с кониной. Тут-то его и увидел бывший преподаватель медресе Хусаиния Нургали Надеев[1]. Маленький, грязный оборвыш с блестящими белками глаз на черном от копоти лице показался ему знакомым.
    Надеев положил руку на плечо мальчишки.
    — Муса, ты ли это?
    Муса вздрогнул, хотел бежать, но, узнав любимого учителя, виновато потупился.
    — Что ты здесь делаешь? — продолжал допытываться На
    деев. И, не дождавшись ответа, предложил: — Идем со мной.

    [1] Надеев Нургали Сибгатуллович (1882 — 1940) — до Октябрьской революции работал преподавателем медресе Хусаиния, затем директором ТИНО, заведующим мусульманским отделом Оренбургского гороно. Автор целого ряда татарских учебников, программ и педагогических трудов.

    Пропадешь тут. Ни просить милостыню, ни воровать ты не умеешь.
    Он привез Мусу домой, отмыл, накормил и с помощью работников редакции «Кызыл юлдуз» устроил его курсантом в Оренбургскую военно-политическую школу.


    Инструктор укома

    В 1925 году Мусу направляют в Орск инструктором уездного комитета комсомола. Он много ездит по отдаленным казахским и татарским аулам, выступает с лекциями и докладами, создает комсомольские ячейки.
    Как-то Муса приехал в дальний казахский аул. Пытался собрать молодежь, но все были на пастбищах. Возвращались поздно, а на рассвете снова уходили пасти скот. Отступать Мусе не хотелось, и он прибегнул к помощи своей неизменной подруги — мандолины. Выйдя вечером к юрте, где собирались аксакалы, Муса стал наигрывать казахские, татарские и башкирские мелодии. На другой день концерт повторился: народу собралось побольше. Слух о юном «акыне» дошел до отдаленных пастбищ, и стала собираться молодежь. А Мусе только этого и надо. Собрал актив, провел беседу. Так возникла еще одна комсомольская ячейка.
    Подавляющая часть казахской молодежи была неграмотной и находилась под сильным влиянием аксакалов. Сколько раз Муса убеждался: есть молодые любознательные ребята, которые не прочь бы вступить в комсомол, но идти наперекор мнению старших не решаются. Тогда он стал применять более гибкую тактику: покупал в нэпманских магазинах лучший зеленый чай и, приехав в аул, приглашал на чашку чая самых авторитетных, самых уважаемых аксакалов. Старики, польщенные вниманием, охотно говорили с гостем о своих нуждах и бедах. Муса знакомил их с новыми мероприятиями Советской власти, рассказывал о Ленине, объяснял национальную политику партии. В результате таких задушевных бесед ему чаще всего удавалось склонить аксакалов на свою сторону, и они не только не препятствовали созданию комсомольских ячеек, а, наоборот, помогали.
    Когда слух о подобных чаепитиях дошел до укома, Мусу хотели «пропесочить» за «недозволенные методы работы». Но Джалиль сумел убедить товарищей, что это делается исключительно в интересах дела.
    С наступлением зимы работать стало труднее. Сколько раз в трескучие морозы Муса один, налегке, уходил из города. Вокруг белая безмолвная степь, а до нужного аула шагать тридцать-сорок километров. Хорошо, если попадется попутная подвода, а нет — топай без передышки, только следи, чтоб не нарваться на волчью стаю.
    Однажды в феврале (это самый вьюжный месяц в этих местах) комсомольцы и молодежь Четвертого аула пригласили Мусу выступить с лекцией о текущем моменте. Джалиль пообещал, назначил день. На этот раз ему повезло — в Союзе работников земли и леса удалось получить подводу.
    Но не успели отъехать и с десяток верст, как со стороны Каспия налетел ветер. Закружилась поземка, повалил мелкий колючий снег. Дали затянула молочная пелена: в нескольких шагах ничего не было видно. В снежной круговерти сбились с дороги. Лошадь провалилась по самое брюхо, от нее валил пар. Наконец после долгих блужданий выбрались на твердую дорогу. Муса хотел ехать дальше, а возница заупрямился: неохота, мол, замерзать в степи.
    Муса долго его уговаривал, объяснял, что его ждут, — ничего не помогало. Тогда, плюнув с досады, Муса соскочил с саней и пошел вперед один.
    — Эй, парень! — кричал ему вслед перепуганный возница. — Пропадешь ведь! Ты не здешний, не знаешь наших буранов...
    Муса втайне надеялся, что у возчика хватит совести не бросить его в степи одного. Но тот, постояв немного, повернул лошадь и уехал обратно.
    Когда укомовцы узнали, что Муса ушел один, встревожились не на шутку. Незадолго до этого в такой же буран сбилась с дороги и замерзла в степи группа орских комсомольцев, ехавших в город на учебу. По уезду поползли слухи, что это бог их покарал. За отступничество от веры...
    Целую неделю бушевал буран. Как только он стих, по направлению к Четвертому аулу поскакал всадник — Яков Сиво-железов. Вернулся он на другой день. Увидев высыпавших на крыльцо укомовцев, еще издали замахал рукой: все, мол, в порядке, жив Муса, не волнуйтесь. Вот как рассказывает об этом сам Сивожелезов (в записи Вл. Альтова):
    «Приехал в аулсовет, спрашиваю: «Залилов у вас?» — «Нет», — говорят. Сердце сразу заныло. Думаю: все, потеряли Мусу. «А неделю назад не приезжал?» — «Как не приезжал, обязательно приезжал, в Третий аул от нас пошел». Ну, тут же отлегло. Добрался до Третьего аула. «У нас, — говорят, — Залилов, у Арстамбаева чай кушает». Прихожу туда, гляжу — полная землянка молодежи и пожилых казахов, за чаем сидят, вокруг самовара. И Муса что-то так горячо им говорит. Щеки черные, обмороженные, блестят — жиром каким-то намазаны. Увидел меня, обрадовался, кинулся ко мне: «Привет, Яшка, как ты сюда попал?» — «Тебя, чудака, — говорю, — ищу». Удивился даже: «А зачем меня искать?» Ну, меня тут же, понятное дело, тоже к чаю».
    За чаем Муса рассказал Сивожелезову о своих приключениях в тот метельный день.
    «Шел, шел Муса, струхнул уже не на шутку. Вдруг сзади себя огонек увидел. Остановился и думает: «А может, это волки, а у меня ни спичек, ни оружия». Но вскорости собачий лай услышал. Оказывается, обошел он поселок стороной, еще бы немного — и ушел в степь. Обогрели его, накормили, уложили спать на печь, а утром в аул отвели. Ну, там чай, бишбармак. Отошел».
    Когда Джалиля упрекали за то, что он зря рискует жизнью, Муса отвечал, что без риска было бы неинтересно жить.
    В 1927 году Джалиля выбирают членом татаро-башкирской секции ЦК ВЛКСМ. Он переезжает в Москву. Вскоре Центральный Комитет комсомола назначает Мусу ответственным редактором татарского детского журнала «Кечкенә иптәшләр» («Маленькие товарищи»).
    Писателей, пишущих для детей, было мало, материала постоянно не хватало. Муса пишет стихи, баллады и поэмы для детей, привлекает к работе в журнале известных писателей, художников, композиторов, создает широкую сеть юных корреспондентов.
    Одновременно он учится в Московском университете на литературном факультете, руководит литературно-творческим кружком, выступает с лекциями и докладами перед рабочими.
    Во второй половине 30-х годов Джалиля пригласили руководить литературной частью Татарской оперной студии при Московской консерватории.
    Оперный театр создавался почти на пустом месте. Не было ни оперных певцов, ни опытных либреттистов, ни многолетних традиций. Джалиль привлекает к работе лучшие литературные силы Татарии. Он ведет обширную переписку с татарскими поэтами и драматургами, присутствует на репетициях, работает с артистами.
    Не ограничиваясь организационной работой, Джалиль активно включается в новую для него область творчества. Он переводит на татарский десятки песен, романсов, оперные либретто. Пишет и оригинальные оперные либретто. Опера Н.Жиганова «Алтынчеч» на либретто Джалиля вошла в Золотой фонд советского искусства.
    Летом 1939 года в Казани открылся оперный театр, выросший на основе студии. Вместе со студией Джалиль переезжает в Казань и продолжает работу в театре в качестве заведующего литературной частью.
    В эти годы достигает расцвета и творчество поэта. Джалиль пробует свои силы в разных жанрах — пишет пьесы, эпические поэмы, песни, критические статьи. Но, пожалуй, полнее всего его талант раскрылся в лирических стихотворениях. К середине тридцатых годов Джалиль окончательно сформировался как поэт-лирик. Его стихи привлекают чистотой и задушевностью.
    Джалиль переводит на татарский Пушкина, Некрасова, Шевченко, учится у них поэтическому мастерству. Все это способствует творческому возмужанию поэта.
    Заметным событием в татарской литературе стала его поэма «Письмоносец», опубликованная в 1939 году. Широко используя образы и приемы народного творчества, поэт рассказывает о современниках — людях колхозного села. В драматической поэме «Алтынчеч» (которая легла в основу либретто одноименной оперы) обращается к далекому прошлому своего народа. В ней тесно переплетаются история и легенда, фантастическое и реальное.
    Уже до войны Джалиль выдвинулся в число ведущих татарских поэтов. Его стихи включали в школьные хрестоматии. Критик С.Гамалов, рецензируя вышедшую в Москве в переводе на русский книгу стихов Джалиля, назвал ее ярким примером идейно-художественного роста татарской поэзии и выразил уверенность, что «маленькая книжка стихов Мусы Джалиля доставит большую радость советскому читателю подлинной поэтичностью, сочетающей в себе железную волю с мягкой лиричностью, великий гнев с нежной любовью».
    Именно эти черты таланта Джалиля и развернулись позднее в полную меру в его моабитских стихотворениях.
    Каким был Джалиль?
    С этим вопросом я обратился к современникам и друзьям Джалиля, с кем он работал и жил бок о бок. Вот ответы некоторых из них.

    Гумер Баширов, прозаик, лауреат Государственной премии:
    — Это был удивительно энергичный, поразительно работоспособный человек. Я имею в виду даже не его творчество — это, разумеется, само собой, — а его деловую хватку.
    В 1939 — 1941 годах я работал в журнале «Совет әдәбияты» и в издательстве, был членом правления Союза писателей, а Муса — ответственным секретарем, и общался с Мусой практически ежедневно.
    Сидишь, бывало, правишь, пользуясь утренней тишиной и безлюдьем, какой-нибудь материал. Вдруг в коридоре раздается веселый, энергичный голос Джалиля. Вокруг него постоянно роились люди, звучали шутки, смех. Ага, думаешь, пришел. Надо будет зайти, обговорить свой вопрос.
    Если не зайдешь сразу, провозишься с рукописью или еще что-то задержит, глядь — его уже нет. Ушел либо в Управление культуры, либо в обком партии, либо еще куда-нибудь. Раздосадованный, возвращаешься к себе. Только принимаешься за работу — снова слышишь в коридоре голос Джалиля, опять вокруг него люди, и всем от него что-то надо. Тут уже не зеваешь. Не обращая внимания на посетителей, входишь в кабинет, как было принято в те годы, без доклада.
    Муса мог разговаривать сразу с несколькими посетителями, причем у каждого складывалось впечатление, что все внимание отдано ему. Не любил откладывать дело в долгий ящик. В его лексиконе не было слов «посмотрим», «обмозгуем», «обсудим». Сразу вникал в суть и брался за трубку. Перекинется с кем-то парой шутливых фраз, нацарапает что-то на бумаге, глядь — вопрос твой уже решен. И не только твой...
    Вернувшись к себе, вспоминаешь, что забыл поблагодарить Мусу. Звонишь по телефону, а его уже нет: снова убежал по делам. Поразительно энергичный человек! Может быть, потому, что сам я делаю все не спеша, пока не кончу одно, не могу взяться за другое, мне эта черта особенно бросалась в глаза.

    Афзал Шамов, прозаик:
    — Какая черта Джалиля больше всего поражала меня? Кристальная честность. Времена тогда были трудные, всего не хватало. Союзу писателей приходилось заниматься и такими не свойственными ему делами, как распределение продуктов, одежды, тканей. Муса прежде всего старался обеспечить тех, кто больше нуждается. Мы даже помыслить не смели, чтобы предложить ему что-нибудь такое, чего не хватало на всех, — смертельно обидится, посмотрит на тебя с сожалением и укором. Терпеть не мог людей нечестных, морально нечистоплотных.
    Вот лишь один пример. Муса в конце тридцатых годов работал сразу в двух местах — руководителем Союза писателей и завлитом оперного театра. Не успевал, конечно. Особенно тяготили его отчеты, протоколы, сметы — мало ли у нас бумажной волокиты! Я тогда был членом правления и заместителем Джалиля. Нередко оставался вместо него, когда он уезжал или просто уходил из Союза по делам. Хотя я и не состоял в штате, но приходилось вести дела, оформлять бумаги, вести протоколы. И Муса отдавал мне половину своей зарплаты. А когда уезжал надолго — всю зарплату полностью. Я отказывался, ибо знал, что Муса и сам постоянно нуждается в деньгах. Но он был непреклонен. Казалось бы, мелочь, обыкновенная порядочность. Но я работал со многими начальниками. Приходилось и помогать, и оставаться вместо них на пять-шесть месяцев. Но никому из них почему-то не приходило в голову делиться своей зарплатой.

    Ахмед Искак, поэт:
    — Муса был веселый, компанейский человек. С незнакомыми и малознакомыми держался сухо, замкнуто. Но мы-то, его друзья, знали, что это от стеснительности. А со своими он был рубаха-парень! Казалось бы, отец семейства, уже четвертый десяток разменял, руководитель солидного учреждения... А жило в нем какое-то мальчишеское озорство, которое каждую минуту могло прорваться наружу...
    Я в то время был уполномоченным Литфонда. Работали мы с Мусой дружно, рука об руку. Муса никогда не давал почувствовать, что он — начальник. Не приказывал, а просил, а чаще всего заходил посоветоваться, как лучше провернуть то или другое дело. Во всяком случае, служебные отношения ничуть не мешали нашей дружбе.
    Жил я на улице Тукаевской, во дворе пивной. Сюда привозили громадные бочки с пивом. И вот какой-то забулдыга повадился каждый вечер подкрадываться к бочкам, протыкал шилом пробку, вставлял соломинку и сосал пиво. Со стороны пивной его не видно, а мне сверху, из окна, — все как на ладони. Когда я рассказал об этом Мусе, у него загорелись глаза. Он долго смеялся, всплескивая руками, и захотел непременно увидеть это. Пошли ко мне, но забулдыга в тот вечер не появился. Я думал, Муса давно забыл об этом. А потом читаю в «Моабитских тетрадях» стихотворение «В пивном зале» — у меня аж слезы брызнули. Там описан именно такой забулдыга. Не забыл, значит, Муса, отложил в копилку памяти...
    Помню, мы с Мусой решили устроить для писателей Татарии творческие дачи на Волге. Арендовали дома. Надо было договориться, чтобы продукты отпускали на месте, чтобы из-за этого не приходилось ездить за много километров в город. А какой-то чинуша все тянул, не решал этого вопроса. И тогда Муса говорит: «Давай пойдем вместе. Я — как руководитель Союза, а ты изображай важную шишку, проверяющего из Москвы. И побольше ругай меня, держись построже — это на них действует».
    Ну, так вот, заходим мы к этому начальнику. Муса знакомит меня с ним как представителя из Москвы. Он ведет переговоры, а я важно покашливаю и записываю что-то в блокнот. А потом принимаюсь песочить Мусу. «Это безобразие! — говорю. — Вы срываете важное политическое мероприятие. Это саботаж». А сам стараюсь не смотреть ему в глаза, чтобы не расхохотаться. И представляете — подействовало. Все решилось как нельзя лучше. Отсмеялись уже потом, по дороге домой.
    Как-то Муса вместе с Ахмедом Исхаком отдыхал в Доме творчества писателей под Одессой.
    Как всегда, много работал, ночи напролет просиживал над стихами. Но находил время и поиграть в волейбол, и покататься на лодке, и позагорать.
    Однажды около полудня они купались в неглубоком заливчике неподалеку от Дома творчества. С утра неимоверно палило солнце, а тут небо затянуло белесой пеленой, поднялся ветер, откуда-то набежали крупные волны. Все вышли на берег, один Ахмед Исхак нежился в теплой воде и качался на волнах. Вдруг заметил, что волны относят его все дальше от берега. Он пытался встать на ноги, но волны тут же сбивали его с ног, пытался плыть, но не мог противостоять стихии. Надвигался шторм, а перед штормом, как потом выяснилось, здесь нередко возникало сильное течение от берега. И тогда Ахмед Исхак закричал, призывая на помощь.
    Люди на берегу заметались — ни лодки, ни хотя бы спасательного круга под руками не было.
    Джалиль, увидев это, предложил всем взяться за руки. Они образовали живую цепочку и вытащили незадачливого пловца на берег.
    В тот же вечер Ахмед Исхак написал стихотворение «Поединок», в котором описал этот случай (о себе он пишет в третьем лице):

    Да, мы вырвали друга,
    хоть ты и бесилось,
    Из объятий твоих,
    из пучины морской.
    Даже ярость твоя
    оказалась бессильной
    Перед силою истинной
    дружбы людской.


    «Он был очень скромным человеком, — рассказывает еще один из друзей поэта, композитор Назиб Жиганов, — Всегда учился. У жизни. У людей. Его можно было видеть в библиотеке и на концертах. Никогда не подчеркивал, что он руководитель Союза писателей. Он был им. Никогда не выставлял себя большим поэтом. Он был им».
    Всех, кто встречался с Джалилем, поражала его простота, обыкновенность, даже незаметность. Так, современница поэта Г.Исхакова вспоминает, что в сентябре 1933 года, когда Муса приезжал в Казань на съезд ударников сельского хозяйства, он, по приглашению ее мужа, Фатыха Исхакова, побывал у них в гостях. Г.Исхакова много слышала о поэте, читала его стихи и немного робела перед таким большим талантом. Но стоило Мусе переступить порог, как он сразу же покорил ее своей простотой. Он был внимателен к собеседникам, шутил, смеялся. Ни тени важничания, ни намека на какое-то превосходство... Посидели за столом, поговорили. Муса увидел на стене мандолину, снял ее и заиграл татарские народные мелодии.
    «Да, внешне Муса был ничем не примечателен, — продолжает Н.Жиганов. — Но стоило ему заговорить о поэзии, театре, музыке или просто заспорить о чем-то важном и дорогом, как он становился ярким в своей полемической страстности и удивительной способности убеждать.
    Веселый, добрый, а иногда наивный и обидчивый, он был бескомпромиссен и прям, когда дело касалось принципов. Говорил горькие истины, не боясь испортить отношений. Может быть, потому, что очень любил людей и считал, что правда всего дороже...»
    В один из летних дней конца 30-х годов детский писатель Гариф Губай дал Мусе почитать рукопись своей повести «Дочь бакенщика». Договорились встретиться за Волгой, где отдыхал Джалиль. Разговор был нелегким. Муса считал, что работа над повестью не закончена, высказал ряд острых критических замечаний. Во время беседы он то и дело поглядывал на часы — пора было ехать на футбольный матч, на который у Мусы были куплены билеты. Но, увидев расстроенное лицо коллеги, Муса никуда не поехал. Они провели целый вечер вместе. Муса говорил, как, по его мнению, можно доработать повесть, сделать ее художественно убедительнее. Г.Губай переделал повесть с учетом замечаний Джалиля, и она получила широкую популярность среди детворы.
    По отношению к себе Муса требовал такой же откровенности и беспристрастности.
    Как-то он прочел одному из поэтов только что написанную поэму «Директор и солнце».
    — Ну как?
    — Для тебя это шаг вперед, — уклончиво ответил тот, не желая, видимо, портить отношения.
    Муса обиделся:
    — Нет, ты прямо скажи: понравилась тебе поэма или нет, хорошо у меня получилось или плохо? А шаг вперед может быть и у бесталанного поэта — по сравнению с еще более слабыми вещами...
    В конце концов он чуть ли не клещами вырвал у собеседника признание, что поэма ему не понравилась. Это опечалило Джалиля и заставило задуматься. А поэму он так и не отдал в печать. Она обнаружена среди его бумаг и опубликована уже после войны.
    Джалиль много ездил по стране, встречался с сотнями людей. И где бы он ни появлялся — у рыбаков Каспия или рабочих Тулы, учителей Татарии или хлеборобов Саратовской области, студентов Москвы или учащихся Мензелинска, — всегда оставлял глубокий след в памяти.
    Неугомонный, живой и подвижный, как ртуть, Муса почти всегда сохранял бодрость духа. И столько у него было молодого задора, открытой и неподдельной веселости, что он неизменно заражал своим настроением окружающих.
    Как-то Мусу пригласили для выступления на вечере татарской интеллигенции Москвы. Было холодно, а помещение не отапливалось. Люди сидели в пальто, шапках. Многие ворчали, порывались уйти. Но вот на трибуну легкой, стремительной походкой поднялся Муса и первым делом прочел только что сочиненный экспромт. С серьезным видом предлагал он пригласить за стол президиума белых медведей с Северного полюса, так как атмосфера для них самая подходящая. Люди засмеялись, захлопали, и в зале сразу как будто потеплело.
    О счастливом, легком для окружающих характере поэта говорит в своих воспоминаниях и Амина Джалиль: «Жезнера-достный, неутомимый, он любил посмеяться, пошутить, любил веселые компании, долгие вечерние беседы». В московской квартире Джалилей в Столешниковом переулке всегда было полно людей. Здесь постоянно бывали писатели, композиторы, артисты, учащиеся татарской оперной студии. Когда в Москву приезжал из Казани кто-либо из татарских писателей, то непременно останавливался у Джалилей. Нередко у хозяев не хватало стульев, и тогда приходилось занимать их у соседей. В такие вечера в крохотной комнатке Джалилей невозможно было повернуться. Но широта души хозяев и дружеская, непринужденная атмосфера, царившая в комнате, искупали все.
    Здесь обсуждали новости литературной и общественной жизни, читали стихи, спорили о прочитанных книгах, пели песни. Выпускали даже свою домашнюю стенгазету, где помещали дружеские шаржи, эпиграммы, карикатуры. Муса хорошо играл на мандолине и в свободную минуту охотно исполнял татарские, башкирские и русские мелодии.
    Дверь комнаты Джалилей всегда была открыта для всех — знакомых и незнакомых. Если же хозяев не было дома, ключ лежал в условленном месте, за вьюшкой печи в коридоре, — заходи, располагайся. Соседи уже привыкли к таким неожиданным визитам и не удивлялись, если в отсутствие Джалилей в их комнате хозяйничали незнакомые.
    Муса не только не тяготился такими частыми посещениями, а, напротив, зазывал к себе все новых и новых знакомых. Одному помогал доработать стихи, другого убеждал написать либретто для оперы и сам подсказывал сюжет, с третьим обсуждал его новые переводы.

    Воскресные дни он обычно проводил один. Уезжал за город и в одиночестве бродил по полям, лесам, проселочным дорогам. Иногда присаживался на пень и что-то торопливо записывал в блокнот. Возвращался только под вечер — загорелый, усталый и задумчивый.
    Друзья знали его склонность к перепадам настроения. Только что он шутил и забавлял всех, был, что называется, душой общества. И вдруг, без всякой видимой причины, замолкал, уходил в себя и под каким-нибудь благовидным предлогом уединялся. Если это было во время отдыха на юге, поднимался в горы или один бродил по улицам, садам, паркам, что-то бормоча себе под нос и ничего не замечая вокруг.
    Джалилю было свойственно необычное сочетание поэтической мягкости, созерцательности, душевной теплоты и твердой воли, упорства.
    Он мог растрогаться при виде первого цветка полевой земляники и, присев на корточки, долго рассматривать этот скромный цветок. На концертах и хороших спектаклях так близко к сердцу принимал все происходящее на сцене, что украдкой вытирал повлажневшие глаза. Любил детей, никогда не скучал в их обществе и всегда умел найти с ними общий язык.
    Интерес Джалиля к людям всегда сопровождался доброжелательностью, искренним стремлением помочь. Сколько молодых писателей поддержал он в самом начале творческого пути, помог найти свою дорогу в жизни и литературе!
    Так, в 1934 году Муса написал рецензию на первый сборник рассказов татарского писателя Абдуллы Алиша. Поэт приветствовал появление самобытного таланта, взыскательно следил за творческим ростом Алиша, искренне радовался его удачным сказкам для малышей, огорчался срывам и неудачам.
    Такое же горячее участие принял он в судьбе Атиллы Расиха — известного татарского прозаика, автора романов «Мой друг Мансур», «Когда расходятся пути», «Ямашев» и других. Перечислить всех, кому Муса оказал в свое время помощь и поддержку, просто невозможно.
    Джалиль принадлежал к числу тех, кто готов все сделать для другого, если потребуется, «дойти до самого наркома», но совершенно не умел просить и хлопотать за себя.
    Казанский знакомый Мусы Ш.Байчура припоминает такой эпизод. Как-то он приехал по делам в Москву и, как это делали многие казанцы, остановился у Джалилей. Его встретили радушно, хотя в крохотной комнатке было не повернуться.
    Вечером за ужином Муса упомянул, что собирается на прием к Михаилу Ивановичу Калинину — хлопотать о дополнительных фондах бумаги для издания классиков и книг молодых писателей.

    — Может, попробуешь сказать насчет квартиры? — нерешительно предложила Амина. — Все ждешь, пока тебе на тарелочке поднесут?
    — Нет, милая Аминэкей, — ласково возразил Муса. — Чего не могу — того не могу. Что угодно проси, только не это... Он делами всей страны заворачивает, а тут какая-та квартира.
    — Почему? — возразила Амина. — Вон Тагир Усманов[1] написал письмо Максиму Горькому и сразу получил четырех комнатную квартиру.
    — Нет, — снова повторил Муса. — Если б за другого — иное дело. А за себя... Давай не будем об этом.

    [1] Тагир Усманов — татарский писатель 30-х годов.

    Сохранилась фотография, сделанная в феврале 1941 года в санатории «Васильеве» под Казанью. Вокруг заснеженные деревья, сугробы еще не тронутого оттепелями снега. А Джалиль катается на лыжах в валенках, брюках и... одной майке, с непокрытой головой.
    Случай этот не был исключительным для Джалиля. Кататься на лыжах в майке, а то и обнаженным по пояс, купаться в ледяной воде, начиная с ранней весны до глубокой осени, было для него обычным делом.
    «Я редко встречал людей такого исключительного, прямо-таки завидного физического здоровья, — вспоминает Гази Каш-шаф. — Муса мог часами грести на лодке, вечера напролет играть в волейбол, целыми днями бродить по лесу и, кажется, совсем не знал усталости».
    Не раз полушутя, полусерьезно поэт говорил Кашшафу, что намерен прожить до ста лет — не меньше.
    Вынужденный большую часть дня проводить за письменным столом, Муса любил движение, свежий воздух, физический труд.
    По воскресным дням он ездил к родителям жены в подмосковный поселок Загорянку. Здесь первым делом принимался искать какую-нибудь работу: колол дрова, таскал воду, копал землю. Как-то раз ему не нашлось дела.
    — Иди отдыхай, — сказали ему. — Ты и так намаялся за неделю.
    — Так ведь работа и есть для меня лучший отдых! — возразил Муса и все же отыскал себе занятие — принялся корчевать пни за огородом.
    Муса никогда не афишировал свою физическую силу. На-зиб Жиганов рассказывает, как однажды он, всю ночь проработав над оперой «Алтынчеч», нашел, как ему казалось, удачное решение одной из сцен. Решил поделиться своей находкой с Джалилем и, несмотря на ранний час, поднялся к нему на четвертый этаж. Муса в это время уже встал и делал утреннюю гимнастику. Композитор, по его словам, был буквально поражен, увидев обнаженный торс поэта с тугими сплетениями мускулов. Хотя Жиганов знал Джалиля много лет, он не предполагал до этого, что его друг — настоящий атлет. Он щупал выпирающие буграми бицепсы Мусы и цокал языком, не в силах сдержать восхищения. Потом поинтересовался, для чего ему, поэту, такая мускулатура.
    — Пригодится, — улыбнулся Муса, энергично растираясь мокрым полотенцем.
    Вместе с тем Джалиль не был «железобетонным».
    Случались и у него минуты тягостных раздумий, колебаний, сомнений. У него было нежное, легкоранимое сердце, и он больше, чем кто-либо другой, нуждался в семейном тепле.
    Амина-ханум рассказывает, что Муса — человек железного здоровья и неистощимой энергии — очень любил... болеть. Правда, — тут же добавляла она, —• это удавалось ему довольно редко.
    «Стоило ему чуть простудиться, как он набрасывал пижаму и забирался на кровать. С кровати следил довольными глазами, как ему заваривают чай, бегают за малиновым вареньем, меряют температуру, спешат за лекарствами в аптеку. Он любил понежиться и вообще нуждался в ласке».
    Увлечение Джалиля спортом нашло отражение и в его творчестве («Следы лыж», «Во время катания на лыжах», «На Кавказе» и многие другие стихотворения).
    Но дело даже не в том, что занятия спортом подсказали поэту новые темы. Дело в той светлой атмосфере бодрости и жизнеутверждения, которой проникнута поэзия Джалиля. Сколько в его стихах буйной силы, солнечной радости!

    Скоро петли снежных кружев станут,
    Распускаясь, исчезать с полей.
    Скоро, как зеленые фонтаны,
    Брызнут в небо ветки тополей.
    Скоро солнце бронзой кожу выжжет
    Радостным, ласкающим лучом.
    Скоро мы с трамплинов легких вышек
    В голубое озеро нырнем.

    (Пер. А.Миниха)

    Поэт Ахмет Файзи вспоминает, что Муса метко стрелял, гордился этим и с детской непосредственностью хохотал, когда пули Ахмеда Файзи уходили «в молоко».
    Как-то, раздосадованный своей неудачей, Файзи вызвал Мусу на творческое соревнование: кто лучше напишет стихотворение об оборонном спорте (ему хотелось доказать другу, что главное для поэта не умение стрелять, а умение писать). Муса принял вызов. Файзи написал «Оптимистическую песню». Стихотворение Мусы называлось «Приглашение в тир». Оно заканчивалось словами: Мастер песни

    С винтовкой пойдет
    Лучшим снайпером
    В будущий бой.
    (Подстр. перевод)

    Ахмед Файзи вынужден был признать, что разрешение темы у Джалиля удачней.
    Муса Джалиль был прям и беспощадно строг к себе, строил свои отношения с людьми на принципиальной основе. Не было двух Джалилей — один в творчестве, другой в жизни.
    Вот отрывок из письма Джалиля к Фатыме С., в котором поэт анализирует свои недостатки и слабости:
    «...Насчет эгоизма — есть еще его элементы во мне, есть. Но они никогда не отражаются на моей работе. На работе я предельно объективен и беспристрастен. В деловых отношениях я всегда ставлю личные интересы на последний план. Это знают все мои товарищи и нередко ругают меня за это. Если б не это, я бы уже давно (прожив восемь лет в Москве) имел бы комнату. И постарался бы, используя свои деловые качества, пролезть повыше. Мой эгоизм проявляется, видимо, в том, что я не до конца понимаю страдания и боль других, не всегда могу разделить их горести и беды. Не так-то просто разделить чужое горе, почувствовать его так же глубоко, как свое личное. Вероятно, не у меня одного, у большинства людей так».
    Очень интересны письма Джалиля к башкирской актрисе Зайтуне Ильбаевой. Они часто спорили о новом быте, о семье, о том, какой должна быть любовь при коммунизме. Джалиль в письме, как бы продолжая начатый спор, развивает свои мысли о семье и любви:
    «Я умею любить глубоко и страстно. Я всей душой, всем сердцем люблю и природу, и птиц, и цветы, и музыку, и добросовестный труд, и муки творчества, и свою ни с чем не сравнимую родину. Таково уж мое естество.
    Такую же горячую, чистую любовь я подарил и женщине.
    Однако разумом любовь не сотворишь. Любовь — удел сердца. Я умею любить глубоко и страстно. Но люблю редко.
    Если я сумею разрешить это противоречие, буду очень счастлив».
    Преодолеть противоречие между сердцем и разумом оказалось непросто. Не все в жизни Джалиля шло легко и гладко.
    Были у него и срывы, и неудачи, и разочарования. Случалось, что Муса приносил боль самым близким, дорогим ему людям. Но от этого больше всего страдал он сам.
    Когда же Муса полюбил по-настоящему, когда его сердце и разум перестали раздирать противоречия, он сумел построить ту счастливую и разумную семью, о которой мечтал.
    Летом 1936 года Муса женился на выпускнице экономического техникума Амине Сайфуллиной.
    Амина Джалиль пишет в своих воспоминаниях:
    «Шесть предвоенных лет, наиболее активных творческих лет Мусы, мы прожили очень дружно, в согласии. Дочь Чулпан доставляла нам много радости. Уход за ней бесконечно любивший ее Муса превращал в веселый и занятный культ. Нашему счастью, казалось, не будет конца. Джалиль был очень тонким, чутким, и рифы, встававшие на нашем пути, всегда обходились нами довольно легко».
    Амина-ханум пишет о «беззаботности, счастливой окрыленности» дней, проведенных с Мусой, которые остались «самыми светлыми и счастливыми» в ее жизни.
    Но если бы и не было этих воспоминаний, лучшим свидетельством являются стихи Джалиля, многие из которых посвящены Амине. «Умница моя» — так ласково называет поэт жену.
    Когда в семье случались размолвки, Муса, помня известный афоризм: «Из двух ссорящихся виноват тот, кто умнее», умел стать выше житейских мелочей, мог найти теплые, прочувствованные слова и развеять, может быть, невольно причиненную им обиду:

    Полно, умница моя, перестань.
    Пустяками чистых чувств не мути.
    Разве точат на попутчика нож?
    А ведь нам с тобой идти да идти...

    (Пер. В.Звягинцевой)

    Эти строки написаны в самом начале их совместной жизни. Но и спустя много лет, уезжая на фронт, Муса так же тепло и ласково обращается к подруге жизни. Чувство его не только не ослабло, а, наоборот, стало более зрелым, осознанным:

    Прощай, моя умница!
    Если судьба
    Пошлет мне смертельную рану,
    До самой последней минуты своей
    Глядеть на лицо твое стану...

    (Пер. В.Тушновой)

    Мысли о любимой не покидали поэта и в каменном мешке Моабитской тюрьмы. Поэт боится потерять любимую, мучается, ревнует, сомневается. Порою ему кажется, что, когда его не станет, когда жизнь его надломленным цветком упадет к ногам любимой, она забудет о нем.

    В день осенний с кем-то на свиданье
    Ты пойдешь, тревожна и легка,
    Не узнав, как велико страданье
    Хрустнувшего под ногой цветка.

    (Пер. М.Петровых)

    И все же, несмотря ни на что, поэт верит ей, верит в любовь.

    Солдатский путь извилист и далек,
    Но ты надейся и люби меня,
    И я приду: твоя любовь — залог
    Спасенья от воды и от огня.

    (Пер. И.Френкеля)

    Ни в чем, пожалуй, высокая человечность Мусы не проявилась так полно и ярко, как в его любви к дочери Чулпан.
    С ее появлением[1] в сердце поэта распустилось сильное и нежное отцовское чувство, которое новыми красками обогатило его поэзию.

    Родилась беспомощным комочком,
    Но растет и крепнет с каждым днем.
    Голосок ее звенит звоночком,
    В сердце откликается моем.
    Сорока болезнями готов я
    Сам переболеть, перестрадать,
    Только бы сберечь ее здоровье,
    За нее мне жизнь не жаль отдать.
    Нынче вот сама дошла до двери
    В первый раз... И я так горд теперь,
    Будто бы она, по меньшей мере,
    Мне открыла полюс, а не дверь.

    (Пер. Р.Марана)

    Джалиль, дороживший каждой минутой, никогда не жалел времени для дочери, мог возиться с ней целыми днями, находя в этом отдых и отраду.
    Он изменил даже своей давно установившейся привычке — проводить воскресенье в одиноких прогулках по пригородным лесам, — и как только дочь немного подросла, стал брать ее с собой.

    [1] Чулпан родилась 10 апреля 1937 г. Впоследствии Ч.Залилова закончила филологический факультет МГУ и работала редактором издательства «Художественная литература».


    Как работал Муса



  • Купить эту книгу
  • Произведения Мусы Джалиля






  • ← назад   ↑ наверх