• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Димнура Булатова

    Люди реки

    Бережно сохранялись и передавались от отцов и матерей детям, от дедов и бабушек внукам семейные предания в династии Булатовых, берущей свое начало в далекой Казани. Предприимчивые люди, они в поисках своей доли продвигались по руслам крупных рек все дальше и дальше вглубь страны. “Люди реки” – называют себя татары, и Булатовы жизнью нескольких поколений подтвердили это определение. Начало их истории, связанное с основанием Семипалатинска, было изложено в семейном повествовании “Люди реки”, напечатанном в десятой книжке “Простора” за 2001 год.

    В трагические двадцатые годы ХХ столетия Булатовы покинули Семипалатинск, но не оторвались от родного для них Иртыша и не оставляли в сердце надежду возвратиться на родину.

    Моей бабушке Булатовой-Ахтямовой Зайнаб Ахмеджан-кызы
    и матери Булатовой Фаузие Гумар-кызы посвящаю

    СЕМЬ ПАЛАТ – САМ БУЛАТ
    Алматы, 1996 год

    Дина шла вверх по берегу Большой Алматинки, оставив позади старый деревянный мост, поскрипывавший под колесами грузовых машин. Грузовики, громыхая, спешили по улице Джандосова за город. У этого моста (недалеко от “Плодика”) в далеком детстве случались с ней странные происшествия. Став взрослой, Дина вновь очутилась в прошлом, у старого моста…

    Машины спешили к кольцу, где находилась конечная остановка автобуса номер 66. Многие поговаривали, что через несколько лет исчезнут зеленый яблоневый сад и колхозные поля, а на этом месте построят микрорайон. Микрорайон – модное и многообещающее слово!

    Деревянный мост остался позади. Горная река ненавязчиво шумела, перекатывая с камня на камень прозрачную с хрустальным блеском воду. Левый берег реки в этом месте был намного выше правого, образуя небольшой холм. Здесь еще оставались огромные камни-великаны, на которых любила греться детвора. Между камнями зеленела сочная трава и сверху дул из ущелья свежий прохладный ветер. Чистый воздух немного дурманил. Дина продолжала идти по тропинке, ощущая под ногами приятную прохладность белого тумана, который медленно окутывал ее ноги. Что-то знакомое и волшебное было в этом клубящемся, безумно приятном на ощущение белом тумане. Сам туман светился необыкновенным еле заметным заревом.

    Дина шла навстречу неизведанному легко и быстро, словно кто-то впереди ожидал ее. Легкое парящее состояние владело ей. Она шла, шла и вдруг остановилась… Навстречу вышли два гигантских тигра. Они появились внезапно. Страха не было, так как тигры, взглянув в сторону Дины, тут же опустили головы и медленно расступились шагах в двадцати, давая пройти.

    Дина продолжала идти вдоль реки. Туман сгущался, прошло какое-то время, и тут она поняла, что следовало поднять голову и посмотреть вверх!

    – Бог ты мой! – воскликнула она, упрекнув себя за несообразительность.

    В вышине виднелся величавый и благородный лик седобородого старца, который покровительственно и заботливо наблюдал за Диной. Туман был как бы подолом его белых одежд и продолжением длинной белой бороды. Когда Дина глянула вновь, то лица уже не было. Будто привиделось…

    – Вот где твое жилище! Я буду приходить сюда… Никто не будет знать! – сказала клятвенно Дина и – проснулась…

    Вновь сердце охватила необъяснимая радость. Теперь, обращаясь в мыслях к Всевышнему, Дина невольно поднимала голову вверх, и все ее мысли направлялись к невидимому, но воображаемому старцу в белом одеянии.

    К декабрю в жизни Дины произошли радикальные перемены. Она нашла интересную высокооплачиваемую работу и переехала с семьей с окраины города в более просторную квартиру в центре. Дети подрастали, радуя, не принося огорчений. В глубине души Дина верила во взаимосвязь мистических видений и происшедших перемен.

    Самые сокровенные желания Дины чудесным образом стали воплощаться в жизнь. Не все, конечно, а только те, которые шли из глубины души, мысли-желания алмазной чистоты, неуловимые, и, подобно зарницам, вспыхивавшие мгновенным и ярким озарением.

    Однажды на барахолке Дина встретила родственницу, Гульсару – ей недавно исполнилось сорок лет. Делясь новостями, Дина упомянула о черных призраках, посещавших ее в полусне.

    – Ты имеешь в виду людей в черных балахонах, с прикрытыми лицами? Люди-тени… появляются неслышно, молчат, когда к ним обращаешься. Преследуют в полусне… Если удается заглянуть им в глаза – там нет ничего! – как-то задумчиво и отрешенно, глядя вперед себя, немного артистично сказала Гульсара.

    – Они приходили к тебе? – спросила таинственным голосом удивленная Дина, оглянувшись назад.

    – Да, – ответ Гульсары звучал удручающе. – Один из них с недавних пор обитает в стене над моей кроватью. Когда мне одиноко и страшно, он выходит и пытается задушить меня!

    – А что ты делаешь? Надо же как-то сопротивляться! – произнесла Дина испуганно и потому громко. И тут же перешла на шепот. “Прислушайся кто-нибудь к нашему разговору, подумает, что сумасшедшие!” – промелькнула мысль.

    – Ты что, боишься их? – спросила Дина с тревогой за Гульсару.

    – Да нет… – ее ответ был неопределенным.

    – Я поняла: если их бояться, то они всегда будут преследовать! Надо дать отпор, прогнать их! Хотя бы спросить, что им нужно! – продолжала Дина возбужденно, пытаясь убедить Гульсару.

    – Уже поздно… – Гульсара как-то безвольно опустила свой взор.

    Она подняла руку поправить волосы. На запястье правой руки у Гульсары был ожог в виде месяца и солнца, почти как у Дины!

    – У меня такой же ожог, смотри, – Дина протянула правую руку.

    – Это ерунда! Совпадение. Я часто обжигаюсь, – ответила Гульсара, глядя куда-то поверх Дины. Казалось, мысли унесли ее далеко-далеко.

    – Как ты думаешь, что им нужно, кто они? – спросила Дина.

    – Не знаю! – Гульсара притворно улыбнулась, давая понять, что не стоит продолжать тему. Она быстро распрощалась, оставив Дину в растерянности.

    “Странное совпадение, – думала Дина. – Наверное, появление видений каким-то образом связано с прошлым. Но как? Нужно просмотреть записи бабушки Зайнаб. Достать ее Коран, там, кажется, есть поминальные списки”.

    – Мама, к тебе во сне приходили люди в черных балахонах? – cпросила Дина свою мать, Фаузию, в тот же день, после встречи с Гульсарой.

    – Кто это? – пристально и с удивлением взглянула Фаузия на старшую дочь. Затем, задумавшись, добавила: – Ты говоришь точь-в-точь как покойная апайым (старшая сестра Фаузии, мать Гульсары). Ей часто мерещились люди в черном. Мне всегда это казалось странным, я ее не понимала.

    – Мама, где бабушкин поминальный список? В родословных только мужчины, а женщин нет, – сказала Дина озабоченно. В душе она надеялась, что имена предков, особенно женщин, откроют завесу над тайной призраков в черных одеяниях.

    Порывшись в деревянном сундуке, Фаузия вынесла завернутый в ситцевый платок, потрепанный Коран в коричневом переплете. В нем находился поминальный список родственников, записанный арабскими буквами.

    В старину в каждой семье в Коран заносили важные события – имя и дату рождения ребенка, дату свадьбы. Коран передавался по наследству. Так прослеживалась генеалогия. Туда же отдельно вносились имена умерших. В таких поминальных списках фигурировали и женские имена, что могло стать источником важной дополнительной информации для Дины.

    Дина долго разглядывала в руке исписанные бабушкиным почерком потрепанные листы. Витиеватые загадочные арабские буквы придавали еще больше таинственности старинному списку. Здесь, в старом бабушкином Коране, были основные сведения, необходимые Дине для книги.

    – Темир-Булат Исмагил угылы (сын Исмагила), … Мухаммед-Карим, Мухаммед-Вали – Темир-Булат угыллары (сыновья Булата), Жадыра Койбагар кызы, (Жадыра дочь Койбагара)…найман, баганалы (из рода найман, баганалы)… – медленно читала Фаузия, пристально всматриваясь в древний список сквозь толстые линзы очков.

    – Отец (Гумар) любил рассказывать, как выдавали замуж его бабушку – Жадыру, а также его мать Ямлиху. Они обе происходили из богатых казахских родов, – задумчиво произнесла Фаузия.

    Согласно бабушкиным записям, Темир-Булат женил своего младшего сына Мухаммеда-Вали на Жадыре Койбагар кызы. Известно, что Койбагар был волостным. У Мухаммеда-Вали и Жадыры родились дети – Мухаммед-Гали, Сабит, дочь Сагадат…

    Дина увлеклась поиском информации о cвоих предках. В одном издании встретилось имя прадеда – Койбагар. Темир-Булат и Койбагар приходились друг другу куда (сватами).

    Волость баганалы-киреевская (надо – баганалы-наймановская). В которой старшина Койбагар. Кочевья свои имеют вниз по реке Иртышу до крепости Омской. Считается оных кибиток (юрт) – 90, лучших людей, кроме жен и детей, до 270 человек, лошадьми и скотом посредственно достаточны. Лошади же в зимнее время перепускаются на российскую сторону со взятием к пограничным делам подписок и в залог постоянства – аманатов, которая под ведением Енибек-султана. Сии киргизцы (казахи), которые имеют кочевье свое от крепости Железенской до Омской, года три назад начали для зимнего продовольствия своего скота косить сено, коего и поставляют с удовольствием, – сообщает И. Г. Андреев в 1785-м году в своей книге “Описание Средней Орды киргиз-кайсаков”.

    Сведущие люди охотно излагали семейные предания, и вскоре Дина собрала достаточно материала для саги – семейного повествования. Получалась структура в виде реки – то спокойная, ровная и таинственная, то бурная и каменистая, с порогами, с непредсказуемыми событиями, с мистическими явлениями, – своеобразная река жизни.

    Джунгарcкое ханство, Алтай,
    Аул телеутов, 1750-е годы

    – “А-а-а-а-а! А-а-а-а!” – закричал во сне Айкун чужим голосом. Жена стала теребить его:

    – Что случилось, перестань кричать! Испугаешь детей!

    – Где я? А-а-а-а! Нет, не буду этого делать! – продолжал кричать Айкун, отмахиваясь руками.

    – О-о небеса! Смотри, как ты всех напугал! – прикрикнула жена и указала на противоположный край юрты, где на циновке из чия, покрытой войлоком, обычно спали дети. Айкун медленно приходил в себя. Он с трудом сообразил, что находится в своей юрте. В темноте он различил силуэты детей, привставших с постели. Перепуганные детские голоса наконец-то вернули его в действительность.

    – Черны-ы-й человек! Он бы-ыл здесь! Только что! Он души-ил меня! Он сказал, все наши беды от голубогла-азой девочки… – сказал Айкун дрожащим голосом. Он подбежал к очагу. Его движения казались жене странными. С помощью кочерги он сдвинул перевернувшийся вверх дном раскаленный казан. Черный едкий дым заполнил юрту. Дети и жена закашляли.

    – Что ты наделал! Столько дыма! – запричитала жена через рукав платья, которым прикрыла нос и рот. Она еще больше обеспокоилась происходящим.

    – Укройтесь, я быстро проветрю! – крикнул он жене и детям.

    “Я должен спасти семью от угара!” – пронеслось в голове Айкуна, все еще находившегося во власти сна. Он слышал необычный голос – кто-то невидимый, судя по речи и по силе голоса – огромный, как гора, говорил с ним. Голос был реален, да непонятен язык. Айкун ощутил на своем лице сухое, жаркое дыхание. Он не успел сообразить – что это, как появился человек в черном. До этого они посещали его в полусне – разные, одетые все в черное. Последний также прикрывал лицо, как прежние, но говорил вполне внятно:

    – Дух Огня выбрал тебя! Ты, носящий знак Солнца и Луны – знак Огня, должен выполнить обряд жертвоприношения! Девять костров! Девять жертв! В полнолуние-е-е!

    Человек в черном знал о нем главное. Действительно, отец как-то сказал Айкуну: “Когда мать родила тебя, я вышел из юрты. Был закат дня. И первое, что я увидел, – это огромные круги Луны и Солнца. Друг против друга. Луна в серебряном, Солнце в красном свечении. Я подумал – это знак свыше. Тогда я и дал тебе это имя – Айкун – Луна-Солнце”.

    Айкун во сне стал возражать черному человеку. Тот подошел и, протянув длинные руки, стал душить Айкуна. Покрывало с лица призрака немного сползло, обнажив лицо пришельца. Ужасными были глаза черного человека. Они оставались безжизненными и холодными. Именно в тот момент и закричал Айкун.

    Айкун приподнял войлочную полу, прикрывающую деревянную дверь, выбежал на улицу. Надо было проветрить юрту. Верхнее отверстие – шанырак, почему-то оказалось плотно закрытым. Если бы не жена, задохнулась бы вся семья…

    – Ошак сонду! (Очаг погас!) – сказала расстроенная жена, когда Айкун заглянул в юрту стоя снаружи.

    – Эх, рассеянный стал! Потерял свое огниво! – сказал Айкун удрученно, затем добавил: – Ладно, спи! Утром возьму угли у соседей.

    Понемногу все успокоились. Дети и жена уснули.

    Айкун повернул голову на восток – алая полоска неба на горизонте предвещала рассвет…

    Дрова и конский навоз, горящие в очаге, обогревали войлочный дом. В черном казане, покрытом снаружи толстым слоем копоти, топились куски белого бараньего жира. Жир кипел, оставляя на дне потемневшие шкварки сала, выделяя бурый дым.

    Айкун, мужчина лет сорока, из племени телеут, рода найман, стоял в глубокой задумчивости у казана. Ночные призраки, их угрозы, спасение семьи от угара – все это не выходило из головы. Много событий произошло за последние дни – семь дней лил мощный ливень, такого не помнят старожилы. А на восьмой день прошел сель, потерялось восемь человек. Сегодня же утром, на девятый день – в ауле появились купцы, заблудившиеся в пути.

    Смуглое одутловатое лицо Айкуна с раскосыми горящими глазами прожарено солнцем и иссушено ветром. Множество поперечных морщин вдоль глаз свидетельствовало о нелегкой жизни. На плечи свисали темные замасленные волосы. Камзол из козьей шкуры, одетый шерстью внутрь, согревал тело. На засаленный перед попало пятно жира. Айкун взглянул и тут же позабыл о нем. Козий камзол, который он не снимал в течение многих лет, казалось, врос в тело и стал второй кожей.

    Айкун тайком окинул взглядом гостя, купца Булата, сбившегося с пути из-за селевого потока. Маленькая и совсем незначительная горная речка, терявшаяся в зыбучих песках, вдруг неожиданно показала нрав – разрушила древнюю дорогу, ведущую к долине, смыла три юрты, унесла десяток баранов и несколько коней. Погибли люди. Теперь есть работа Айкуну. Его пригласят камлать над умершими.

    До блеска выбритое лицо Булата, аккуратно закрученные усы, лысая голова, чистый камзол из сукна, а также теплый стеганый камзол с собольим воротом, накинутый на плечо, – казались Айкуну вычурными и неестественными. К тому же, мужчина должен пахнуть жиром, потом. У Булата не было запаха. Это неправильно.

    Сам Айкун был от природы чистоплотным. Он не потел и мог подолгу не мыться. Гладкое тело его не имело растительности. Обычно после купания он простывал. Его камзол пропах бараньим салом, и в юрте есть запах жилища. А как же иначе? Каждый зверь имеет свой запах. Айкун по запаху отличит нору лисицы от норы сурка. Также и человек! Он создан Тенгре Кайра Каном по единому образу.

    Люди стали забывать старых богов. Слева, справа и сзади идут ислам и христианство, а спереди (со стороны восхода солнца) – ламаизм. Но Айкун верен прежним богам. Он ревностно охраняет предания прошлых лет, держит в голове истории многих племен и родов, которые переcкажет своим сыновьям, а те, в свою очередь, обязаны передать своим. Так он настроен, так же, как его отец, его дед, и прадед, и прапрадед.

    Айкун подбросил бараньего жира в закопченный казан, постругав его предварительно ножом. Затем, умело вскрыв кожаный торсык (мешок), рукой вытащил горсть муки и стал обжаривать ее в жире, помешивая деревянной ложкой. Белая мука мгновенно горела, становясь желтой, а затем и коричневой. Туда же он бросил щепотку соли и, долив воды и козьего молока, опустил немного кирпичного байхового чая. Теперь к запаху бараньего жира в юрте прибавился запах чая. Густой ароматный калмык-чай придавал силы.

    Айкун наполнил пиалу и подал гостю. Булат медлил. Он принюхивался к пиале, брезговал. Айкун заметил это и презрительно поморщился. Тут Булат достал свой деревянный тостаган и перелил туда густой чай со шкварками бараньего сала, плававшими на его поверхности.

    “Похоже, он заметил, что моя собака облизывает посуду”, – подумал Айкун. Многие в ауле корят его за это. Сам же Айкун не видит в том ничего предосудительного. Собака чище людей. А посуду перед использованием он держит над огнем.

    В юрту вошли попутчики Булата – Гэбдулла, его приказчик, и проводники-казахи. Один из них – Байжигит, тамыр Булата, уак из рода жансары. Байжигит с сыном и племянником – Жапеком и Асаном – часто сопровождали Булата в дальних поездках.

    Булат расспрашивал хозяина юрты о жизни в ауле. Он говорил, немного коверкая слова, но Айкун все понимал. В эти края редко забредают путники, потому и разговорился словоохотливый хозяин юрты.

    – Телеут всегда поймет язык киргиза и казанлык, – сказал Айкун Булату. Под киргизами, он имел в виду казахов. Казанлык, тоболлык – он делил татар по названиям прежних ханств. Затем он добавил: – Вот, к примеру, мы, телеуты, произносим: кiжi (человек), ада (отец), бажы (голова), киргизы произносят кiсi, ата, басы, а казанлык говорят – кiшi, эттэ, баши. Мы называем нашу реку – Ердiж, киргизы – Ертic, казанлык – Иртiш.

    – Телеуты также произошли от древних киргизов. Ханзю (китайцы) их называли динлинами. Киргизы не любят, когда их называют киргизами. Говорят, что они казахи, чтобы их не путали с кара-киргизами, – добавил Айкун, сверкнув глазами в сторону молодых парней и Байжигита.

    – Уважаемый, а что, у калмыков есть род найман, так же как у казахов? – спросил Булат.

    Лицо хозяина юрты засияло, словно он ждал такого вопроса:

    – Иый! Роды найман есть и у алтай кiжi, телеутов, киргизов, а также у чуй кiжi… – Айкун продолжал упрямо называть казахов киргизами.

    Булат с интересом внимал рассказам телеута, так как ничто не увлекало его так, как история тюрков-кочевников, имевшая глубокие древние связи с историей булгар и татар. Телеут говорил быстро, моргал глазами, поднимал то одну бровь, то другую, то изгибал шею, то поднимал плечо. Несмотря на его чудаковатость, Булат уважительно глянув на Айкуна, подумал: “Интересный человек, наверное, хорошо гадает, но все же что-то есть в нем отталкивающее”.

    – Уважаемый Булат, вам погадать? – как-то кокетливо, изгибая шею, спросил Айкун. Булат растерялся: “Он читает мои мысли, не такой он простой, как кажется!”

    – Гмм-м… Я не любитель гаданий, но отец как-то говорил: – “Нам верно гадают о прошлом и правильно предсказывают будущее – монголы…” А в калмыках течет смесь монгольской и тюркской крови, давай погадай! – Булат улыбнулся, показав ровные белые зубы.

    Сев поудобнее на деревянный топчан, покрытый куском темного войлока, Айкун проворно вытащил из голенища кожаных сапог ветку таволги, привычно обхватив крепкий ствол кустарника длинными смуглыми пальцами. В юрте воцарилась тишина. Теперь перед путниками предстал другой человек.

    Айкун медленно поднес к носу верх стебля, понюхал его. Затем также медленными движениями пальцев стал снимать красноватую кору сверху вниз. Гости, как завороженные, следили за действиями хозяина. С трудом отделенная от ствола кора висела по краям стебля, а на оголенном стволе выступили капли сока. Жадно принюхиваясь к выделившемуся соку и раскачиваясь в такт песне, смешивая тюркские и монгольские слова, прорицатель запел…

    Все в нашей жизни связано, скреплено единой, прочной невидимой нитью, как повязаны и Солнце, и Луна, и звезды, и земля. Все, что происходит и происходило с нами каждодневно и еженощно, вчера и в прошлом, и все, что случится через полдень, завтра и через несколько дней, и множество лет, – лил ли в теплые летние дни мощный ливень, размыв берега большого горного озера с темно-синей поверхностью, уничтожив его при этом и повлекши за собой грязевой селевой поток, выкорчевавший сотни деревьев и валунов, забравший жизни людей, принесший горе в аул телеутов;

    освещало ли ласково горячее солнце зимний склон горы, прогревая его, а крик охотника разбудил подтаявший разомлевший снег и вызвал грохочущую лавину, покрывшую снежной массой косяк невинных тонконогих косуль;

    оступился ли неопытный козленок о непрочный камень на крутом склоне, что сдвинуло веками лежавшие камни, вызвав гремучий камнепад, а камни, перекрыв горную речку, родили маленькое озерцо небесно-голубого цвета, в котором размножились сказочные форели;

    пролилось ли белое теплое молоко кобылицы из кожаного подойника у незадачливого хозяина на зеленую сочную траву, когда внезапно укушенная оводом лошадь лягнула его, и ступил ли при том мужчина ногой на белое молоко – осквернив самое святое, что ниспослано свыше;

    отелилась ли корова раньше срока, услышав жуткий рев медведя;

    заплакал ли ребенок в ночи, испугавшись пронзительного крика филина;

    родился ли голубоглазый младенец в лунную ночь у черноглазой матери;

    пришел ли в твой дом нежданый гость из неведомой страны, потерявший дорогу, которую неожиданно размыл горный сель… – Вижу, вижу, вижу, слышу, слышу, слышу, чувствую! – Айкун закрыл глаза и, вдыхая запах зеленого сока, затих на некоторое время. Гости молчали, ожидая дальнейших действий. Их лица были серьезны. Слова телеута трогали душу. Прошло время. В тот момент, когда путникам показалось, что Айкун полностью погрузился в дрему, он резко открыл глаза. В них была прозрачная ясность. Айкун обратился к Булату:

    – Ты происходишь из старинного рода честных, трудолюбивых людей – умелых мастеров, построивших немало городов у рек. Ваше племя живет в деревянных юртах из срубленных бревен, облитых смоляной жидкостью с неподвижными каменными очагами. Вы гордитесь любовью к ремеслам, секреты которых ваши соплеменники тщательно хранят…

    Твое семя размножится. Каждый из твоих старших четверых внуков родит по четыре ребенка, а это – по три сына и одной дочери. От правнучек не жди продолжения рода. Их заберет к себе Всевышний, раньше срока. Крепко твое семя через мужской пол…

    Я вижу множество людей в твоем просторном доме. На обширном дворе твоего дома – четырежды по четыре и еще четыре повозки с лошадьми.. Здесь и трудяги-киргизы, и мохнатобородые урусы, проворные казанлык, суетливые тоболлык, есть и мои сородичи, калмыки. Торговля пушниной процветает…

    Айкун вновь принюхался к запаху таволжьего сока. На умиротворенном лице его вдруг четко обозначились поперечные морщины, и он, как ошпаренный, отбросил в сторону ветку. Кровь сошла с его лица, Айкун побледнел. На лице его был ужас, но глаза были по-прежнему закрыты:

    – Я вижу мой народ в крови, в огне и в стенаниях! Я приду к тебе с протянутой рукой, моля о помощи… Ты не откажешь мне в этом. Но что это?

    О Небо! Не допусти такого!

    Побледневший и испуганный, Айкун резко встал с места, в глазах его была тревога. Показывая жестом, что гадание закончено, Айкун отошел к низенькому столу, на котором лежал его бубен. Настроенные на гадание путники не ожидали такого исхода. Все были растеряны.

    – Все-таки странный он человек, как огонь – то пламенеет, то дымится, то гаснет, – пробормотал Гэбдулла, сидевший рядом с Булатом.

    – Как нам теперь пройти на долину? – спросил Булат через некоторое время.

    – Другой дороги нет. Идите вверх по устью реки, – сказал упавшим голосом Айкун. – На долине реки Бурчум, отсюда два дня езды на лошади, увидите юрты торгоутов. Там можете переночевать. У них есть кумыс, они держат кобыл. Затем добавил неохотно:

    – Торгоуты занимаются пушниной – это то, что вам нужно.

    Они вышли из юрты. Ярко светило солнце. Словно и не было семидневного ливня, принесшего с собой горный сель и холод.

    Невдалеке от юрты Айкуна сидели на земле молодые вооруженные парни. С виду разбойники. Это был некий сброд вольных людей, которых привел Булату Байжигит. Таких людей можно было встретить в каждом казахском ауле. Они отдавали себя в кабалу за пропитание, выполняя самую грязную работу, а также охраняли казахов при перекочевке.

    Теперь дюжина таких вооруженных людей охраняла караван Булата. Среди них были беглые каторжники и крепостные крестьяне – калмыки, русские, башкирцы. Булат поначалу не доверял им. Но Байжигит отогнал его сомнения.

    – Булат-бай, – сказал Байжигит. Многие купцы и приказчики именно так обращались к Булату, подчеркивая этим свое уважение и значимость Булата в глазах других. – Они знают, от нас им не уйти. Один Асан стоит многих джигитов. Я еще не встречал следопыта лучше, чем он. Да к тому ж, этим парням сытнее жить в ауле, чем скитаться по степи.

    Прежде чем тронуться в дорогу, два караульщика поднялись на вершину близлежащего холма и оглядели местность.

    Первым вскочил на коня Булат, затем Гэбдулла с Байжигитом, и только после них с особой легкостью прыгнули с места в седла сын и племянник Байжигита. Их взорам предстали просторы Алтая. Долина Иртыша была покрыта выжженной солнцем травой, а на горизонте, темнея зеленым массивом, простирались богатые хвойные леса.

    Алтай… Древняя земля уаков и кереев – многочисленных родственных племен казахов. Иногда их называют, указывая на родство, уак-кереи. Они делятся на три поколения – ашамайлы, абакты и собственно уак. Много песен сложили уак-кереи. В каждой песне – история. Песнями, поговорками и пословицами передавалась история уаков и кереев из поколений в поколения.

    Торговцы поскакали в сторону, указанную Айкуном.

    – Байеке! Из таволги казахи и калмыки обычно делают рукоятку камчи, но чтобы еще гадали на таволге… – впервые вижу, – начал разговор с Байжигитом Гэбдулла.

    – Да я сам впервые вижу, чтобы гадали… Знаю, что масло таволги заживляет раны. Вы, наверное, тоже получаете из него капли масла, обжигая кончик ветки таволги? Хорошо от гноя вылечивает. Еще мы коптим на дымящихся стеблях таволги (тобылгы) конину, баранину. Именно запах горящей таволги придает неповторимый вкус мясу. Хорошо сварить мясо сразу после копчения, – сказал Байжигит и проглотил слюну, видимо представив вкус свежекопченого мяса.

    – Булат-бай! Какой-то странный человек, этот Айкун. Как вы думаете? – обратился Гэбдулла к Булату.

    – Похож на ртуть (снап), очень подвижный, – вставил свое слово Байжигит.

    – Гм-м, – Булат молчал.

    За долгие годы общения Гэбдулла убедился, что Булат не любит обсуждать поступки людей. И особенно – не скажет плохо ни о ком. Но тут Булат поддержал разговор.

    – Наверное, Гэбдулла прав – Айкун больше похож на огонь. Утка укшаш янып тура (горит, как огонь). Думаю, Айкун, как и все шаманы, умеет сдержать кровь, побледнеть. Хотя, был он вполне естественным, – высказал свое мнение Булат и надолго замолчал.

    Кое-где на крутых перевалах грудой высились огромные валуны, принесенные людьми. Много веков назад предки казахов поклонялись божествам этой местности и, чтобы задобрить, несли им в дар камни, также кочевники выделяли грудой камней свои захоронения.

    На возвышенностях стояли каменные идолы с обращенными к востоку человеческими лицами. Казахи и тюркские роды калмыков все еще поклонялись своим идолам. У балбалов они совершали обряды жертвоприношений или же мазали им рты маслом и жиром, делясь пищей и тем, что есть с собой в дороге.

    Сосновые боры и пролески сменялись полустепными возвышенностями, усыпанными камнями, черепами зверей и рогами архаров. Временами путникам встречались и причудливые рога лосей, побелевшие от солнца и ставшие гладкими и сверкающими от дождей, снега и ветров.

    Когда путники скрылись из виду, Айкун стал натягивать шкуру марала на бубен. Предстояло камлание. Надо было готовиться. Хорошо поесть – много сил уходит на призвание духов. Его отец пять лет назад умер во время общения с духами, не приходя в сознание. Трудно быть шаманом – требует силы и крепости духа.

    Неспокойно на душе Айкуна в последние дни. Древние, забытые злые духи вдруг проснулись и стали преследовать его во сне и во время камлания. Один из призраков – высокий и худощавый, который душил его, твердил о том, что надо бросить в костер голубоглазого младенца – девочку с необыкновенно белым телом, родившуюся в его ауле у молодой телеутки. Девочке скоро будет сорок дней.

    По древнему, теперь забытому обычаю отец молодой телеутки положил свою красавицу-дочь в постель к гостю, в знак уважения. Молодой торговец не смог отказаться от девушки. Отказом он бы оскорбил хозяина. А через девять лун родилась эта девочка – голубоглазая и светловолосая.

    Айкун заметил, что с рождением девочки увеличился объем воды в реке, семь дней лил, не переставая, ливень, прошел сель. Он где-то в глубине души связывал необычные для данной местности явления с появлением голубоглазой девочки…

    Айкун – шаман от роду, знал множество заклинаний, которые помогали ему пройти семь небес и попасть на самый верхний слой, где восседает сам Тенгре Кайра Кан – Властитель Вселенной, Верховный Бог. На других небесах живут добрые божества, охраняющие и поддерживающие слабое людское племя. Каждый из них имеет свое имя. Особенно почетен у телеутов – Алтай-Кудай (Бог Алтай). В подземном же царстве, называемом Томенги Тус, состоящем из девяти слоев, обитают злые духи и чудовища. Этим миром правит Эрлик Кан. Там же обитает Дух Огня. Между царством света и царством тьмы и находится бренный мир людей.

    Как истинный огнепоклонник, Айкун знал, что существуют два Духа Огня – Добрый и Злой. Ни один обряд жертвоприношения не пройдет без поклонения Духу Огня, сохраняющему и оберегающему очаг кочевника. Каждый четвертый день жумы (недели) разжигают степняки девять жертвенных костров и льют в костры растопленный животный жир, бросают клубки медвежьей шерсти и стебли чия. Обязательные три вещи, что сгорают внезапно и необычайно легко, искрясь и умножая пламя огня, украшая его разноцветьем! А по ночам огнепоклонники вешают в рощах светильники, поклоняясь Доброму Духу Огня.

    Невеста, впервые перешагивая порог юрты жениха, должна низко поклониться огню в очаге и бросить туда три куска жира или пролить ложку растопленного масла, и пройти между двумя кострами – для очищения. Родив первенца, роженица-мать также должна поклониться горящему очагу и бросить три куска жира! Каждую ночь, перед тем как уложить ребенка в бежiк (колыбель), – три раза провести огнем вокруг, очищая от сглаза. Если кто-то вздумал подмести пол в юрте ночью, то должен три раза поджечь кончик метлы, иначе будет беда.

    Злой Дух Огня требует других жертвоприношений. Ему нужны души грешников. Но зачем он требует бросить в костер девочку? Это непонятно Айкуну!

    Когда умирает кто-нибудь из его рода, он, Айкун, потомственный шаман, должен вызвать духов умерших людей его рода и с их помощью провести душу покойного в иной мир. При встрече злых духов Айкун должен прогнать их, а светлые божества Айкун обязан задобрить.

    – Я не брошу девочку в огонь! Что за бред! Мои боги не простят! – говорил сам себе Айкун, но как противостоять требованиям и угрозам Духа Огня во время камлания, когда притуплено его сознание? Как бы не наделать беды… Сомнения мучили его.

    К последним переживаниям прибавилось и ужасное видение, явившееся к нему при гадании казанскому купцу Булату: его, Айкуна, народ будет гореть в огне и корчиться в предсмертных муках. Не связаны ли между собой два видения – появление Духа Огня и привидевшаяся гибель народа?! Он резко отбросил эту мысль, связав видения с усталостью последних дней.

    Натянув шкуру марала на бубен, он вывел углем на гладкой белой коже – месяц и солнце. Затем по краям бубна он поместил погремушки, которые своим звоном должны были отпугивать злых духов.

    Вечерело. На небе появилась луна. Она была полной… Сегодня в ауле телеутов рода найман готовились проводить в последний путь пятерых взрослых и трех детей, погибших во время селя. Тела погибших искали несколько дней. Их унесло грязе-каменным потоком в низовья речки, вместе с юртами, баранами и лошадьми.

    Когда начало смеркаться, издали раздались глухие удары шаманского бубна. Айкун, замедленными шагами с монотонным, заунывным пением обходил кругами юрты, приближаясь и время от времени сильно ударяя в бубен.

    Темное лицо Айкуна стало смоляным, а глаза казались еще чернее и порой по-бесовски сверкали огнем, когда отблеск пламени отражался в них. Темные замасленные волосы были спущены на лицо.

    Круги, описываемые Айкуном, постепенно сужались, пока он не оказался возле толпы людей вблизи юрт. Голос Айкуна был четким:

    Возьми это, о Кайра Кан!
    Тридцатиглавая мать огня!
    Сорокоглавая мать детей!
    Если я крикну “чок!” – поклонись!
    Если я крикну “мео” – прими это!
    

    Оставшиеся после селя юрты стояли полукругом, так что девять разожженных костров могли своим пламенем освещать, а значит, и очищать через открытые двери их внутренние стены. Крайний костер был близко расположен к юрте, где жила молодая роженица из племени телеут, рода найман, с новорожденной дочерью…

    Ранним утром Булат возвращался от торгоутов той же дорогой. Он был доволен поездкой. Купленные на Ирбитской ярмарке (Ырбыт жэрмэнкэ) железные капканы для ловли волков, лисицы и другого пушного зверя Булат выгодно выменял на собольи шкуры и на чернобурку (каратолкi). Да к тому же теперь торгоуты сами будут привозить в Семипалатную шкуры волков, лисиц, белок, соболя, выдры и ондатры. Одна шкура соболя равна по цене сорокам беличьим шкурам или десяти шкурам ондатры. В низовьях Иртыша исчезает соболь, а здесь соболя видимо-невидимо. Богат Алтай! Ближе к холодам наступит период, когда пушные звери, готовясь к зиме, будут наращивать свой ворс. Лучше всего охотиться в это время.

    Торгоуты, телеуты, дербеты, населявшие долину Иртыша на Алтае, были бедны. Их скромные юрты уступали по богатству и убранству юртам казахских родов, кочевавших в этих краях.

    – Слишком большой у нас ясачный побор, – говорили простые люди из ойратских родов. Они-то видели разницу в их условиях жизни и условиях жизни своих соседей – казахов.

    – Много войн ведет наш контайши со своими зайсанами (воеводами), – говорили другие, но таких людей было мало.

    Прошло больше двадцати дней, как уехал Булат из Семипалатной в поисках мергенов – охотников за пушным зверем. Местные охотники все еще использовали при охоте лук и стрелы. Так меньше портилась шкура, чем при использовании дроби. Травили же зверей собаками. Соболя выкуривали из норы, обложив нору специальной сетью. Обедневшие торгоуты и телеуты за бесценок отдавали пушнину заезжим торговцам.

    – Светло было прошлой ночью, – сказал приказчик Булата, голубоглазый Гэбдулла. Он прервал долгое молчание. Года три назад Гэбдулла приехал из Тобольска и с тех пор всюду сопровождает Булата. За долгие годы торговли Булат убедился, как трудно найти верного помощника, которому можно во всем доверять. Таким человеком был Гэбдулла, служивший у его отца – Исмагила, и ставший со временем Булату ближе родственника.

    – Полнолуние… В этих краях очень яркая и огромная луна, – сказал Булат.

    Они подъезжали к аулу телеутов.

    – Аллах нас спас, – сказал Булат через некоторое время, вспомнив, как они оказались в этом ауле неделю назад, после прошедшего перед ними селя.

    – Булат-бай! Страшно вам было идти по опустевшему руслу? – спросил вдруг Гэбдулла.

    – Если честно, то страшно, – сказал Булат, – ведь сель прошел перед нашим появлением на берегу речки. Еще свежи были следы селя. Резко пахло сыростью от земли, шел пар… А русло вырвало на пять, а то и шесть саженей! Ты помнишь, мы слышали гул? – вдруг вспомнил Булат. – Страшен звук селя!

    Гэбдулла кивнул в знак согласия:

    – Мы спускались с перевала, когда услышали сильный шум. Как будто айдахар (дракон) могучими когтями раздирал землю, – сказал возбужденно Гэбдулла. Он был более чувственным, чем его хозяин.

    Торговцы ехали под гору, по новому руслу реки. Под гору идти всегда легко. Вдалеке завиднелись, к радости путников, темные юрты телеутов. Самая ближняя была шамана Айкуна.

    – Гэбдулла, зайдем в другую юрту, – сказал Булат. – Что-то мне не нравится у Айкуна.

    – Хорошо, Булат-бай, – сказал обрадованно Гэбдулла, он поддержал своего хозяина. Они выбрали крайнюю юрту.

    – Амир сахын баны (приветствие на калмыцком)! – Гэбдулла шагнул первым в открытую деревянную дверь.

    – Сан баны (ответ на приветствие)! Заходите, – пригласил голос старика. Гэбдулла пригляделся в темноте и только через некоторое время увидел старца, сидевшего у очага.

    – А, это вы! – сказал старец, прищурившись, затем спросил: – Ну как? Много пушнины закупили?

    Булат, услышав вопрос старика, в который раз поразился осведомленности степных людей. Люди кочевья, находясь друг от друга на огромных расстояниях, с непонятной быстротой распространяли новости. Так обстояло дело в казахских аулах, то же самое оказалось здесь, в джунгарских степях.

    – Садитесь сюда. А то там спит моя внучка, – сказал старик. Только теперь путники увидели младенца. Маленький светлоголовый ребенок, туго запеленатый в армяк, верблюжье тканое полотно, лежал на войлочном коврике. Во рту младенца была прикрепленная за уши бейкой из лоскутов серая ткань с едой. Ребенок усиленно сосал тряпку, в которой, по-видимому, находился кусочек курда (твердого сыра из овечьего молока).

    – Бог спас мою внучку, сам Тенгре Кайра Кан, – сказал себе под нос старик. Казалось, он продолжал вслух начатый до них разговор с самим собой.

    – Обезумевший Айкун пытался бросить ее в костер, да вдруг пошел ливень, – продолжал старик. – Сам Айкун споткнулся, и моя девочка упала рядом на хворост. Я словно знал, что так будет, – заставил вчера обернуть внучку в верблюжье стеганое одеяло. Еще приказал дочери обернуть ребенка сверху войлоком, словно знал, – повторился старик, он мотал головой в знак удивления, – будто знал, что такое приключится. Опасность подстерегает младенцев до сорока дней! А дочь-то моя сначала не хотела. Тепло, говорит! Не надо кутать ребенка!.. – старик передразнил дочь, гримасничая, затем помолчал и добавил: – А Айкун-то отвергает все! Ничего не помнит! Совсем обезумел! Жайтан (черт) вселился в него! Говорят, в горячке теперь он лежит. Все бредит. Нельзя ему больше шаманить!

    – Не помнит, как залетел в юрту, схватил малышку. Потом вдруг вспомнил – Дух Огня, говорит, заставил это сделать! – повторял старик, сердито ворча себе под нос. – Бог спас ее – Тенгре Кайра Кан. Ведь пошел ливень и потушил огонь!

    Старик запел хрипловатым голосом песню, посвященную Верховному Богу кочевников. Он пел надрывно:

    О могущественный владыка!
    Тенгре Кайра Кан!
    Ты услышь эту мою мольбу
    И исполни эту мою просьбу!
    Дай покой на долгие дни!
    Дай сон в долгие ночи!
    Дай ночной покой длиною в локоть,
    Дай покой тысяче домов,
    Сон тысяче очагов…
    

    Когда старик закончил песню, Булат с Гэбдуллой удивленно посмотрели на младенца. Было странно – увидеть в юрте телеута светловолосую девочку с цветом кожи утренней зари, с немонгольским лицом. Старик понял, почему переглянулись путники.

    – Отец-то у внучки моей казанлык… татарин. Сам вроде темный был, а вот девочка родилась светлой. Странно! – сказал старик.

    – Что вы говорите? – удивился и вскочил с места Булат. “У темноволосых родителей родилась светловолосая дочь… Дух Огня будет преследовать тебя, но ты не сдавайся!” – четко промелькнули в голове слова эбкей, произнесенные ее голосом! Старая легенда эбкей вдруг удивительным образом ожила в далеком калмыцком ауле. Вот оно как! Все-таки ходят где-то по земле потомки Су Анисе! И Булат, взволнованный услышанным, подошел к девочке, и, наклонившись, поправил тряпочный кляп с едой.

    Гэбдулла и старик не заметили его волнения. На глазах Булата мелькнули слезы то ли от воспоминаний о покойной бабушке, то ли от опасения за жизнь девочки.

    – Моя внучка! – сказал с гордостью старик. – Никому не отдам!

    В это время в юрту вошел Байжигит, поклонился старику. Старик все еще был взволнован. Затем он встал и, прихрамывая, подошел к девочке. Нежным движением вытащил полупустой кляп. Немного успокоившись, старик спросил Булата:

    – Уважаемый гость, нет ли у вас с собой кусочка свинца (коргасын), олова (калайы) или ртути (снап)? Хочу увидеть, кто же преследует мою внучку!

    Булат, с готовностью помочь, наклонился к дорожной кожаной суме, где лежала всякая мелочь – иголки, зеркала, ножи. Любую из этих мелочей можно было выгодно выменять на пушнину, драгоценные камни или золото. Также в калмыцких и казахских аулах часто спрашивали олово, свинец или ртуть. По поверью степняков – пролив на землю расплав металла, можно увидеть образ зверя, птицы или человека, который испугал ребенка. Важно узнать, кто является причиной страха. А затем молитвы помогут отогнать страх.

    В суме не оказалось того, что он искал. Булат был озабочен. Вдруг лицо его прояснилось. Наклонившись к дорбе (мешку из плотного сукна), лежавшей на земле юрты, он вытащил кусок самородного белого олова.

    Радостный старик взял олово и расплавил в железном ковше. Держа горячий ковш с жидким металлом в одной руке, другой рукой придерживая девочку, – три раза прокрутил ковш над головой ребенка, одновременно пробормотав заклинания. Положив девочку на войлок, он тут же выбежал из юрты, показывая знаком Булату – следуй за мной! Выбрав место, где земля была вытоптана и казалась гладкой, вылил горячий расплав. На земле образовалось, хорошо освещенное солнцем, белое очертание человека, с покрытой головой, в длинном балахоне.

    – Иыый! – крикнул удивленно старик.

    Булат также поразился увиденному, но промолчал. На глазах мужчин белый металл по мере твердения стал чернеть.

    – Уй, Алла! – не выдержал Гэбдулла.

    – Кара адам! Кара кiжi! (Черный человек!) – закричал старик. – Я теперь знаю, какую молитву мне читать. Внучка спасена!

    Перед самым отъездом Байжигит подошел к старику и тихо попросил:

    – Аксакал, разрешите отрезать пучок волос у вашей внучки.

    Старик задумался, потом дал согласие.

    – Бу алтун жажда гасиет бар! (В этих золотистых волосах есть волшебная сила!) – сказал старик, намекая на обычай калмыков и казахов приписывать колдовские лечебные свойства светлым волосам урусов и татар. По поверью степняков, пучок светлых волос оберегает путника в дороге, в целом оберегает от несчастий.

    – Да к тому же это волосы совсем невинного младенца! – сказал довольный Байжигит.

    Булат и Гэбдулла неодобрительно молчали. По законам Ислама мусульмане не должны использовать древние поверья, связанные с многобожеством.

    Вскоре Булат с попутчиками покинули аул телеутов. По дороге им встречались другие аулы, в основном казахские. Белые большие юрты найманов и уаков смотрелись богаче и красовались заманчиво издали.

    На закате двацать седьмого дня с высокого холма показался изгиб Иртыша. У Булата от радости защемило сердце. Он, Булат, человек реки, болезненно ощущал ее отсутствие.

    Вода в Иртыше прозрачная, по камням и холмам течение реки быстрое, порой бурное, а по лугам и полям замедленное и таинственное. Чистая и здоровая вода, и весьма холодная. Булат взглянул на тихую голубую гладь широкой реки. Вот чего не хватало ему последние двадцать с лишним дней – загадочной водной глади, которая вносит в душу спокойствие, уверенность и нежное радостное чувство возвращения к родным местам.

    У берега в кустах был спрятан небольшой плот-дощаник, который оставили путники. Сторожил плот местный чабан. Теперь по волнам Иртыша, вниз по реке, а значит без особых усилий и труда, небольшой плот медленно и плавно повезет их в Семипалатную. Погрузив товар, привязав коней к седлам караульщиков, Байжигит обратился к Булату:

    – Ал, Баке! Бiр-екi кас кагымда жолга шыгармыз! Бата берiнiз! (Ну, Баке! Раз-другой повести бровью, и тронемся в путь! Благословите!)

    Булат присел на колено и, держа руки перед собой ладонями вверх, сказал:

    – Да будет благословенна щедрая земля Алтая! Дай Бог нам в здравии добраться до наших очагов! Аминь!

    Булат и его попутчики одновременно провели ладонями по лицу, громко выдохнув: “Аминь!” Все дружно привстали с земли. Гэбдулла привычным движением руки отвязал от дерева аркан, державший плот. Дощаник медленно стал отдаляться от берега. Караульщики на конях, ведя в поводу лошадей Булата и его спутников, скакали вдоль реки, опережая плот, исследуя дорогу. Жапек и Асан поочередно садились на коней.

    “Сын мой, есть одна удивительная вещь – человек может очень долго и не уставая смотреть на три явления в природе – на течение реки, пламя огня и бегущие по небу облака”, – вспомнились Булату слова отца, Исмагила, сказанные им когда-то очень давно. На самом деле это так! Всю дорогу, не отрывая глаз от реки, следуя мысленно своим воспоминаниям и потаенным мечтам, плыл Булат к себе домой.

    Тихий, нежный плеск воды, еле слышимое течение и бег речной воды настраивали душу на особенный лад. В такие минуты его неосознанно влекло запеть песню – длинную, заунывную и тягучую, как само течение реки. Булат затянул старинную татарскую песню. Музыка песни лилась как поток реки, то полным звуком, то отрывисто, то медленно, то быстро – словно сам Иртыш бежал навстречу неизведанному – с высоких южных горных хребтов Алтая, преодолевая каменные пороги, в далекие северные низменные равнины.

    Семипалатная, 1750 – 1760 гг.

    Иртэ буран, кичтэ буран,
    Мамык шэленне уран.
    Кийгэн киiмiннi курсэмдэ,
    Яным багырем,
    Yзен кургэндэй булам.
    Тимер шана карны яра.
    Бу юрэгем бик яна,
    Бу юрэгем тiлiп жанып,
    Багырым, суйгэнiм ятка кала.
     
    Утром буран, вечером буран.
    Надень пуховую шаль.
    Увижу одежды, что ты надевала –
    Словно тебя увижу, душа моя.
    Железные сани снег прорезают,
    Сердце мое горит,
    Сердце мое так страдает,
    Что будет грешно,
    Если выдаст себя.
    (Татарская народная песня.)
    

    В Семипалатной стояли жестокие морозы, погибли люди, застигнутые в пути. Замерзали на улицах воробьи, сороки и голуби.

    Шесть часов утра. Булат несколько раз просыпался за ночь. Дул сильный северный ветер – буран. Он завывал в дымоходах печей пугающими звериными голосами.

    Булат надел на себя неблюйчатую ягу (яргак) – длинную шубу до пят с четырехугольным откидным воротником. Тулуп из меха олененка, подбитый снизу гагарьим пухом когда-то был куплен за дорогую цену на тобольском базаре. Русский купец, словоохотливый и мудрый, толково разъяснил ему, какие бывают яги:

    – Бывает конская яга. Кайсаки сами выделывают жеребячью кожу и шьют из нее ягу, подбивают верблюжьим или лебяжьим пухом. Но коневина супротив юфти текуча, легче промокает, пропускает воду. Хороши козлиные яргаки, мехом внутрь, а сверху подбитые пухом, также кайсаки на них умельцы.

    – Самые дорогие яги из гагарьих шеек, – продолжал рыжебородый купец, – бабы охочи до них, да сейчас таких у меня нет. А вот хороша яга из неблюя, полугодовалого олененка, или пыжика – олененка моложе неблюя. Шкура у него мягкая, пушистая, за что и прозвали пыжиком. А если ж неблюйчатая или пыжиковая яга, да к тому ж подбита гагарьим пухом, то носить не сносить, да мерзнуться в жисть не придется! Всегда меня добрым словом поминать станешь! – И через некоторое время, когда Булат остановил свой выбор на пятнистой и светлой яге, купец добродушно продолжал: – С обновочкой! Дай Бог носить, носить не изнашивать! Как говорится, лучше нас найдете – забудете, хуже нас найдете – помянете!

    Так оно и случилось: каждый раз, надевая яргак, Булат вспоминает того купца. Обычно Булат брал тулуп только в лютую погоду, в дорогу, когда выезжал на санях. Сегодня трескучий мороз и северный буран заставили его надеть яргак.

    Он вышел во двор посмотреть на крышу, на дрова, сложенные под навесом. С трудом открыл входную дверь. Порыв ветра ударил снегом в прихожую. Идти было трудно. Отвороты темных валенок на коленях пришлось поднять, иначе занесенный во двор снег, лежавший сугробами, попадал вовнутрь валенок и тут же таял, покалывая ногу.

    Булат туже натянул на голову казахский малахай (тумак) из лисьего меха. Несмотря на сильный ветер, надо было открыть ставни окон. Ставни открывались всегда ровно в шесть утра, в любую погоду. Булат сам раздвигал деревянные створки. Бисмилла иррахмани иррахим – все идет по намеченному свыше порядку – начинается новый трудовой день!

    В татарских домах много окон. Большая часть окон выходит на улицу. Если в доме живет трудолюбивая семья, то они откроются с раннего утра. Если сони и лежебоки, то ставни будут еще долго закрыты. Ставни, наглухо закрытые на весь день, встревожат соседей – что-то неладное произошло в доме. Кто-то заболел или того хуже – умер.

    Осмотрев двор, Булат остался доволен. Крыша устояла, навес тоже.

    Поленницы дров, сложенные Булатом, стояли в том же порядке.

    Порядок укладки поленьев передавался от отца к сыну и представлял как бы некую, переходящую от поколения к поколению, реликвию. Поленница из больших дров – для обогрева комнат, кипячения воды, варки мяса и супов. Поленница дров потоньше – для выпечки булочек, хлеба, бэлеш – пирогов. И самые тонкие поленья – для обжаривания на масле – лепешек, туш (чак-чака), баурсаков и хвороста.

    Мастерству колки дров и складыванию их в определенном порядке мальчики обучались с малых лет. Ствол дерева пилили на чурки. Большие чурки кололи – шоин балта – тяжелым чугунным топором большого размера. Дальше поленья измельчались с помощью ай балта – топора поменьше и легче весом. И еще – умелый дровокол никогда не засорит щепками двор!

    Булат заглянул в сарай – кони, напуганные бураном, сбились в кучи и поникли головами. Слышен только храп, да бьется пар из ноздрей.

    Наконец зажегся свет в угловом помещении, где проживал слуга Булата – Жапек. Жапек – сын Байжигита жил с семьей – молодой женой и ребенком. Он любил поспать, что совсем не нравилось Булату.

    – Буран что-то не утихает, – сказал сонный Жапек, немного наклонив голову. Это было приветствие.

    – Как спал? – спросил Булат.

    – Хорошо. Пойду, гляну на лошадей, – сказал виновато Жапек, направляясь в сарай.

    – Неплохой парень. Вот только бы меньше спал да научился аккуратно колоть дрова! – подумал Булат о Жапеке. Сын Байжигита, тамыра Булата, – Жапек был медлителен и основателен.

    Высокий, светлолицый, Булат имел особое влияние на окружающих. Темные волосы он всегда сбривал наголо, согласно исламским правилам. Смородиновые с живым блеском глаза светились, излучая теплоту и демонстрируя любовь к жизни. Уверенный и степенный, он привык к тому, что люди при встрече расступались, кланялись и уступали ему дорогу. Одна хорошая черта выделяла его – не кичился богатством. С простыми людьми вел себя по-деловому, не выделяя разницы в происхождении. Казалось, он легко относился к жизни. Лицо постоянно озаряла улыбка, которая свидетельствовала о том, что он удачлив, остроумен и критически относится к превратностям судьбы. В свои пятьдесят лет он выглядел моложаво.

    Торговля, отнимая большую часть времени, не мешала Булату вести домашнее хозяйство. Он хорошо знал кузнечное дело и знал толк в дереве. Так было заведено у них в семье.

    Булат подошел к строящемуся дому. Осенью сделали погреб и закончили помещение первого этажа из жженого кирпича. Летом предстоит завершить строительство дома. Оранжевые очищенные сосновые бревна были аккуратно сложены у стены. Перед укладкой дома их обрабатывают специальным дегтевым составом. Свежесрубленные стволы сосен, с корявой оранжево-коричневой в бурых пятнах корой только обрабатывались. Булат прошел к этим бревнам, наклонился, поднял сосновый чурбак.

    Булат прижал его двумя руками к носу, вдыхая свежий аромат. Дерево – это основной строительный материал для дома, для изготовления плота, лодки, инструментов и домашней посуды. Булат умело, с увлечением мастерил кухонную посуду – ложки, поварешки, тарелки и тостаганы, большие чаши, коромысла, а также музыкальные инструменты. Еще будучи мальчиком, он помогал деду, а потом отцу. Главное, а это он помнил с детства, нужно было знать, какие породы деревьев можно использовать. Особенно это касалось кухонной посуды. Пользуясь посудой незнакомой древесины, можно навредить себе. Для посуды хороши – тополь, сосна, ветла.

    Женился Булат поздно. Жену привез из Казани. Знатному татарину жениться непросто. Где он сможет познакомиться с девушкой его сословия? Все девушки сидят дома, занимаются рукоделием. Так заведено исстари! Если же выходят в гости, то встречаются за столом женщины только с женщинами, а мужчины с мужчинами. Согласно поговорке – татарскую женщину или девушку не увидишь, только услышишь: пройдет мимо парня, прикрытая шалью, звеня серьгами и браслетами.

    Такое мнение бытовало среди татарских мужчин. Ходили парни кругами вокруг дома девушки в надежде, что выглянет она когда-нибудь из окна. Даже песня была сложена:

    Тэрэзэсе, тэрэзэсе!
    Кутэрелми пэрдэсе!
    Тэрэзэсен ашып куйды,
    Бер рахимле бэндэсе!
     
    Ой, окошко, ой, окошко!
    Занавешено навек!
    Распахнул его широко
    Некий добрый человек!
    

    Намного проще было знакомиться с девушками из казахских аулов. Казашки не закрывают лиц. Могут свободно улыбаться и разговаривать с мужчинами. А на лицо все казашки румяные, здоровые. Все потому, что большую часть времени проводят на чистом воздухе.

    После мороза домашнее тепло казалось уютнее. На кухне копошилась Турсун-Гайша – жена Жапека. Она готовила утренний завтрак, подавала к столу жена Булата – Хусни-Мастюра.

    Булат взглянул на печь и, как всегда он это делал, – на самый нижний кирпич в центре очага. Привычка – смотреть, на месте ли кирпич, – появилась с тех пор, как при строительстве дома он замуровал под печь золотые монеты с изображением Петра Первого. Опасное время вынудило так сделать. Никого в тайну не посвящал.

    Но однажды Булат сказал жене и старшему сыну:

    – Мастюра, Карим! Если со мной что-нибудь случится (астахфирулла! тэубэ! – не приведи Господь!), то помните, что при разборке этого дома должен присутствовать кто-то из близких. Я спрятал здесь золото! Точное место скажу позже.

    Дом, хоть и небольшой с виду, но был построен прочно. Ломать печь и доставать золото пока не имело надобности. Так и проходило время.

    – Это самый легкий наш завтрак – куймак, – Хусни-Мастюра показывала Турсун-Гайше способ приготовления оладий.

    – Как видно, сегодня не будет торгов, – сказал Булат, взглянув в сторону менового двора на острове. Теперь, когда Иртыш и его приток покрылись льдом, люди из военной крепости и окрестностей добирались на меновой двор на санях, огибая проруби в реке. Сегодня из-за жестокого мороза людей на улице не было. Приезжие бухарские, ташкентские и кашгарские купцы боялись студеной погоды.

    – Посижу дома с детьми, – сказал Булат Хусни-Мастюре, готовившей обед. Хусни-Мастюра прошла в комнату слуг, чтобы оттуда спуститься в подвал, где хранились продукты. Огромные куски льда лежали там, создавая холод. Чтобы лед долго не таял, сверху посыпали песком.

    Когда Хусни-Мастюра поднималась наверх, то глянула в окно. Ее внимание приковала стая ворон, неизвестно откуда прилетевшая. Вороны, а их было около сорока, одновременно сели на забор дома, покаркали и тут же улетели прочь. Хусни-Мастюра вздрогнула.

    – Уй, Алла! – вскрикнула она. “Не к добру”, – следом промелькнула тревожная мысль.

    Но заглянув в комнату, успокоилась. Булат, удобно обложенный подушками, сидел на ковре и рассказывал детям истории. Будучи от природы основательным, он любил точность и порядок, потому и рассказы свои начинал издалека.

    – Булгары – наши праотцы. В наши дни только у казахов сохранились булгарские и древние татарские имена – а также само слово, булгар, что означает у них – тонко выделанная кожа. Казахи поют, (а песне более семисот лет):

    Аягыма кийгенiм булгары етik, саулемай
    Табанымнан барадау ызгар отiп, саулемай
    Жаксы болсан келерсiн судан отiп, саулемай
    Жаман болсан кетерсiн суга кетiп, саулемай!
     
    На ногах булгарские сапожки, светик мой,
    Стынут от мороза мои ножки, светик мой.
    Если мил, то реку перейдешь, светик мой!
    А немил – уйдешь под воду, светик мой!
    

    – Семьсот лет? – удивился Карим.

    Булат встал, подошел к столу, на котором стояла деревянная шкатулка. Он бережно достал металлическую игрушку, изображавшую верблюда.

    – Как вы думаете, что это? – спросил он ребят.

    – Игрушка, – ответил десятилетний Карим.

    – Нет, это замок на дверь, ему пятьсот лет, – сказал, улыбаясь, Булат.

    – Правда?! – в глазах Карима и девочек были удивление и восторг. Пятьсот лет и семьсот лет казались им неисчислимым временем.

    – А вот вам ключи! Попробуйте открыть замок, – Булат передал детям три длинных больших ключа и стал наблюдать. Первым взял замок Карим, он был старшим, девочки безропотно молчали, но в глазах и в движениях их читалось нетерпение. Карим долго крутил замок, пытаясь всунуть ключ в скважину, но напрасно. Затем он неохотно передал устройство сестренке Джихэнэ-Фруз. Джихэнэ-Фруз и Джихэн-Бикэ только подержали в руках замок. Неприлично показывать свое умение после неудачи старшего брата.

    – Да, тут не так просто, – Булат взял замок из рук Джихэн-Бикэ. – Эта замочная скважина ложная, для отвода глаз. Нужно сделать вот так – Булат повернул изображение верблюда и ввернул ключ, так что замок раздвоился, но еще не поддавался. Затем используя один за другим еще два ключа, Булат открыл замок.

    – Теперь повторите за мной. Повторить сложно. Настолько мудреный замок. Вот были древние мастера! – сказал Булат с гордостью. – А торговлей заниматься булгарам сам Бог велел, так как жили в удобном для этого месте, на великой реке Ак Идэл.

    Отметив удовлетворение и интерес во взглядах детей, Булат продолжал:

    – Но пришло горе к булгарам. Аксак Тимур разорил и сжег дотла все города, – тут на лицах сына и дочерей появилась тень озабоченности. Дети проникновенно слушали его рассказы. Булат продолжал: – Тогда Алтун-бек и Алим-бек – сыновья Абдуллы-хана – булгарского правителя, пошли к верховьям Ак Идэл, и построили новый город – Казань. Так появилось Казанское ханство… Да, история татар длиннее длин рек, на которых они жили…

    – За ними следовали следующие казанские ханы – Махмуд-хан, Мамтяк-хан, Халил-хан, Ибрагим-хан, Мухаммед-Амин-хан, Мамук-хан, Абдул-Латиф-хан, – тут Булат сделал многозначительную паузу, и затем продолжил – Сахиб-Гирей-хан, Сафа-Гирей-хан, Шейх-Али-хан, Утамыш-хан, наконец Ядикэр-хан.

    Булат серьезно взглянул на сына.

    – Карим, ты должен заучить их имена наизусть! – сказал Булат строгим голосом. Сын, Мухаммед-Карим, кивнул в знак согласия.

    – А мы? – спросила младшая Джихэн-Бикэ.

    – Молчи! – сказала ей Джихэнэ-Фруз, потянув за рукав платья. Она понимала, что отца нельзя переспрашивать. Но отец почему-то рассмеялся и сказал, обращаясь к обеим дочерям:

    – Вы тоже должны заучить их имена. – Немного помолчав, он продолжал:

    – Я сам родился в Казани. На реках Ак Идэл и Сары Идэл прошло мое детство. Когда подрос, мой отец построил дом в Тобольске, на реке Тобол. Там я прожил пять лет. А затем переселился сюда, на Иртыш. Сколько рек – Ак Идэл, Сары Идэл, Тобол, Иртыш… Когда мы приехали сюда с русской военной экспедицией, здесь были только развалины старинных калмыцких монастырей, а кругом лес. Военные строили крепость… Шесть русских купцов и я, седьмой, построили здесь семь палат.

    Булат задумался, затем продолжил:

    – В Казани остались у меня три сестры – Маги-Адиба, Шами-Галия и Биби-Халида. А также есть у меня младший брат – Бек-Булат. Он ровесник тебе – Карим! Его мать, Биби-Камар, чуть старше меня. Жив еще ваш дед – Исмагил. Ему, Алла буюрса, (Бог даст) будет восемьдесят лет, еще крепкий старик, Аллага шукур! (Благодарность Всевышнему!) Наше семя крепкое. Мы живем долго, так как трудолюбивые и не боимся никакой работы! Бисмилла иррахмани иррахим! В последний мой приезд отец говорил мне: "Симийгэ барам, нимирэлэрни курэм дип уйлагам. Эли, Алла буюрса, Симийнi курэрмиз! (В Симий, думал, съезжу, внуков повидаю. Еще Бог даст, повидаем Симий!)

    Дети любили отца, но Булат так редко бывал дома. Вдруг отец неожиданно крикнул матери:

    – Мастюра, готовьте пельмени в дорогу, через пять дней поедем в Ирбит.

    – “Вороны! Вот она нехорошая весть!” – вздрогнула Хусни-Мастюра.

    Карим расстроился, теперь отец уедет надолго. А вот девочки обрадовались.

    – А что ты мне привезешь оттуда? – спросила младшая Джихэн-Бикэ. Старшая Джихэнэ-Фруз напряглась и хотела одернуть младшую, но не стала. Отец не замечал, как вольно ведет себя младшая сестренка. Даже наоборот, он смеялся и радовался ее глупостям.

    – Хочу красивое красное платье из парчи (кызыл мирра кулмэгi) и красные ичиги с золотыми узорами! – сказала кокетливо Джихэн-Бикэ.

    – Ух, ты! У мамы твоей нет такого платья! Ну, хорошо, если встречу, то куплю! А тебе? – Булат обратился к старшей.

    – Что вы сами решите купить, то и купите, – сказала скромно Джихэнэ-Фруз, потупив взор. Так ее учила мать. Но потом не выдержала: – Маленькое золотое зеркальце с узорами и золотую расческу.

    – Ну, хорошо! И все? – спросил отец, удивляясь, как заметно выросла старшая дочь.

    Сообщение отца о поездке на Ирбитскую ярмарку нарушило спокойствие в доме. Теперь все бегали и суетились – готовили Булата в дорогу. К вечеру вся семья, включая Булата и детей, сидели за столом и лепили пельмени. За этим занятием Булат обычно рассказывал о своих поездках в Ирбит.

    – Ырбыт, Ырбыт, ул ни? (Ирбит, Ирбит, что это такое?) – спросила непосредственная Джихэн-Бикэ, сложив ладошки вверх и тряся ими. Так она требовала точного объяснения.

    – Все домашние хотели бы увидеть, даже мама не видела. Это город. Туда ездят только мужчины. Я вырасту и поеду туда и привезу тебе все, что ты захочешь, – сказал серьезно Карим.

    – И мне привезешь? – Джихэнэ-Фруз покраснела. Ей всегда было сложно заговорить.

    – И тебе тоже. Парчовые колпаки, вышитые золотом. Желтые, красные и зеленые туфли, обшитые золотом и серебром, – сказал Карим.

    – А мэржан (коралловые бусы) привезешь? А серьги? – спросила Джихэн-Бикэ.

    – И мэржан, и серьги, и все-все-все! – так отвечал девочкам Карим. Этот разговор обычно тянулся долго. Девочки перечисляли товары, а Карим им утвердительно отвечал.

    – Да вы больше меня знаете про товар, – удивлялся осведомленности своих детей Булат и поглядывал уважительно на жену, которая в длинные зимние вечера просвещала детей.

    Слепленные пельмени выставили в сени, где они тут же заледенели. Булат брал в дорогу целый мешок замороженных пельменей. Удобно готовить в дороге.

    Вскоре Булат уехал. Товар везли на пяти грузовых санях, в каждые были впряжены двенадцать лошадей. С ним поехали и другие купцы.

    Прошло больше двух с половиной лун. Хусни-Мастюра волновалась. Он должен был вернуться домой.

    – “Вдруг ограбили и убили…Много случаев было, когда нападали на караваны и казахи, и башкиры…и другие разбойники. Может, уехал из Ирбита в Казань и Москву или в Троицк…Неспроста прилетали вороны,” – тревожные мысли преследовали Хусни-Мастюру. Она каждый вечер раскладывала для гадания сорок один боб.

    – Ну как, едет эткей? – спрашивала маленькая Джихэн-Бикэ, а Карим молча с тревогой наблюдал за гаданием.

    – Куисканы… лэпелдэп тур… килялми. (Хочет вернуться, но колеблется), – отвечала неопределенно мать.

    Через три с половиной луны, когда стояли жестокие морозы, Хусни-Мастюра услышала знакомый серебряный перезвон колокольчиков. На этот раз у ней не было сомнения, она подбежала к окну, у ворот остановились сани, запряженные лошадьми в четыре ряда по три. Радостная и счастливая она подбежала к печи, чтобы поставить чай и на скорую руку приготовить горячее.

    В дверь вошел Гэбдулла. Его лицо полностью было покрыто инеем – волосы, брови, ресницы. Гэбдулла потер посиневшими от мороза руками обросшую и заледенелую бороду. Из-под пушистых белых ресниц смотрели грустные синие глаза. Обрадованная Хусни-Мастюра, полуприкрыв лицо, выбежала на улицу, но Булата не было видно.

    – Где мой господин? – спросила Хусни-Мастюра приказчика. За ней забежал в дом полураздетый Карим.

    – Он скоро приедет, – Гэбдулла виновато переминал в руке белую шапку из шкуры волка-сибиряка (сыбыр ак каскыр тумагы), затем опустил глаза.

    – Почему вы разделились? Ведь это опасно! – нервничала Хусни-Мастюра.

    Прошла еще одна луна. Хусни-Мастюра каждый день выглядывала в окно или выходила на высокий берег реки, здесь хорошо проглядывалась дорога от крепости.

    Однажды, когда лед на Иртыше тронулся, Хусни-Мастюра полоскала белье. После полоскания она нюхала белье. Если запах мыла оставался в ткани, то вновь опускала прополощенное в мерзлую воду. Руки заледенели. Пронзительная боль сковывала пальцы, она растирала их и таким образом согревала. С ледяной горы медленно спускался к реке Карим.

    – Эткей килде! (Отец приехал!) – сказал Карим. Вид у него был грустный.

    Взволнованная и радостная Хусни-Мастюра бросила белье и побежала в сторону дома.

    – Энкей! Подожди! Не беги! – крикнул необычным голосом сын. Казалось, он сейчас зарыдает.

    – Что случилось, почему? – встревожилась Хусни-Мастюра. Мухаммед-Карим молчал, он не мог говорить, затем, пересилив себя, простонал:

    – Эткей женился, он привез вторую жену…

    Сказав это Карим бросился к матери в объятия и громко зарыдал во весь голос.

    – Не может быть! – вскрикнула с болью в голосе Хусни-Мастюра. Карим зарыдал еще сильнее. Она обняла сына. Где-то в груди образовался тяжелый, болезненный ком, словно сердце сжалось и скрючилось, как ее заледеневшие кулачки.

    Дул холодный весенний ветер с верховьев реки.

    – Оу, Худайем! (О мой Бог!) – Хусни-Мастюра, молясь про себя, закрыла глаза в надежде, что к ней придет облегчение. Но боль в сердце не проходила.

    – Оу, Тэнгрэ! – взмолилась она и взглядом, полным надежды, взглянула вверх, в небесную синь. В синем небе бежали белые пушистые облака в сторону севера…

    Она опустила полный горечи взгляд – в синей реке плыли белые полупрозрачные льдины. Ледоход на реке, о котором она мечтала в унылые, долгие зимние вечера, был на исходе и не радовал…

    Куски льда кое-где еще отламывались от основной массы, бились друг о друга и, опускаясь в воду, медленно уплывали вниз по течению. Хусни-Мастюре хотелось броситься в холодную реку и, превратившись в белый мерзлый лед, уплыть далеко-далеко на север. Слезы не шли из глаз. За нее плакал сын, так долго ждавший отца…

    Вторую жену Булата звали Хэдия-Бану. Ей было уже пятнадцать лет. В двадцать она родила сына, назвали его – Мухаммед-Вали.

     

    Торговля в Семипалатной процветала. Азиаты – купцы из Кульджи, Бухары, Ташкента и Джунгарского ханства привозили с собой – рис (сарачинское пшено), бязь, парчу, ткань из бумаги пряденой и хлопчатой, шкуры волков, лисиц и соболя, серебро в ямбах, сухофрукты.

    С российской же стороны купечество приезжают разных городов, а особливо из Казани, Тобольска, Тюмени, Тары, Курска и Оренбурга. И с российской товары отпускаются: сахар, выдры и бобры немецкие, и многие шелковые и ситцевые товары, кожи красные и черные, сукна, маржан (коралл), воск, оловянная посуда и медная, железные котлы, капканы, ножи и топоры, – сообщал Иван Андреев, много лет проживший на Иртыше.

    Торговля в Семипалатной шла с самого основания крепости, но больший размах получила с тех пор, когда к меновой торговле были привлечены казахские роды.

    “В крепости сей, хотя с начала заведения оной, с 1718 года, и были с азиатскими народами торги; для чего и содержались сначала смотрители, а напоследок с 1754 году таможенные комиссары, но торги бывали недостаточны, почему и пошлинных сумм собиралось мало, и отсылались оные в Сибирскую губернию в Тобольск. А с воспоследования о таможнях в 1754 году штатов, учреждены пограничные таможни, но торги и пошлины по 1764 год были по тому же весьма не достаточны. А с того времени по привлечению к сему торгу народа киргис-кайсацкого уже довольно начали приходить в свою силу”, – писал Иван Андреев.

    “В двух верстах от маяка лежит место, определенное для мены товаров на Иртыше с Азиатскими и Киргизскими (казахскими) купцами, пред оным должно переезжать чрез крутой и каменистый ручей, никакого наименования не имеющий. Меновое место состоит в нескольких деревянных домиках или лавках, разделенных на ряды, обнесенных рогатками и рвом. Сии лавки определены частию приходящих с караванами Бухарцев. В сем месте через Иртыш находится переезд, а на другой стороне построено несколько изб, для нужной остановки Киргизских (казахских) купцов”, – засвидетельствовал П. Паллас в 1770 году.

    На меновом дворе, находившемся в четырехстах саженях от Семипалатной, можно было узнать последние новости. Купцы, приезжавшие и с севера и с юга, передавали их друг другу. Так Булату сообщили: опасным стал торговый путь в Джунгарию (Зунгор жерi). Это его беспокоило, ведь большую часть пушнины он поставлял с тех краев. Многие купцы, вернувшиеся с юга, лишились своих коней и верблюдов. В южных краях Джунгарии, ближе к китайской границе, насильно отбирали коней. Наряду с этим многие именитые казахские султаны выгодно сбывали китайцам табуны лошадей.

    Было жаркое лето. Однажды торговцы, находившиеся на меновом дворе, увидели странную картину – к Семипалатной с южной стороны города тянулся длинный караван людей на верблюдах и лошадях, с навьюченным скарбом. Двигался караван слишком спешно, словно за ним гнались преследователи. Торговля была приостановлена. Крепостные казаки, охранявшие меновый двор, были вызваны в воинскую крепость. Выяснилось, что это бежали от преследования цинских войск калмыки. Они спешили в Семипалатную просить убежища.

    Когда Булат выехал из менового двора, то увидел, как по песчаной улице, поднимая столбы пыли, скакали отставшие калмыки.

    – Булат-бай! – закричал мужчина в оборванной козьей шкуре и, спрыгнув с коня, побежал в сторону Булата. Он тут же упал на колени перед ним, протягивая руки.

    Булат изумленно смотрел на пыльное, смуглое лицо калмыка, не понимая, кто бы это мог быть. Невдалеке на трех конях по двое, держась друг за друга, сидели голые по пояс дети, их одежды из шкур были плотно привязаны к поясам. Они остановились в пяти шагах от мужчины. Женщина в вылинявшем платье, с изодранным рукавом, следовавшая за детьми, также придержала коня и, глянув на Булата сквозь продолговатые щелочки глаз, тут же покорно опустила голову. На голове ее была выцветшая красная шапка с галуном, отороченная мехом черного ягненка.

    Глубокие поперечные морщины на переносице и вокруг глаз незнакомца напоминали кого-то из прошлых встреч. Черные искрящиеся глаза смотрели с мольбой и страхом. Булат задумался, затем вымолвил удивленно:

    – Кто ты?! Что нужно тебе?

    – Булат-бай, это я, Айкун – шаман из племени телеут, – сказал калмык, задыхаясь.

    – Айкун – шаман и прорицатель! – вспомнил Булат. Когда-то смоляные на вид волосы Айкуна теперь побелели и, спутавшись на макушке, придавали ему старческий вид. Лицо его осунулось, и на щеках и подбородке небольшими пучками седых волос торчала бородка. Лишь горящие раскосые глаза Айкуна по-прежнему сверкнули, когда Булат узнал телеута.

    – Да, да! О небеса! Вы узнали меня! Ради Создателя помогите нам! Булат мырза, я надеялся увидеть вас! Я вас мигом признал! Вы не изменились, такой же молодой! Я знал, что вы здесь, в Семипалатной! Потому и стремился сюда. У меня дети… Нас преследуют ханзю. Мы бежали с торгоутами. Многие из нашего аула остались по дороге. В Джунгарии истребляют всех… – Айкун, из-за недостатка двух передних зубов, теперь шепелявил и при волнении больше прежнего изгибал шею. Он говорил быстро, испуганно, оглядываясь назад.

    Булат задумался на миг. Затем сказал:

    – Сколько вас человек?

    – Вот мы все перед вами. Нас два по четыре! – сказал Айкун, боясь поднять глаза и увидеть в глазах Булата отказ.

    – Хорошо, следуйте за мной, – Булат раздумывал, куда бы пристроить беженцев, затем, вспомнив про Байжигита, добавил: – Я устрою вас в аул жансары. Люди они гостеприимные. Будешь выполнять любую работу.

    – Да, уважаемый Булат, дай вам Бог здоровья и процветания. О Владыка Тенгре Кайра Кан, пришел тот день! Не оставил ты нас в беде! Нашел нам спасителя! – Айкун плакал от счастья. Измученные дорогой дети радостно и легко вздохнули. Они спрыгнули с седел и, весело подталкивая друг друга, повели коней на поводу. Айкун грозно глянул на детей, те притихли и уже до самого дома Булата шли молча.

    Торгоуты, бежавшие из Джунгарии, некоторое время содержались в крепости. После подписания ими аманатов (клятвы) на верность российскому престолу, их переправляли в другие крепости и форпосты.

    В скором времени Булат пристроил Айкуна с семьей в аул Байжигита, где они выполняли самую черную работу. Позже, когда стало известно о прорицательских способностях Айкуна, именитые казахи стали приглашать его для гадания и лечения детей.

    Почти каждый день стали появляться в Семипалатной беженцы из Джунгарии. Особенно запомнилось жителям Семипалатной, как в сопровождении вооруженных казахских батыров привезли в крепость Амурсану, джунгарского князя.

    – За то, что его спрятали в степи и затем препроводили в Семипалатную, он подарил своему спасителю дорогой камзол с плеча. Я сам видел камзол, обшитый камчатским бобром, ткань из китайской золотой парчи. Его с гордостью надел на себя Умир, – так долгое время любил рассказывать Гэбдулла, показывая, как надувал щеки Умир.

    Вскоре Амурсану переправили в Тобольск. Теперь прибывавших беженцев из Джунгарии поначалу отправляли в крепость, где брались с них аманаты, а затем препровождали в Тобольск.

    Как-то встревоженный Гэбдулла принес домой следующую весть:

    – Булат-бай, аул жансары в спешке съехал с ежегодного джайляу. Разъездные команды сообщили – здесь завтра-послезавтра появятся ханзю на плотах. Их три тысячи воинов. Они ищут тело калмыцкого князя Амурсаны. Думают, что он утонул! – сказал Гэбдулла.

    Не успел Булат повести бровью, как, причитая, забежали в дом Хэдия-Бану и Турсун-Гайша. Они ходили к реке полоскать белье. Держа двумя руками медный таз, полный стираного белья, забыв прикрыть свое лицо, испуганная Хэдия-Бану громко сказала:

    – Су буенда… су буенда…(у реки…)

    – Ниэрсэ булды? (Что случилось?) – спросил Булат. По ужасу на лице жены он понял, что китайцы уже здесь.

    – Уй, Алла! Шундый куп кiшi! Гэскэрлэр! Таяклары кулында! (Боже мой! Столько людей! Солдаты! С палками в руках!) – запричитала младшая жена.

    – Плохи наши дела. Закройте наглухо ставни! Спустите в погреб товар! Закройте ворота на бревно! – дал команду слугам Булат.

    – Плохо прополоскали белье, теперь оно будет пахнуть мылом! – сказала расстроенная Хэдия-Бану Турсун-Гайше. Хусни-Мастюра, будучи старшей в семье, обычно придиралась к работе младшей жены. Булат, услышав слова Хадии, строго сверкнул глазами. Женщины притихли.

    Жапек и несколько парней казахов несли большой бороне (бревно) для закрытия ворот. Вскоре в доме все затихли, и только мужчины, поднявшись на чердак, следили за передвижением людей на острове.

    Караул крепостных казаков, численностью в пятнадцать человек, вышедший навстречу китайцам, после недолгих разговоров вернулся в крепость. Это немного успокоило Булата. Булат с Гэбдуллой поехали в крепость узнать о положении дел. Как выяснилось, военных действий не ожидается. Китайцы просят им выдать тело Амурсаны.

    В Семипалатной весть о китайцах пронеслась стрелой. Где-то к вечеру на левом берегу реки копошилось множество людей, укреплявших свои плоты. Почти каждый воин имел при себе длинный шест, которым шарил по дну в поисках тела калмыцкого князя. Невиданное множество людей обшаривали каждую пядь дна, каждый аршин земли. Казалось, не остался без внимания ни один куст, ни одно дерево на острове и в прибрежных лесах.

    Воины Поднебесной стояли на острове у Семипалатной около трех недель. Дальше плыть им запретило русское командование. Получив команду возвращаться, китайцы развернули свои плоты и, преодолевая течение, не спеша уплыли обратно. Об их присутствии на острове еще долго напоминали вытоптанная трава, сломанные кусты, поваленные деревья и поляны с многочисленными затушенными кострами.

    Гибель Джунгарского ханства по-своему сказалась на развитии Семипалатной. Селение росло на глазах. Развертывалась торговля с казахскими родами. Теперь на долгие годы восстановился мир в этих краях. Малоимущие казахи оседали в Семипалатной, навсегда прощаясь с кочевой жизнью. Спустя двадцать лет крепость стала именоваться городом. Наряду с Семипалатной росли другие крепости и постепенно превращались в города.

    В эти же годы правители трех жузов Казахского ханства подписали соглашение о переходе в подданство Российской империи. Добровольное присоединение к России не было единым. Старейшины двенадцати абаков (родов) племени керей перешли в подданство Китайской империи. Они откочевали на обезлюдевшую территорию, к истокам Иртыша. Этот шаг их старейшины объясняли тем, что хотят вернуться на землю предков – Алтай. Абак-кереи еще держали в памяти то время, когда плодородные земли Черного Иртыша до нашествия джунгар, а это более двухсот лет назад, принадлежали им. Также старейшины и знать абак-кереев прельстились условиями, предложенными китайскими правителями. Казахские роды могли пользоваться пастбищами Алтая, не платя налогов. Казахи должны были поставлять только коней для нужд китайских дружин.

    Кочевья свои перенесли на юго-восток племена уак. Байжигит с аулом жансары переехали к озеру Нор-Зайсан.

    Семипалатная разрасталась. Торговля с казахскими родами усилила приток людей в город. Дома росли вдоль реки, образуя улицы. Теперь по песчаным улицам можно было увидеть вереницы повозок. На весь город приходилось семь татарских мечетей и одна православная церковь. Город делился на четыре слободки – административная; русская; самая многочисленная и одна из первых – татарская; и растущая на глазах – казахская.

    Старший сын и дочери Булата давно обзавелись семьями, только младший сын – Мухаммед-Вали – не был пристроен.

    – И-ий, Хадия, балан утыздан узгачь уйляндирирга кирэк! (Эх, Хадия, твоему сыну уже за тридцать! Надо его женить!) – сказала Хусни-Мастюра. – Мухаммед-Каримнiн дусларыннан сура эле. Ничек матур казак кизляри юрэ.. (Спроси друзей Мухаммед-Карима. Красивых девушек-казашек много!)

    – Да, женить бы мне младшего, тогда я был бы спокоен, – говорил Булат, ему было за восемьдесят. – Мой покойный отец, Исмагил, тоже волновался, пока не женил Бек-Булата, а вот теперь и мой пришел черед. Все повторяется – биегэ туган кон кулынгада туа (день, рожденный для кобылы, родится и для жеребенка!). Жизнь течет как река. У истоков бурлит и пенится, затем, сливаясь с другими реками, образует опасные водовороты, какое-то время протекает спокойно, даже не видно течения, а порой стоит на месте, образуя озеро, потом снова спешит к неизведанному, но вспять реку не повернуть…

    Шара-Сумэ, (г. Алтай) Китай, 1938 г.

    Немногословный и молчаливый Гумар казался порой угрюмым и злым. У него была интересная внешность – прямой тонкий нос, большие карие глаза, красивые губы, несмотря на возраст, без единой сединки темные волосы, высокий рост. Женщины заглядывались на него. Но он производил впечатление человека, добровольно отказавшегося от сиюминутных радостей. Казалось, его гложет тайная печаль. Только маленькая Фаукей всегда вызывала его расположение. Увидев дочь, он моментально менялся, глаза округлялись и становились добрыми и беззащитными, губы раскрывались в улыбке, показывая ряд здоровых зубов.

    – Кил, алтыным (Иди, моя золотая!)! – улыбаясь, протягивал Гумар к ней руки.

    Зайнаб часто думала, что его угрюмый вид был, скорее всего, защитной маской, которая скрывала его подлинную благородную душу и тонкий ум.

    – Гумар похож на старинные татарские дома – фасадом внутрь, – так шутил приятель Гумара, покойный Александр Павлов, бывший белогвардейский офицер, кадровик. Затем он добавлял: – Идешь по татарской слободке, смотришь на дом – с виду простой, неприметный. Дом как дом. А зайдешь внутрь, во двор, а там тебе и колонна!.. и мансарда!.. и великолепная парадная!

    В Алтае все мужчины и подростки ловили рыбу в Кране, на жучка или мух. Стоило только забросить удочку и попытаться повторить заброс, глядь, а на удочке уже болтается какая-нибудь рыбка! Но Гумар только свысока поглядывал на рыбаков и рыбачить уезжал на коне, к нижнему течению реки, спокойному, на километров пятнадцать-двадцать к западу, от Шара-Сумэ. Там он сидел недвижно часами, уставясь в бездонную глубь синей реки. Вечером же он привозил домой с десяток больших рыб, язей (ак кайран). Эта необычная на вкус рыба водилась только в глубокой и спокойной воде. Часть рыбы Зайнаб солила и коптила, а из остальной пекла бэлеш (пирог) с рисом и луком, иногда вместо риса добавляла картошку.

    Всю домашнюю работу Гумар вел сам. Умело и быстро складывал дрова, сортируя их по размерам, топил печь. Уложенные специальной кладкой дрова стояли в геометрическом порядке. Гости восхищались, необыкновенной чистотой и порядком во дворе и в доме.

    – Эттэ, какие красивые у тебя пельмени! – часто говорила дочь Сания, когда вся семья садилась за стол лепить пельмени. Она старалась, но по мастерству лепки пельменей с отцом могла состязаться только мама.

    Однажды Зайнаб приняла на работу молодого парня, казаха – колоть дрова. Гумар терпеливо объяснил ему и показал, как держать топоры – ай-балта и шоин-балта. Прошло некоторое время. Как-то со двора раздался вопль молодого парня. Зайнаб выбежала из дома. За парнем с палкой в руке бегал Гумар.

    – Ай, ага! – кричал парень, убегая.

    – Ах ты, бестолковый! Убирайся! – орал во весь голос, запыхавшийся Гумар. Впервые Зайнаб увидела Гумара вышедшим из душевного равновесия. Обычно спокойный и уравновешенный, Гумар не повышал голоса даже на детей. Правда, была у него одна характерная черта – часто предложения он начинал с ругательных слов – У-у акесiн!..

    Как выяснилось позже, парень-слуга, не понял серьезности дела. Он, как пришлось, наколол поленья и сложил их в беспорядке. Причем весь двор был в щепках. Сам Гумар колол дрова настолько искусно и быстро, что после него не оставалось ни единой щепки.

    Многие из близких запомнили день, когда Гумар пришел домой веселый и радостный. Он получил в консульстве СССР, советский паспорт под номером один. Красный паспорт с серпом и молотом на обложке обещал возможность возвращения на родину.

    Соседи, друзья и родственники с необычайной радостью разглядывали советский паспорт. Давали ему корiмдiк (обычай давать деньги за смотрины).

    – Булатов Гумар Мухаммед-Галиевич, 1877 года рождения, место рождения – Семипалатинск… – читал медленно по-русски Менкош.

    Зайнаб, дети, а также соседи, словом все, кто видел его в тот день и после – просто не узнавали Гумара. Он повеселел, лицо засияло и посветлело, темные смородиновые глаза сверкали необычным огнем. Впервые за многие годы, взяв в руки татарскую гармонь-двухрядку, Гумар запел вместо грустных протяжных песен веселые частушки. А эту, по молодости, сочинил он сам:

    "'Айсулуым Маруся' –
    Су буинда тал уся.
    Тетяляри кится китсин,
    Синлиляри тагы уся".
     
    Луноликая Маруся!
    Ивы у воды растут.
    Тети замуж пусть уходят –
    Сестреночки подрастут.
    

    Зайнаб подумала, что в первые годы женитьбы, муж был таким, как сегодня, – веселым и заводным. Ей понравились его остроумные шутки, его глубокий и низкий голос, его песни. Революция, гражданская война, трагическая смерть любимого брата – Аубакира, продажа дома, безысходная бедность – сильно повлияли на душевное состояние Гумара. Видимо, он был предрасположен к душевной депрессии. Теперь же получение паспорта давало ему возможность с семьей вернуться в Усть-Каменогорск и Семипалатинск, где сохранились их дома с мебелью и домашним убранством. Зайнаб думалось, что Гумар снял с себя тяжелый груз воспоминаний. Светлой реальностью замаячила впереди надежда на возвращение.

    Вся семья собралась за столом – Гумар с двухрядкой, Сания-Яйя взяла в руки гитару, восьмилетний Менли-Бай мандолину. “Каз канаты” (Гусиное крыло) – старинная татарская песня. Исполнялась всей семьей. Она и грустная, она же и веселая, как сама жизнь:

    Каз канаты кат кат була,
    Ир канаты ат була.
    Чит жирлэрдэ бик куп иорсэн,
    Уз туганын ят була.
     
    Каз канаты каури-каури,
    Сэлэм язырга ярый.
    Уйнамагачта, кулмэгэч
    Бу донья нигэ ярый.
     
    Каз канаты калам була,
    Яза билгэн кешегэ.
    Зифа буйын эрэм булмас
    Кадерен билгэн кешегэ.
     
    Крепкое крыло у гуся,
    Конь – крыло мужчины, знай:
    Долго будешь на чужбине –
    Станет чуждым отчий край.
     
    Острое перо у гуся,
    Пиши письма, не ленись.
    Без игры да без веселья
    Пропади такая жизнь.
     
    И перо послужит ручкой
    Всем умеющим писать.
    В стройном теле грех не ищет,
    Кто умеет уважать.
    

    Веселый припев в стиле частушки:

    Каз канаты катканда,
    Сызлып таннар атканда,
    Ир жигитляр гулять итэ,
    Узлэре мал тапканда.
     
    Шуп шуп шумаган,
    Кызлар битен юмаган,
    Кызлар битен юар идэ,
    Кумганда су булмаган.
     
    Кумганда су булар идэ,
    Энкей суга бармаган.
    Энкей суга барар идэ,
    Куянтэсе булмаган.
     
    Куянтэсе булар идэ,
    Эткей салып бирмэгэн,
    Эткей салып бирэр идэ,
    Базарда сауда булмаган.
     
    Базарда сауда булар идэ,
    Акчалары булмаган.
    Шуп шуп шумаган,
    Кызлар битэн юмаган …
     
    Станет жестче перышко,
    Блеснет в небе зорюшка.
    Выйдут парни молодые
    Искать свою долюшку.
     
    Так, так, не ленись,
    Девочки не мыли лиц.
    Помыли бы личики –
    Не было водички.
     
    Кувшин не был бы пустой,
    Пойди мама за водой.
    Пошла б мама – ведра врозь,
    Коромысла не нашлось.
     
    Отыскали б наконец –
    Не припас его отец.
    Он припас бы, да товар
    Не выносят на базар.
     
    Товар был бы – так и что ж,
    Денег сроду не найдешь.
    Так, так, не ленись,
    Девочки не мыли лиц.
     
    (Перевод Татьяны Васильченко)
    

    Еще долго будут петь за столом татарские, казахские и русские песни. Пели все. Больше всех звучали детские голоса Сании и Фаукей. Звонкие и мелодичные.

    Радость отца – общая радость. Ни старшая дочь – Салима, ни Сания, ни Менкош, ни Фаузия не понимали в полной мере радости отца. Многое скрывалось от детей. Советский паспорт – вдруг раскрыл все затаенные мечты и растормошил горькие воспоминания. Гумар радовался, как ребенок.

    На следующий день в полдень, идя к реке за водой, Зайнаб увидела Гумара. Он не заметил жены. Жестикулируя, он горячо говорил Фаукей:

    – В этом доме остались золотые монеты, я на них куплю тебе красное парчовое платье, такое, как было у моей Жадыры-эбкей, а в волосы вплету золотые тилля (монеты). Куплю тебе красные сафьяновые туфли с золотыми узорами.

    У Фаукей от радости загорелись большие черные-пречерные глаза, с алмазным блеском в уголках.

    – Ха-ха-ха-ха, – от слов отца Фаукей захохотала так задорно и весело, словно зазвенела весенняя капель и побежали журча вешние ручейки. Она смеялась заразительно. Зайнаб невольно заулыбалась.

    – Жадыра-эбкей, Жадыра-эбкей, ол кiм (это кто)? – спросила непосредственная Фаукей, сложив ладошки вверх и тряся ими. Так она требовала точного объяснения.

    – Моя бабушка, – сказал, улыбаясь, Булат. Он умилялся повадками младшей дочери. – Я ее не видел, но мне часто о ней рассказывал мой отец – Мухаммед-Гали.

    В это время у реки показался Менлибай-Менкош.

    – Иди сюда, – позвал его отец.

    Зайнаб же прошла к реке набрать воды. Когда она возвращалась, Менкош сидел рядом с отцом и Фаукей. Увидев Зайнаб, Гумар также позвал ее, что было не свойственно.

    – Иди к нам, послушай, – улыбался Гумар. Удивленная Зайнаб медленно приблизилась к детям и мужу. То, что он рассказывал, она слышала однажды, много лет назад. Гумар продолжал:

    – У моего деда Мухаммед-Вали Булатова было четыре жены. Моя бабушка, Жадыра Койбагар кызы, казашка, была первой женой. Отец ее был волостным найман-багалинской волости. Когда мой дед Мухаммед-Вали привез ее в Семипалатную, то многие купцы и их приказчики, а также их слуги и просто горожане выбежали на улицы, потому что стоял необычный шум – кричали и голосили радостно койбагарские джигиты, сопровождавшие свадебное шествие – так в старину оповещали приезд невесты, – начал Гумар. – Это было невиданное зрелище! Потому что впервые в самой Семипалатной брали в невесты девушку из знатного казахского рода. Из аула, как это тогда называли – “из степи” (даладан). Женщины с любопытством выглядывали из окон, открывая лица, забыв про стыд, так велико было их желание увидеть необычайно богатый наряд невесты.

    – Жадыра-эбкей была в красном шелковом платье, обшитом золотым позументом, и в красном бархатном камзоле. На голове белый парчовый саукеле и прозрачная белая фата. Верх саукеле украшало перо красного гуся. Это такие длинные розовые перья. Таких гусей теперь не встретишь, вымерли. По центру саукеле был обшит соболем, на котором сверкал красный прозрачный самородок – рубин размером с большое соколиное яйцо! На белой парче саукеле были прошиты серебром узоры мюиз (узоры, изображающие рога архаров), а внизу спадали на лоб жемчужные и серебряные украшения. В две длинные черные косы ее были вплетены снизу царские золотые монеты (акпатша алтын тиллясi).

    – Жадыра-эбкей сидела на белом аргамаке. Это дорогие лошади иноходцы. Сейчас одна такая лошадь имеется у Мамыт-бая, здесь, в Алтае, но у него седая (бозы), а представьте себе белого аргамака (акбозы ат), это большая редкость. На передних двух ногах аргамака, на верхней части копыт, надето по одному золотому браслету толщиной в два пальца, – тут Гумар сложил два пальца, показывая толщину браслетов. – Девять по девять джигитов на отборных конях охраняли богатый караван невесты. Девять по девять было приданого невесты. Девять тюков разных вещей, девять ковров, девять по девять тулупов из пушнины и шкур домашних животных – девять соболиных, девять лисьих, девять ондатровых, девять конских, девять козлиных, девять овчинных, девять чапанов из бархата, обшитых золотыми и серебряными нитями, девять одеял из верблюжьего пуха, девять подушек из лебяжьего пуха, – девять по девять было вещей.

    – Девять деревянных сундуков, инкрустированных костью и серебром. В старину бывали умельцы по кости, которые из челюстей верблюдов, рогов архаров, ребер баранов вырезали украшения для лицевой части сундуков и кроватей. Сундуки ставились один на другой, образуя пирамиду, а когда были пустые, то входили один в другой, как русские матрешки. В сундуках были все ее дорогие одежды.

    – Самые ценные были последних два сундука – серебряный и золотой. В серебряном были – тогыз джамбы тайтуяк (девять серебряных слитков-ямбов размером с копыто годовалой лошади), тогыз джамбы койтуяк (девять серебряных слитков-ямбов размером с копытце годовалого барана), девять браслетов, девять колец, девять пар серег – тоже девять по девять было серебряных украшений. А в золотом – девять по девять было золотых украшений – колец, браслетов, серег, тилля (монет)… Так в старину выдавали замуж богатых казахских невест… Девять по девять – это самое дорогое приданое.

    – Мой прадед Темир-Булат дал своему куда (свату) Койбагару за Жадыру-эбкей богатый калым, который был равен стоимости самого дорогого калыма – девяти по девять кобыл. Это казахский обычай…

    – А согласно нашим традициям, Мухаммед-Вали бабай (дед), со дня помолвки посылал своей невесте подарки – наряды и украшения из золота, серебра, жемчугов и каменьев. А в день свадьбы по старинным татарским обычаям он послал в дом Койбагара кадку меда и кадку топленого коровьего масла, чтобы жизнь молодоженов была сладкой как мед, и сытной, как масло. Также мой бабай отправил невесте девять по девять отрезов разных тканей – девять китайского шелка, девять бязи, нанки, ситца, армяка, сукна, бухарского шелка; сверх того сахара; сорочинского пшена (гуруш); железных изделий; пушнины и многого-многого другого, в чем нуждались в казахском ауле.

    Помню одно, отец рассказывал, как Жадыра-эбкей, его мать, сильно скучала по-своему Ак Мангдаю. Таково имя аргамака. Выйдя замуж, она должна была сидеть дома, закрывать лицо… привыкать к татарским обычаям… – глубоко вздохнул Гумар.

    – А где эти богатства? – спросил взволнованно Менкош. На детей рассказ произвел впечатление. Гумар и Зайнаб жили бедно и рассказы про Жадыру-эбкей казались детям сказкой.

    – Их нет давно. Последний раз я видел только сундуки. Они стояли в доме деда Мухаммед-Вали, в Семипалатинске – это такой город, я там родился. Один сундук меньше другого – девять сундуков. Это были ирбитские, татарские сундуки (ырбыт сандыгы), но инкрустированы они были казахскими умельцами – резчиками по кости и мастерами по серебру.

    – Эттэ, а что за старинные сундуки у нас дома? – задал вопрос Менлибай.

    – Два сундука – это приданое моей матери, Ямлихи. Серебряный она завещала мне, а золотой моему брату Аубакиру. Золотую облицовку снял сам Ауке, еще по молодости. После его смерти я взял сундучок себе на память о брате. Теперь храню там нужные мне инструменты и бритвы, – Гумар опять глубоко вздохнул.

    Осторожная Зайнаб волновалась, слушая рассказ Гумара. Не стоило рассказывать детям о прошлом. И в то же время ей не хотелось прерывать мужа. Увлеченно и душевно говорил немногословный Гумар.

    – Гаке, не торопитесь все рассказывать! – не сдержавшись, прошептала Зайнаб.

    – Да, да, ты права! Менкош, Фаукей о том, что я рассказывал, лучше никому не говорить, хорошо? – сказал он детям.

    – Хорошо, – сказали дети, не понимая, чего же на самом деле от них требуют родители.

    Носящие престол Бога и стоящие окрест его славословят Господа своего, веруют в Него, просят у Него прощения верующим. “Господи наш! Ты на все простираешь Твою милость и Твое знание; прости тем, которые в покаянии обращаются к Тебе и идут по пути Твоему; сохрани их от муки в геенне. Господи наш! Введи их в сады Едема, которые Ты обещал им, и тем из отцев их, супруг их и потомков их, которые будут добродетельны; потому что Ты силен, мудр. Сохрани их от зол сих: кого Ты в этот день избавишь от зол сих, тот будет в милости у Тебя: а это есть великое блаженство”.

    Коран, Сура 40. Верующий, стих 7-9.

    СЕМЬ ПАЛАТ – САМ БУЛАТ
    1996 год, Алматы

    Весна в том году в Алматы была скоротечная, как в ускоренных кадрах научно-документальных фильмов, где за пять секунд на глазах зрителя – почка превращается в бутон и тут же, раскрывая один за другим лепестки, становится цветком. А все из-за тридцатиградусной жары в конце апреля.

    К девятому мая сирень уже отцвела, оставив только легкое воспоминание, и по городу начинал летать тополиный пух.

    Пугала быстротечная весна… Но однажды ночью сильная гроза и последовавший за ней мощный ливень разбудили алмаатинцев. К их радости последующие прохладные дни с дождями резко затормозили бурное весеннее цветение. Все вернулось в норму.

    Ее, Дины, личная жизнь также протекала скоротечно и оказалась в прямой зависимости от социально-экономических бурь, пронесшихся над территорией бывшего Союза. Как, впрочем, и миллионов ее сограждан…

     

    Дина проснулась ночью от шума. На кухне кто-то гремел посудой. “Кто это мог бы быть?” – подумала она, но встать не было сил. Руки и ноги оцепенели, страх сковал все тело. Она легла поздно, дома не должно быть никого. Человек из кухни направился в единственную комнату в квартире, где лежала Дина. Заходя в комнату, он зашелестел бамбуковыми шторами, висящими на двери.

    Он был в длинном черном балахоне с капюшоном, покрывавшим голову и скрывавшим лицо. Он шел энергичными большими шагами и, приблизившись к ее кровати, присел на край. Пока он сидел, Дина вся покрылась потом и задрожала от страха. Казалось, он думал о чем-то. Посидев минуты две, он энергично прилег рядом с ней, не прикасаясь.

    Она лежала к нему спиной. За ней действительно было свободное пространство, куда могли поместиться два человека. Дина стала быстро соображать. В комнате не должно быть никого, но если действительно кто-то лежит рядом, она его почувствует своим телом, руками. Для этого нужно перевернуться на другой бок. Решившись, Дина резко повернулась в ту сторону, где лежал человек в черном, одновременно произнося про себя молитву – лахаули валла куата илляхи биллях галиил газим бисмилла иррахмани иррахим.

    Ух! Рядом не было никого – пустое место. Дина мигом соскочила с кровати. На кухне горел свет. Она не помнила, оставляла ли свет на ночь. Скорее всего – да, решила она, чтобы полностью успокоиться. Осмотрев всю квартиру, убедилась, что никого нет, но уснуть уже не смогла до рассвета.

    Прошло три недели… Дина спала в зале трехкомнатной квартиры, где жила с родителями до замужества. Вдруг среди ночи открылась входная дверь. Дина в тревоге стала соображать.

    “Неужели я забыла ее закрыть?!” – была первая тревожная мысль. Она соскочила с кровати и побежала в прихожую.

    Дверь была приоткрыта, и на пороге в длинном черном балахоне стоял человек. Он был чуть ниже ростом первого пришельца и шире в плечах. Он спокойно дожидался, когда Дина выйдет к нему. Черный балахон с капюшоном прикрывал его лицо. Дина хотела перехватить его взгляд и узнать, зачем он ее преследует, но поняла – он отводит взгляд.

     

    Она уверенно пошла к нему навстречу и приблизилась настолько близко, что ощутила – необъяснимую словами – нематериальность его тела. Он постоял у порога и, как-то бесшумно потоптавшись, открыл входную дверь, она при этом чуть заскрипела, и попытался уйти. В этот момент Дина открыла глаза. В комнате, где она спала, было темно. Дверь, соединяющая комнату и коридор, была приоткрыта на такую же ширину, что и во сне.

    Дина все-таки встала и прошла за дверь, но там никого не было. Когда же она прилегла на кровать снова, то дверь вдруг заскрипела.

    “Это ветер…” – подумала она.

     

    В третий раз их было двое, они пришли также через три недели. В черных балахонах с прикрытыми лицами, они стояли за забором дома, где Дина с мамой жили в первый год приезда в Алма-Ату, тогда она еще не ходила в школу.

    Дина бесстрашно вышла им навстречу и уверенно спустилась по крыльцу с конкретным намерением заглянуть в их глаза и наконец-то все прояснить – узнать, что им нужно от нее, почему они ее преследуют? Один из них успел уйти от ее взгляда, отвернув голову. Дине удалось взглянуть в глаза другого, и тут она оцепенела – в его глазах была холодящая, ужасающая и зияющая пустота, бездна… Именно в этот миг она открыла глаза. Было еще темно, но страха не было.

    “Всему этому должно было быть какое-то объяснение, – думала Дина, – но какое?”

    Дина анализировала свои поступки, свое поведение. Ей исполнилось сорок лет. По характеру она была спокойная, уравновешенная. Почти все свое свободное время проводила с детьми, с семьей – дома или на природе. Готовила еду, стирала, ходила с дочерью на музыку, рассказывала детям сказки на ночь. Работала. Чем же она могла вызвать недовольство метафизических сил? Чем?

    Временами она успокаивала себя, говоря: “Да, это просто время тревог. Деньги обесцениваются с каждым днем. Работа в университете теряет свой прежний смысл. Послеперестроечное время… Время неуверенности в себе и в завтрашнем дне”.

    Почти в то самое время Дина обожгла себе руку, и у нее на запястье правой руки появился небольшой круглый ожог. Красноватый шрам со временем расслоился и стал напоминать миниатюрное солнышко и месяц.

    Утром между делами Дина смотрела новости по “Хабару”, популярной казахстанской программе телепередач. Ее внимание приковал репортаж о визите в Алматы известного ламы из Монголии. Мужчина средних лет в оранжевом одеянии, с одухотворенным лицом отвечал на сложные и прямолинейные вопросы журналиста.

    “Как хорошо бы попасть на его лекции!” – подумала она, страстно этого желая.

    Затем следовали спортивные репортажи, которые Дину не интересовали.

     

    – Семей, два-три градуса тепла, ветер, – четко проговорила дикторша.

    Тут Дина напряглась, казалось, что где-то рядом был ответ на ее загадочные полусны. Обычно Семей было только казахским названием города, теперь и по-русски его называли уменьшительно.

    Недавно на карте Казахстана, отпечатанной в Турции, этот город обозначили тоже как Semei и маленькими буквами в скобках (Semipalatinsk). Действительно, название Семипалатинск звучало уже старомодно, и Дина знала, что настанет день, когда люди позабудут это длинное название города.

     

    Ей было также обидно, как наверняка многим ее землякам, когда Семипалатинск перестал быть областным центром. В этом неравнодушии к названию города и его судьбе лежали глубокие нежные чувства к Семипалатинску, переданные ей матерью и бабушкой Зайнаб.

    “Кажется, есть выход!” – подумала Дина.

    И как это она делала раньше, Дина решила поехать в Семипалатинск, к своей сестре Розе. Здесь прошло ее детство, и этот город, одним из основателей которого был ее прапрапрадед, давал ей силы и не раз помогал выйти из тупиков, в которых она оказывалась.

     

    – Я хочу уехать. Я устала. Поеду на три дня в Семипалатинск, – сказала она домашним.

    Муж не протестовал. Ему тоже нравился этот город с еще оставшимися кое-где улицами и отдельными зданиями прошлых веков. А больше всего обожал он свою родню по жене. И не раз говорил Дине: “Я бы развелся с тобой, да вот родню жалко терять!”

    На его вопрос, почему она все-таки собралась туда, Дина ответила очень пространно:

    – У каждого человека должна быть его собственная Мекка. Место, куда он должен возвращаться периодически, чтобы зарядиться энергией.

    В этот момент появился тринадцатилетний сын Дины, Даурен.

    – К своим истокам, где можно измерить, как далеко ты продвинулся в этой жизни, – взволнованно и болезненно добавила она.

    “Что-то с ней происходит – не влюбилась ли она?” – подумал муж, но не стал дальше развивать эту тему. Он встретился с полным недоумения взглядом сына, который также не мог объяснить странное поведение мамы.

     

    Поезд остановился в Жана Семей, а следующая станция – Семипалатинск.

    Иртыш… На этой реке родились Дина, ее мать Фаузия, ее бабушка Зайнаб и дед по матери Гумар Булатов, прадед Мухаммед-Гали Булатов, прабабушка Ямлиха Баязит-кызы, прапрадед Мухаммед-Вали Булатов и сам Темир-Булат – один из основателей Семипалатинска, давший фамилию семи поколениям. Как это символично, вот почему ее так тянет сюда, к корням, к истокам, и совершенно неосознанно – интуитивно. Природа – необъяснимая штука.

     

    На перроне ее встречали Роза с семьей. Роза, сестра Дины, филолог по образованию, преподавала в институте психологию, педагогику русского языка. Роза с мужем и двумя дочерьми снимали три комнаты в старом купеческом доме деда. Плата за квартиру была символической, но они присматривали еще за престарелой Мунжией, дальней родственницей и нынешней хозяйкой дома.

    Старый рубленый дом… С виду он небольшой и кажется обычным. У Дины что-то дрогнуло в груди.

    – Какое древнее крыльцо. Ушло в землю… – сказала задумчиво Дина.

    – Да, очень старый дом. Мунжия говорит, что лет десять назад они нашли во дворе шесть золотых монет петровских времен.

    – Да?! – удивилась Дина.

    Этот дом более двухсот пятидесяти лет назад выстроил прапрапрадед Булат. Булатовым, по рассказам бабушки, принадлежали еще несколько близлежащих домов. Мунжия рассказывала, что еще в ее детстве приходили во двор слуги братьев, охранявшие дом после их отъезда. Это были пожилые мужчина и женщина. Они попросили у отца Мунжии Садыка разрешить покопаться в саду.

    По их рассказам, во время гражданской войны они запрятали здесь свои вещи. Они долго искали что-то, перекапывая землю, но так ничего не нашли. Через день она видела, как эти же люди копались в саду напротив. Из этого Мунжия сделала вывод, что противоположный двор также принадлежал Булатовым.

    Для нынешнего поколения Булатовых и для Дины теперь остались только рассказы о Мухаммед-Гали Булатове, который долгое время жил здесь с женой Ямлихой. Имя Ямлиха было татарским производным от уменьшительного казахского Актай. На самом деле ее имя было Аклима Баязит-кызы, была она родом из найманов. В этом доме родились у них: дочь – Хадиша и трое сыновей – Исмагил, Аубакир, Гумар. Хадиша умерла от столбняка в восемнадцать лет. Исмагил и его жена Маймахрой также проживали здесь. Младшие братья женились поздно и поэтому еще долго жили у родителей. В конце гражданской войны, в одну из трагических для них ночей, братья с женами в спешке оставили дом и вместе с белогвардейцами покинули город.

    В 1920 году в опустевшем доме, где еще проживали слуги, добросовестно охраняя его, поселилась дочь двоюродного брата Мухаммед-Вали. Дочь Ибрагима Шамия и ее муж Садык Валитов остались жить в этом доме и сохранили его от конфискации только потому, что Садык был красноармейским командиром.

     

    Машина подъехала прямо к дому. Свежий морозный северный ветер мгновенно обдул Дину с головы до ног, щекотал ей нос и щеки. Находиться дольше трех минут на морозе она бы не смогла.

    “Двух-трех глотков свежего морозного воздуха, видимо, достаточно человеку на несколько дней”, – подумала Дина.

    Кругом вдоль забора и дороги лежал сугробами снег. Они вошли в калитку старых, немного покосившихся, но еще величественных ворот. Деревянные, потемневшие от времени ворота закрывались на тяжелый металлический засов. Поднять такой засов одному человеку было сложно, поэтому ушло некоторое время, пока машина заехала во двор.

    В доме была парадная. Прямо с улицы открывалась дверь на веранду. Восемь окон дома выходили на улицу. Боковые четыре окна комнат и пять окон веранды давали возможность просматривать с восточной стороны всю улицу до конца.

    С внутренней стороны дома видны были три окна полуподвального помещения, когда-то предназначенного для прислуги. Слуги жили в небольшой комнате, где стояла печь, которая обогревала ее, зал и кабинет наверху. В этой комнате под деревянным полом находился погреб с встроенными полками. Погреб и помещение для слуг были обложены красным кирпичом. Даже сейчас, через столько лет, погреб и комната были сухими.

    Фактически дом был разделен на две половины с отдельными входами. Одна половина, так называемый “ак уй” (белая палата), была предназначена для гостей и ведения дел. В эту половину не заходили даже жены сыновей Мухаммед-Гали. “Ак уйге келинляр кирми” (“В белую палату невестки не входят”), – так говорила бабушка Зайнаб.

    Только когда Мухаммед-Гали уезжал, старшая сноха – сердобольная Маймахрой – позволяла младшим снохам забежать и посмотреть на комнаты. Можно было только слегка приоткрыть прозрачный тюль и быстренько взглянуть на улицу, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не заметил.

    У окон висели большие зеркала. Дина, побывав во внутренних комнатах, сама убедилась, что любое движение на улице и во дворе отражалось в окнах и в зеркалах.

    Всего в доме было семь печей. Дымоходы пяти печей сходились в одну трубу и двух печей – в другую. Две трубы виднелись на крыше.

    Засыпая ночью, Дина по рассказам бабушки Зайнаб представляла живших здесь предков. Как выяснилось перед самой ее смертью, Зайнаб после гражданской войны никому, даже детям, не рассказывала о прошлой жизни, меняла фамилии детей, изменяла годы их рождения и только таким образом, благодаря ее смекалке и неутомимости, выжила ее семья.

    Бабушкины рассказы вдруг снова ожили в этом доме. Возбужденная и измученная воспоминаниями, Дина не спала и боялась прихода людей в черном.

    – Ты что не спишь? – это Роза зашла в зал из своей спальни, услышав вздох Дины. – Мне тоже не спится!

    – Я тебе не рассказывала еще – меня через каждые три недели посещают в полусне люди в черных балахонах. Кажется, скоро я свихнусь! Да еще бабушкины рассказы… Время от времени они тоже не дают мне покоя, – ответила Дина.

    – Тебе надо дать валерьянки, очень хорошо помогает, – сказала Роза.

    – Валерьянка – это временная помощь. А мне нужно найти основное решение проблемы. Не знаю что… Ладно, лучше спать, завтра я тебе все расскажу, – зевнула Дина.

    Утром за чаем Роза, внимательно выслушав рассказ Дины про людей в черном, сообщила:

    – Дина, сейчас у нас в институте читает лекции известный лама из Монголии. Он рассказывает такие интересные вещи. У него сложное имя… – Роза пыталась вспомнить, но тщетно.

    – Как? – удивилась Дина и возбужденно продолжала: – Он был недавно в Алматы. Я слушала его по телевизору, и, знаешь, удивительно – мне так хотелось с ним встретиться и поговорить. Мне очень понравилась одна его мысль, а именно то, что меня беспокоило. Ему задали вопрос: – Можно ли изменить карму? – И он ответил, что можно, но для этого человек, желающий ее изменить, должен работать над собой долго и упорно, меняя свой характер. Представляешь?

    – Да, это интересно. Я попробую организовать тебе встречу, – ответила Роза, потом добавила: – Давай, я все-таки дам тебе валерьяны, ты слишком эмоциональная!

    Утром в институте они прождали больше часа, когда лама освободится. В тот момент, когда, устав ждать, Дина собралась уходить, в конце коридора показался лама в длинном оранжевом балахоне, сопровождаемый тремя студентами.

    Роза пошла навстречу группе людей. Дина настолько была взволнована, что не поверила своим глазам, когда Роза, размахивая руками и что-то рассказывая, подводила ламу с переводчицей к ней…

    Он очень мило улыбнулся, как-то легко и быстро наклонил голову, и за время краткого разговора в глаза Дины взглянул только раз.

    Лама говорил на английском. Рядом с ним была переводчица. Выслушав Дину, он снова улыбнулся и стал говорить медленно, глядя куда-то в сторону:

    – Я вас поздравляю! Вы прошли первый круг испытаний. Черные люди – это ваш страх, болезнь и даже смерть… – Тут лама задумался: – Кажется, есть еще какие-то древние магические силы… – Он немного колебался, затем уверенно добавил: – Тот факт, что вы не испугались и пытались выяснить, почему они преследуют вас, дает мне основание думать, что вы их победили. Но впереди у вас новые испытания… Не всем они даются. У вас налицо (а именно так перевела девушка) переданная вам по крови способность к медитации, к лечению людей, у вас хорошая и сильная биоэнергетика. Вам надо развивать эти данные. Пройдя семь испытаний по ламаистской вере, вы станете гуру. Только вот вопрос – будете ли вы этим заниматься? Пока я не вижу на это ответа. – Лама как-то быстро наклонил голову, прощаясь, и пошел. Вдруг он снова повернулся к Дине и, не дожидаясь переводчицы, сказал ей: – You should continue your stories… (“Вам следует продолжить ваши истории”).

    Дина стояла в недоумении.

    – Что он тебе сказал? Что он тебе сказал? – спросила Роза, обеспокоенная состоянием Дины.

    – Ты ему все рассказала?

    – Что рассказала? – удивилась Роза. – Да я же не отошла от тебя ни на шаг!

    – Как он мог узнать про истории, которые я начала писать, а потом забросила? Как он мог узнать, что я говорю по-английски? – Роза с Диной еще долго обсуждали случившееся.

    Теперь Дина ощутила, что после разговора с ламой у нее на душе полегчало. Интуитивное сознание ей подсказывало, что она на верном пути. Ее испытывали сверхъестественные силы, и Дина противостояла им. Она показала им свой стойкий и мужественный характер. Жизнь продолжается. Она должна была бороться дальше, найти выход из тупика, и Дина обязательно его найдет!

     

    Вскоре Дина вернулась домой в Алматы. Прошло около трех недель, и однажды ночью к ней пришло видение. Она спала в своей постели, повернувшись боком к окну.

    Вдруг она ощутила теплое и светлое озарение. В комнате стало светло и ярко. Это было невиданное прежде освещение – не солнечное, не лунное, не электрическое. Постепенно, откуда-то сверху, стал поступать этот свет. Светились стены, светился белый туман, который медленно со всех сторон надвигался на Дину. Через некоторое время все вокруг ее постели было окутано им – белым, теплым и необъяснимо блаженственным туманом. Кто-то медленно подошел к ее постели… Встал у изголовья… На душе у нее было легко и радостно… Она стала медленно поднимать голову, выше, выше…

    Она Его не видела, Его нельзя было увидеть… Но Дина знала, ощущала и чувствовала Его. Белый туман казался ей полами Его одеяния…

    Облик Величественного, Мудрого и Белобородого Старца, где-то там наверху, высоко-высоко… ласково и покровительственно смотревшего на нее сверху, – дорисовало ей воображение.

    – Бисмилла иррахмани иррахим! Я не верю своему счастью! Ты пришел! – сказала Дина, умиротворенная и блаженная. – Ты пришел!

    Вскоре она заснула еще крепче.

    Несколько дней после ночного видения Дина находилась под его влиянием. Удивительное, оно давало повод думать, что ее оберегают и ей покровительствуют сверху. Небесные силы. Как бы все это ни звучало сверхъестественно, но видение было!

    Даже если быть крайне пессимистичной и принять все видения за случайные стечения снов, то можно было просто сказать, что в это трудное для Дины время последнее видение дало ей импульс к уверенности в себе и к стремлению изменить свою жизнь к лучшему.

    Но все-таки одна удивительная мысль вертелась в голове Дины – она прошла круг испытаний, выдержав их и духовно окрепнув. Рассказы матери Фаузии и бабушки Зайнаб оживали вновь. В душе разгоралось, как огонь, – страстное желание сесть и продолжить писать историю своей семьи. Предания, копившиеся и передававшиеся из поколения в поколение, множились и словно горный селевой поток неудержимо искали выхода.

    1938 год, Шара-Сумэ, Китай

    Маленькая четырехлетняя Фаузия с нетерпением ждала возвращения отца. Но отец долго не приходил.

    Обычно каждый вечер она массировала ему спину. Отец с большим удовольствием громко кряхтел, всем своим видом показывая, какое наслаждение приносят ему маленькие ручки Фаукей.

    Когда он забывал покряхтеть, Фаукей укоризненно спрашивала его:

    – Эттэ (папа), разве я плохо делаю тебе массаж?

    Гумар тут же спохватывался и, извиняясь, оправдывался:

    – Да нет же, нет, доченька! Ох-ох-ой! Как хорошо! Никто так не умеет делать мне массаж, как моя Фаукей! – потом Гумар перечислял своих детей, называя их уменьшительные имена: – Ни Яйя, ни Менкош, – и, посмотрев на двухгодовалого Масхута, немного улыбаясь, чтобы Фаукей не поняла иронии, добавлял: – ни Маке!

    – Ни Масюкей! – поправляла Фаукей.

    – Ни Масюкей! – повторял безропотно за ней отец, еле скрывая смех. Его умиляла и до глубины сердца радовала самая младшая из дочерей, он ее баловал.

    – Эннэ (мама) тоже не умеет? – не утихала Фаукей.

    – Да, эннэ тоже не умеет! – отвечал Гумар, взглянув на улыбающуюся жену.

    Усердная Фаукей от этих слов еще больше старалась. Губы у нее надувались, и маленькие ручки изо всей силы щипали спину Гумара.

    Было поздно, Гумара до сих пор не было дома.

    – Фаукей, спи! – прикрикнула Зайнаб, но тут из коридора донеслось пение.

    Это Гумар пел старинную татарскую песню, слова которой знал только он один. Протяжная и печальная песня говорила о любви к родине и к девушке, оставленным где-то очень далеко, на севере.

    В семье Гумара говорили по-казахски, временами примешивая татарские слова и выражения. Вечерами, после ужина, семья собиралась за столом. Гумар играл на мандолине, домбре, гитаре или гармони-двухрядке и вместе с женой Зайнаб исполнял песни на татарском, казахском, а временами они пели грустные русские романсы. В такие вечера, услышав пение, к ним часто заглядывали друзья и родственники, жившие неподалеку.

    Фаукей вскочила и стояла на кровати, с нетерпением ожидая приближения отца. Гумар на пороге замешкался, снимая пиджак. Затем выпрямился и радостно взглянул на дочь. Он готовился что-то ей сказать. Его глаза при этом весело сверкнули, он расправил плечи и, стукнув себя в грудь кулаком, выкрикнул, как лозунг, на непонятном ей русском языке: “Семь Палат – Сам Булат! Семь Палат – Сам Булат!”

    Фаукей и раньше слышала эти непонятные слова от отца. Гумар подошел к заждавшейся дочери и подхватил ее на руки. От отца исходил сладкий запах вина, который Фаукей обожала. Фаукей нравилось это его состояние, так как подвыпившим он шутил, был разговорчив и рассказывал интересные истории, легенды и сказки. Время от времени такое происходило.

    Гумар подмигнул Фаукей и громко сказал:

    – Моя дочь должна знать историю нашей семьи: Семь Палат – Сам Булат…

    – Что это такое? Семпала? – весело, передразнивая, откидывая назад голову, захохотала Фаукей, пытаясь повторять за отцом. Она в большей степени радовалась приходу отца, нежели забавлялась непонятной игрой слов.

    Обычно молчаливый, Гумар хранил в памяти множество преданий, хорошо знал историю своего народа. Здесь, в Шара-Сумэ, у него было два доверенных лица, с кем он мог подолгу говорить на любимые исторические темы.

    – Кызым! (Доченька!) Мы, татары, происходим из булгар. Булгары жили в низовьях реки Ак Идэл (Волга). Русские называют волгарями людей, живущих на Ак Идэл. Булгары имели свои города – Жукотин, Булгар, Сувар. Булгары отличались качественной выделкой кожи, пошивом одежды и обуви из нее. Слава булгарской кожи в старину доходила на западе до европейских стран, на востоке до Улу Курган (Великой Китайской стены). Здешние абак-кереи до сих пор называют выделанную кожу – булгар. Булгарские ремесленники делали сплавы из меди и олова. Известны их бронзовые замки и зеркала. Один такой замок, изображающий верблюда, я видел в детстве.

    Гумар замолчал, видимо, решая – продолжить или нет. Радостные и любопытные глаза Фаукей с пониманием внимали его рассказам. Гумар продолжил:

    – В Ак Идэл впадает большой ее приток – Сары Идэл (Кама). В место слияния Ак Идэл (Белой реки) и Сары Идэл (Желтой реки) переселились позднее булгары и стали называться татарами, а на реке Ак Идэл построили свой новый город – Казань, основав Казанское ханство.

    – Гаке, зачем ей это? Она еще маленькая, – вмешалась Зайнаб.

    Гумар махнул рукой в сторону жены, что означало – не мешай!

    – Казанские татары, также как их праотцы – булгары, занимались ремеслом – изготовляли кожевенные, ювелирные изделия, а также торговали. Они двигались по рекам Ак Идэл, Сары Идэл, Тобол, Иртыш. В реку Иртыш впадает Кран. Мы сейчас живем на берегу Крана. История татар длиннее длин всех этих рек… – Гумар вздохнул. – А было время, я жил на самом Иртыше, в городе Семи Палат.

    Но тут Зайнаб отвела Гумара в сторону и сказала, четко выговаривая каждое слово:

    – Гаке, зачем детям знать об этом? Достаточно того, что мы с вами настрадались! Как вы не хотите этого понять!

    – Да, да, конечно, ты права! Хорошо! Я молчу, – сказал огорченно Гумар. И, прижимая палец к губам, стал приближаться к Фаукей, строя ей смешные рожицы.

    Но теперь в нем было больше наигранности. Девочка от души захохотала, заражая Зайнаб своим смехом. Затем он взял Фаукей на руки, уложил ее в постель и стал рассказывать сказку, умело и упрямо вставляя в нее названия рек – Ак Идэл, Сары Идэл, Тобол, Иртыш. Засыпая, она крепко держалась за большой палец отца, боясь отпустить его.

    1710-1720 годы, Казань – Тобольск

    Ай, а-а-а, хай, хай, хай!
    Скажи, от кого ты пришел?
    Говори, чей ты потомок?
    У каждого человека есть имя,
    У всякого зверя – своя масть,
    Назови мне свое имя и путь!
    У кого крылья, тот летает,
    У кого когти, тот бегает,
    Жук двигается на запах,
    Откуда ты прибыл сюда?
    А, а, и-и-и! А, а, и- и-и!
    
    (Заклинание шамана тюркских племен Алтая).
    

    В 1714 году царь Петр Первый издал указ “О завладении городом Еркетом и искании золотого песку по рекам Дарья”. Согласно указу Петр Первый повелевал своим подданным собрать военную и геологоразведочную экспедицию и отправить ее по реке Иртыш, вверх по течению. Слово “Дария” на казахском, татарском языках означает – река. Под Еркети подразумевался город Яркенд, который в те времена стоял на караванном пути из Китая в Россию.

    В указе Петра был точно расписан путь движения экспедиции. От Тобольска по Иртышу до Ямышева озера, где добывалась соль. Там следовало построить крепость, которая позднее станет называться Ямышевской (под нынешним Павлодаром). Затем от Ямышева озера по Иртышу вверх по течению, по калмыцкой земле до границ с Китаем и Малой Бухарией. Жить члены экспедиции по указу должны были в “новопостроенной крепости и около ее”.

    “От Ямыша к Еркету идти дорогою такой, чтобы людям была выгода. При реках и при лесах делать редуты”. Редуты – стоянки, имеющие шесть дней пешего хода друг от друга. Следовало оставлять в каждом редуте “по несколько человек по своему интересу, по месту и конъюнктуре”.

    Крепнущая Российская держава шаг за шагом, словно огромная гусеница, продвигалась на юг и восток, расширяя свои владения, строя новые крепости-форпосты, высылая военных агентов – землепроходцев, географов для исследования земель, на которые она уже положила свой глаз.

    Одновременно с русскими представители другой восточной империи – китайцы, выйдя за Великую стену, тоже заселяли все новые и новые территории. В отличие от русских – невидимо, постепенно и методично распространяясь, подобно бесчисленным муравьям, на север и запад.

    На обширной территории между империями, Россией и Китаем, находились тюркские и монголо-тюркские ханства, с их многочисленными племенами и родами, ослабевшие после распада могучей империи Чингисхана. Это были кочевые ханства – Казахское, Джунгарское, оседлые – Кашгар, Хотан, Турфан, Бухара, Хива, Яркенд. Они вели между собой захватнические и междоусобные войны, что было на руку обеим растущим державам.

    Крупным военным кочевым государством, с подвижной армией, препятствовавшим освоению новых территорий Россией и, особенно, Китаем, являлось Джунгарское ханство. На протяжении более ста лет джунгары – племена монголов, в чьих жилах текла и тюркская кровь, – вели войну с китайскими завоевателями, строили свои крепости, крепли и слабели, совершая набеги на соседние тюркские ханства и Россию.

     

    Тобольск – главный торговый центр на Иртыше, древняя сибирская столица, связавшая на востоке Россию с Казахским ханством, Джунгарией, Кашгарией и Китаем.

    С давних пор караванные пути пролегали вдоль всего Иртыша. Кажется, сама природа позаботилась о людях, создав эту могучую реку, так как Иртыш был хорошим ориентиром для странствующих торговцев. Начинаясь на древней земле абак-кереев, в горах Алтая, куда прибывали караваны из соседнего Китая, воды Иртыша бежали прямо на север, пробивая себе путь между степями Джунгарского и Казахского ханств до самых границ России.

    Спокойно и величественно текли воды Иртыша, храня тайны происходивших здесь бурных событий, тайны древних и нынешних народов, населявших его берега.

    Дорога от Тобольска к верховьям Иртыша по казахской земле была оживленной и в то же время опасной.

    Здесь часто встречались неторопливые и степенные караваны верблюдов и конные караваны, навьюченные тяжелыми тюками. Торговцы из Джунгарии, Китая и Бухарского ханства везли пушнину, хлопок, шелка, сухофрукты. Из России вывозили лен, ситец, сукно, железные изделия, из Казахского ханства – кожу, овечьи и верблюжьи шкуры и шерсть, ковры текеметы, серебро и серебряные изделия, верблюдов, лошадей, скот и овец.

    Большей частью караваны с юга шли через казахские аулы, где бурно велась меновая торговля с местными жителями. Места летних джайляу, где происходил обмен товарами, были известны торговцам с давних времен.

    Караваны охранялись вооруженными людьми. Караваны верблюдов и конные караваны из Кашгара, Яркенда, Кульджи, из Джунгарского и Казахского ханств цепочкой тянулись до Тобольска. Число прибывших верблюдов и коней достигало порой тысячи. Вдоль Иртыша перегонялись табуны выносливых степных скакунов, которые были желанным товаром на базарах Китая и России.

    Русские и татарские купцы, занимавшиеся торговлей на Иртыше, использовали плоты и лодки-дощаники, имеющие плоское дно, удобные для продвижения по реке, а по суше двигались на повозках, запряженных шестью, а то и двенадцатью лошадьми.

    Особую опасность на дороге представляли внезапно появлявшиеся отряды кочевников, большей частью джунгар. Степная пыль вздымалась под копытами их коней. Дробный ужасающий грохот конских копыт, свист и гиканье воинов будоражили степь и вызывали ужас у торговцев. На самом деле малочисленные отряды джунгар казались путникам вдвое больше численностью. Каждый джунгарский воин вел на поводу при себе запасного, а то и двух скакунов. Этим же объяснялась быстрота и молниеносность их действий. Этот степной способ передвижения, известный еще со времен походов гуннов и Чингисхана, теперь использовали джунгары.

    Воинствующие западно-монгольские племена – ойраты – часто нападали на казахские аулы, грабя население и угоняя скот. Калмыками (калмак, колмак) называли джунгар казахи.

    Мощь калмыков поддерживалась существовавшим жестким административным порядком. Десятью кибитками (калмыцкими семьями) заведовал один – десятский, при укрытии воровства десятскому обрубали руки, а его людей заковывали в железо. Четырьмя десятками кибиток руководил дэмчи. Десятки укрупнялись в отоки, отоки в хошуны, хошуны объединялись в аймаки и улусы. Людей, ходящих по чужим хошунам, не входящих в отоки, водворяли в отоки, если они были без аймаков, то водворяли в аймаки.

    Степные набеги – древнейший способ грабежа – были характерны для всех полукочевых народов. Барымту – угон табунов в ответ на набеги джунгар – калмыков – применяли казахские джигиты.

    У западномонгольских племен восток – это перед, тогда левое крыло – Джунгар, правое крыло – Кашгар. Джунгарское ханство занимало обширные территории между границами Цинской и Российской империй и Казахским ханством. Временами джунгары захватывали левобережье Иртыша. Тогда их сгоняли со своих земель казахские воины, проникая в калмыцкие хошуны и опустошая их. С переменным успехом шла борьба казахов против агрессивных соседей – калмыков. Годы жестоких войн сменялись годами мирного сосуществования.

    Русское государство, подчинившее себе Казанское и Сибирское ханства и господствовавшее там более ста пятидесяти лет, стремилось расширить границы своего влияния на кочевые тюркские племена. Служилые татары и башкиры, являвшиеся подданными Российской империи, несли воинскую и государственную службы в качестве посредников по языку и быту в деле освоения новых степных земель.

    Ак Идэл буинда жайяу юрасим килэ,
    Суйясинма, суймисинма, шуны билясим килэ.
    
    Люблю бродить по берегу Волги,
    Хочу узнать, любишь ты меня или нет.
    (Татарская народная песня).

    Булат вырос в Казани, на реке Ак Идэл, в купеческой семье. До пяти лет он жил на женской половине дома, где его баловала эбкэй – бабушка, где он спал с матерью – энкэй на широкой и мягкой постели, обложенной множеством подушек из лебяжьего пуха, играл с сестренками. Общение с женской половиной семьи повлияло на формирование характера Булата. Он тоньше и чувственнее воспринимал взаимоотношения родных.

    Когда Булат подрос, то редко ходил на женскую половину дома, больше общался с отцом и приобщался к серьезным мужским делам – ковал железо, молол пшеницу в ступке, пилил лес, рубил дрова, мастерил из дерева деревянные чашки, ложки, коромысла. В семьях татар сыновья перенимают ремесло от отца, девочки обучаются рукоделию у матери. Временами он сильно скучал по своей эбкэй. По ее удивительным историям, легендам и сказкам. Появляться на женской половине мужчинам запрещалось и считалось позором. Это знал каждый татарский мальчишка. Если кто-нибудь из дворовых ребят узнает, что временами тайком его зазывает к себе бабушка и угощает припрятанными лакомствами, то обязательно осмеет.

    – Бусекэй, кил алтыным (иди мой золотой), – эбкэй поджидала его у крыльца.

    – Эбкэй! – Булат не мог скрыть радости. Он обнял ее крепко и со всей силой прильнул губами к ее мягкой и нежной щеке.

    Лицо у бабушки прояснилось и разгладилось, а на глазах от радости засверкали слезы.

    – Пойдем ко мне, – эбкэй оглянулась кругом. Никого не было. Эбкэй была старшей в семье. Только она имела право спокойно передвигаться из женской половины дома в мужскую. Многие ее побаивались. На всякий случай она обернулась, чтобы сын ее, Исмагил, не ругался за чрезмерное балование внука.

    Пройдя залу, где Исмагил принимал гостей, только мужчин, потом три смежные комнаты, где обычно обедала семья, они дошли до дверей женской спальни. Тут Булат невольно обернулся. В большом зеркале виднелось через окно отражение отца, беседовавшего с конюхом. Они были поглощены беседой.

    Эбкэй открыла тяжелую дубовую дверь, Булат проскользнул вовнутрь.

    На женской половине также было несколько комнат. Комнаты матери, сестер, эбкэй и комната молодой жены отца. В глубине комнат находилась большая горница, где обычно собирались женщины и девочки. Они здесь вышивали колпаки, полотенца и наволочки для подушек, носовые платки, обвязывали крючками края платков, вязали, шили платья. Вышивали на сафьяновых туфлях и ичигах прекрасные узоры. Самой интересной работой было вышивание колпаков, особенно нарядных, на выход. Для заготовки позумента использовались жемчуг разных размеров, золотые и серебряные нитки, драгоценные камни.

    Увидев Булата, девочки соскочили, отложили вышивание и подбежали к нему. Они обняли его, тискали и целовали. Мать его, Фэрзэнэ, немного ревниво взглянула на свекровь, но потом также подошла к сыну и крепко обняла и поцеловала, закрыв при этом глаза.

    Приход Булата развлек девочек и внес разнообразие в их монотонную и однообразную жизнь.

    – Пойдемте ко мне, – эбкэй хитро улыбнулась, взяла за руку Булата и быстро повела в свою комнату. За ними последовали, хихикая, сестренки – Адиба, Галия и Халида.

    В комнате бабушки была такая же, как у матери, широкая постель с яркой шелковой занавеской. На постели высились аккуратно сложенные подушки с вышитыми на них узорами. Вдоль стен стояли сундуки, украшенные дорогими камнями на лицевой поверхности, покрытые персидскими коврами (хатфа килем). Деревянный пол повсюду был застлан коврами. По стенам висели камзолы бабушки и две-три дорогие шубы.

    Она порылась в сундуке и вытащила небольшой узелок. В узелке лежали финики. Эти сладкие фрукты были большой роскошью, так как их привозили из Мекки.

    Булат снова подбежал к бабушке и повис у нее на шее, крепко прижавшись губами к щеке и не отпуская секунд пять. Он любил так делать.

    – Эбкэй! Ты самая умная и самая красивая бабушка на свете! – сказал он.

    От его слов у эбкэй загорелись глаза. Она вмиг помолодела, движения ее ускорились.

    – Алтыным бахытлы бул, суйгэнинни ал, Су Анисенин кызын ал! (Золотой мой, будь счастлив, женись на любимой, возьми в жены дочь Су Анисе!) – это было самое высшее пожелание для внука. Булат немного смутился.

    – Эби, расскажи мне о Су Анисе, – попросил он, хотя много раз слышал эту легенду. Где-то в глубине души Булат чувствовал, что детство его проходит, он взрослеет и скоро навсегда покинет свой дом, как это делают многие мужчины. Жизнь заставляет их искать лучшую участь вдали от Казани.

    – Эбкэй, расскажи! – Сероглазая Халида сложила маленькие ручки ладошками и прижала их к груди.

    – Хорошо, садитесь. – Бабушка села на сундук, подложив под бок подушку. Дети устроились на полу, на подушках, поджав под себя ноги, как обычно сидят ученики в школах.

    – Давным-давно, когда наш народ проживал в низовьях Ак Идэл, в семье одного татарского знатного мурзы родилась дочь – голубоглазая, с необычной белизной тела. В семье стоял переполох, так как родители девочки были темно-карие и темноволосые. Разгневанный мурза выгнал из дома жену. А маленькую девочку велел отдать в простую семью.

    Когда слуги подошли к ребенку и стянули белую накидку с колыбели, на которой рукой матери был вышит загадочный узор в виде знака, то произошло необычайное – грянул гром. Когда девочку взяли на руки – она открыла голубые глаза, источавшие невыразимую грусть. Младенец смотрел по-взрослому печально, и в уголках небесно-чистых глаз его выступили прозрачные слезинки. Это поразило слуг: ведь у новорожденных не бывает слез. И тут сверкнула молния и еще раз ударил гром. Полил сильный ливень. Слуги не решались выйти под водяные струи. Казалось, стена воды не пускает их на улицу. Ливень продолжался долго.

    Когда слуги положили младенца в колыбель, ливень прекратился. Слуги рассказали мурзе об этом. Но тот повторил свое приказание. Гроза возобновилась.

    Слуги опять пришли к мурзе, уловив в происходящем какую-то связь с судьбой девочки. Тогда мурза действительно задумался: а вдруг он отдает чужим людям собственную дочь? Это тяжкий грех!

    Как только мурза велел вернуть девочку в колыбель, ливень прекратился и выглянуло солнце. Мурза убедился в своей ошибке и приказал отыскать жену. Вскоре она нашлась.

    Прошли годы. Девочка выросла необыкновенно красивой, доброй и искусной рукодельницей. Белизна ее тела, голубизна глаз, светлые косы и ласковый нрав притягивали к ней всех, кто видел ее.

    В те времена татары группами ходили к реке купаться. Это был обязательный обряд очищения. Женщины купались в белых льняных рубашках, вышитых искусными узорами, мужчины в белых штанах купались отдельно, недалеко от женщин. Все играли и плескались в воде как дети, водили хороводы, пели песни, посвященные Су Анисе – Духу Матери Воды, поклоняясь ей, бросали в воду полевые цветы.

    Дух Матери Воды всегда покровительствовал татарам. Ведь татары – это люди воды. Они издревле селятся у рек, озер и водоемов.

    Дочь мурзы впервые участвовала на таком празднике. Она вышила на своей белоснежной рубашке тот самый загадочный знак, который передавался в их семье от матери к ребенку.

    Когда девочка проходила мимо единственного дерева, которое росло у берега, то молния сверкнула и сразила девочку. Она упала у дерева, которое вмиг заполыхало огнем.

    Люди в реке и на берегу не успели опомниться, как из воды вышла необыкновенной красоты сероглазая женщина в белом шелковом платье, с прозрачной шалью на голове. Две светлые косы необыкновенного плетения красовались за ее спиной, а на ногах сияли белые сафьяновые туфли, прошитые золотом. Она подбежала к девочке, взяла ее на руки, быстро окунула в воду, и девочка ожила. Тут только люди заметили сходство между сказочной женщиной и дочерью мурзы. У женщины на голове был белый парчовый колпак, на котором светился, сверкал жемчугами и прошитыми по краям золотыми нитками точно такой же загадочный узор, как у девочки. Это был знак воды.

    “Су Анисе! Су Анисе!” – закричали люди, передавая друг другу весть о пришествии чуда. Кто шепотом, кто кричал, а кто молча стоял, – не веря своим глазам. Да, это была Су Анисе – Дух Матери Реки, кому на протяжении тысяч лет поклонялись татары и их праотцы – булгары. Благородное лицо, осанка, ее одежды и то, как она держалась, – вызывали трепет и уважение.

    “Дочь моя! Дух Огня будет преследовать тебя всю жизнь, но ты не сдавайся! Запомни – Дух Огня сможет одолеть только слабого! Будь сильной! Я всегда буду оберегать тебя и твоих потомков!” – она говорила нежным и мелодичным голосом, говорила тихо, но услышали все.

    Тут она обратилась к простым людям: “Я всегда буду оберегать мой народ!”

    Она взяла за руку дочь мурзы и повела хоровод. Люди так весело плескались в воде, что не заметили, как исчезла Су Анисе. Женщины и мужчины расстроились, когда обнаружили ее отсутствие. Но потом осознали, что с ними остался потомок Су Анисе – это дочь мурзы и она живет среди них, напоминая им о их покровительнице – о Духе Матери Воды!

    С тех пор и живут среди нас потомки Су Анисе. Особенно ярко передается Знак Воды по женской линии, но бывает так, что и мужчины могут стать носителями Знака Воды. Встретить потомков Су Анисе – большое счастье!

    Бабушка закончила свой рассказ.

    Дети долго молчали. Волнение охватило их. Маленькая нетерпеливая Халида прервала тишину.

    – Эбкэй! А ты встречала потомков Су Анисе? – спросила Халида, на ее белом личике от волнения появились красные пятна.

    – Однажды, кажется, я встретила в большой бане такую девушку. Все, женщины, которые мылись со мной, не могли отвести взгляд от одной молодой женщины. У нее было красивое белое тело. Казалось, что ее шелковая кожа светилась, а серо-голубые глаза излучали тепло. Когда она одевалась, то у нее на белой рубашке был вышит странный узор. Я хотела посмотреть, в какую сторону она пойдет, чтобы потом еще раз встретиться с ней, но меня кто-то отвлек. Я ее потеряла.

    – Эбкэй, а какой был узор у девушки? – спросил любознательный Булат.

    – Принеси перо и чернила, я тебе нарисую, – сказала бабушка.

    Булат принес два пера – одно гусиное, другое – перо индейского петуха. Эбкэй выбрала гусиное. На лощеной бумаге она вывела узор – в центре четырехугольного ромба волнистые линии, сплетаясь, создавали магический знак.

    Когда Булат выходил из женской половины, он встретился с молодой женой отца – Биби-Камар. Это была еще девочка, лет четырнадцати, чуть старше Адибы. Она не ожидала встретить здесь Булата и в испуге прикрыла лицо прозрачной шалью, низко поклонившись ему.

    Невестки в доме татар прятали лица от родственников мужчин. Хотя Булат еще был мал, ему было приятно, что недавно пришедшая в дом вторая жена отца проявила к нему уважение. От этого Булат почувствовал, как быстро меняется его жизнь. Он мужает намного быстрее, чем этого хотелось. Сначала он пойдет учиться, так как татарин, не умеющий читать и писать, презирается сородичами. При мечети есть училище, отец повел его туда.

    – Здесь ты обучишься арабской азбуке и будешь читать Гавтиак – отрывки из Корана. А потом и сам будешь читать Коран. Халфа – учитель – научит тебя читать татарские книги – Пиргули, Субатулгазин, Фаузулназат, Стуани, где суры из Корана написаны на татарском языке в стихах и прозе. Обязательно будешь заниматься по книге Мухаммеда-Ефенди, изучать торговлю, а также грамматику Наху арабского языка. Твои сестренки также учатся сейчас, но я возлагаю на тебя большие надежды. Ты у меня единственный сын. – Отец говорил с Булатом доверительно и совсем по-взрослому.

    От слов отца в душе появилось радостное и трепетное желание – скорее начать учиться.

    – Ты много занимался с матерью и эбкэй, хорошо знаешь татарские стихи и песни. В школах при мечети не учат татарскому языку, так как считается, что мать должна научить ребенка родному языку. В школе же ты выучишь нужные для торговли бухарский и персидский, а также арабский. Тебе не будет цены, мой сын, – продолжал отец. Они шли по улицам Казани, кругом на бричках и повозках спешили по своим делам люди. Мечеть находилась недалеко от дома, поэтому они шли пешком.

    – Булат, я уеду в Тобольск, там начинаю строить дом. Когда подрастешь, будешь мне помогать по торговле. – Исмагил задумчиво и в то же время уверенно смотрел перед собой вдаль.

    Осенью началась учеба, которая полностью захватила Булата. Время шло…

     

    Когда Булату исполнилось тринадцать лет, он закончил медресе и стал помогать отцу в работе.

    В Казани стояла ранняя осень. Приближался курбан-гаит. Исмагил ждал гостей. Должен был прийти знатный князь – Исай Заманов, приходящийся родственником со стороны матери Исмагила, а также другие именитые купцы. Семья почувствовала важность встречи будущих гостей и готовилась к их приходу основательно.

    Накануне в среду эбкэй велела Биби-Камар поставить киснуть дрожжи для чистки больших медных тазов, кумгана (чайник для омовения) и самовара. На следующий день Биби-Камар смазывала дрожжами медную посуду и через некоторое время смывала дрожжи. Медь заблестела золотом. Затем Биби-Камар белила известью печь. Третье важное дело, которое было поручено молодой невестке, – мытье хрустальной люстры, висевшей в зале, куда устанавливались шесть свеч. В семье старались не выказывать присутствовавшего пристального внимания к ее работе. Всеобщее внимание объяснялось просто – интересом к новому человеку.

    Адиба и Галия чистили белые сафьяновые туфли с узорами для эбкэй, энкэй, а также свои, протирая их коровьим молоком. Зеленые и красные сафьяновые и юфтевые туфли чистились до блеска бараньим салом.

    В доме пеклись сладкие пироги, тушь (чак-чак), печенья, баурсаки. Мать и бабушка вытащили вышитые ими белые скатерти, полотенца. На окнах большой гостиной комнаты меняли тюль, вешая новые – недавно связанные крючком шторы. Булат сам видел, сколько труда и времени потратила энкэй на это изделие. Оставалось только любоваться и восхищаться ее работой. Удивительные ромбические узоры напоминали знак воды, который нарисовала бабушка, но в центре ромба не хватало одной существенной детали – собственно знака. В самом центре штор пять прозрачных пятиконечных звезд, сплетаясь, образовывали центральный узор – тоже звезду.

    Наконец настал курбан-гаит, а на следующий день ждали прихода гостей. В курбан-гаит режут скот, принося его в жертву, чем мусульманин показывает свою покорность Богу.

    Рано утром Исмагил ушел в мечеть слушать праздничную молитву на арабском языке. После молитвы мулла напомнил всем, как приносят в жертву животных. Головы животных должны быть обращены в сторону Мекки.

    Когда Исмагил вернулся из мечети, во двор вывели семь жертвенных баранов и двух коров. Исмагил сам собственноручно заколол двух баранов и одну корову. К тому времени во дворе кипели два огромных казана воды, куда было заброшено мясо. За огромным столом собралось много родственников.

    После обеда бoльшую часть сваренного мяса раздали беднякам. У татар заведено помогать бедным родственникам. Этот обычай соблюдается скрупулезно. Сколько раздашь денег, пищи, одежды беднякам в этом мире – вернется тебе троекратно в мире ином. Множество скота, принесенного в жертву Богу, дает возможность беспрепятственно пройти над огненной рекой, ведущей в рай.

    В тот день пришло много гостей. По обычаю все три дня праздника полагается ходить к родным и знакомым с поздравлениями по случаю курбан-гаита.

    На следующий день готовили несколько горячих блюд для важных гостей: конские колбасы, асип – колбаса, начиненная бараниной, печенью, рисом и луком; салма; казан букмяси (пельмени), жареные гуси, утки, куры. Когда стол был готов, женщины удалились, остался слуга, молодой парень Шариф, для обслуживания гостей.

    На улице послышались конское ржание и стук колес о мостовую. Знатные купцы в длинных камзолах с золотыми карманными часами, цепочки которых свешивались из нагрудных карманов, в тюбетейках (такия) и длинных кожаных сапогах степенно один за другим входили в дом. При ходьбе их камзолы раскрывались, показывая высоту и добротное качество начищенных до блеска сапог.

    Булат впервые принимал участие в приеме гостей. Ему запомнились многие детали того вечера. Исмагил сказал сыну:

    – Бусекэй, тебе пригодится в дальнейшем, посиди с нами, послушай, о чем говорят самые представительные люди Казани.

    Отец и Шариф с Булатом ухаживали за гостями. Только один раз энкэй зашла в комнату, когда надо было разливать чай. Она прикрыла лицо шалью и сидела в углу стола, стараясь не смотреть в сторону гостей.

    – Слышали о том, что наш государь Петр Алексеевич послал письмо купцу Ивану Микляеву? – начал беседу Исай Заманов, он происходил из знатного рода, ведущего свою родословную с начала Казанского ханства. Занимая высокую должность при царском дворе, он говорил официально. Знал многие царские указы. Делился знаниями с самыми близкими и доверенными лицами. Именно такие люди собрались сегодня у Исмагила.

    – Какое письмо? – спросил уважительно Исмагил.

    – Микляеву отдают казанский шерстяной завод для восстановления. С готовым домом, станами и инструментами. Петр Алексеевич готов ему помочь во многом. Собственноручно написал письмо Микляеву. Тот хвастал, показывал мне. Ходят разговоры о восстановлении мыловаренных и казанских сафьянных заводов. Также я слышал о расширении завода по выделке юфти.

    – Столько много перемен с приходом Петра, – добавил Исмагил.

    – Как у вас обстоит дело с козьими шкурами? Откуда вы их везете? – спросил Исай-эфенди сидевшего в конце стола Юсупа-эфенди, занимавшегося сафьянным ремеслом. У Юсупа-эфенди было около десяти человек – сафьянных мастеров, сафьянщиков, которые искусно выделывали козлиные шкуры и красили их различными корнями трав во всевозможные цвета.

    – Из Уфы и деревень Сары Идэл, много из-под Казани. Себе я оставляю самую качественную сырую козью шкуру, а остальное перепродаю другим артелям, – с гордостью ответил Юсуп-эфенди. То, что он сообщил, не было новостью, так как многие татары занимались выделкой и продажей шкур. О мастерстве сафьянных дел Юсупа ходила слава по Казани, он хранил старинные секреты обработки кожи и ее покраски в устойчивые цвета.

    Затем гости заговорили о юфтевом деле. Казань славилась особенной выделкой кожи рослого быка или коровы на чистом дегте. Славилась белая и черная юфть татарских мастеров – юхотников. В юхотных рядах многих российских базаров спрашивали казанскую юфть.

    Мурза Исай Заманов, позволительно было ему, заговорил о беспокоившем его явлении:

    – Что-то много открывается кабаков и трактиров в Казани. Наши люди стали часто захаживать в русские трактиры.

    – Да, да, – закивали все головами, осуждая новое явление, но тут же поменяли тему на более интересную.

    – Да, перемен много. Губернатор Оренбурга Неплюев расширяет торговлю с казахами, хочет выйти на Бухару и Хиву. Открывается оренбургская линия торговли, приглашаются татарские купцы. Политика царя такова – с помощью служилых татар и купцов он хочет пройти в казахские степи. Эта политика усилилась после казни князя Черкасского в Хиве. Мы мусульмане и хорошо знаем обычаи хивинцев и бухарцев, сам Бог велел нам вести торговлю с ними, а там и до Персии рукой подать, – сказал Исай-эфенди.

    АГАЖАЙ-АЛТАЙ
    
    Если с высоты смотреть
    Ты трехгранный, Царь-Алтай,
    Если сбоку посмотреть
    Ты девятигранный, Царь-Алтай…
    Телеутская народная песня.
    
    Басы биiк Алтайдын а-а-а-ай!
    Булттан аскан, меирманды
    Халкына шашу шашкан
    Суу гаухар, таcы алтын а-а-а-ай!
    Агажай-Алтай дай жер кайдай?!
    
    Превыше облаков милость твоя,
    высокоглавый Алтай, а-а-а-ай!
    Богатыми дарами осыпал ты народ –
    Чистой воды алмазы,
    россыпь камней золотая, а-а-а-ай!
    Брат мой старший Алтай,
    где еще есть земля такая?!
    Казахская народная песня.

    СЕМИПАЛАТИНСК, 1870 – 1890 ГОДЫ

    Мухаммед-Гали Булатов, сын Мухаммеда-Вали и Жадыры Койбагар-кызы, внук Темир-Булата, женился на казашке Актай Баязит-кызы, найманке из Бельагача. После свадьбы ей в семье Булатовых дали татарское имя – Ямлиха. Имя Актай, в переводе с казахского – белая кобылица, со временем было забыто.

    Ямлиха Баязит-кызы происходила из богатой купеческой семьи: в Семипалатной и в Бельагаче появились тогда торговые люди из казахов, записавшиеся в первую купеческую гильдию.

    В Бельагаче, находившемся в тридцати верстах от Семипалатной, многие богатые люди построили себе дома. Там была заимка и у Булатовых. Местность по природным условиям оказалась удобной для посевов. Суровые сибирские ветра проходили на высоте над Бельагачем, расположенным в низине, и огороженным сосновым лесом, создавая благоприятные условия. Зато зимой снег собирался в низинах плотным слоем до пяти-шести сажен в высоту.

    У Мухаммеда-Гали и Ямлихи родились три сына – Исмагил в 1860-м году, Аубакир в 1872-м, Гумар в 1877-м и дочь Хадиша в 1870 году. Исмагил и Аубакир получили хорошее образование. Аубакир учился в Оренбурге. Гумар же, младший сын, жил с родителями, образование имел начальное.

    Всех сыновей Мухаммед-Гали обучал татарским ремеслам, но только Гумар вышел мастером на все руки. Младший сын умел с душой выделать кожу, сшить обувь, упряжь и уздечки, знал кузнечное дело, мог изготовить из дерева мебель, построить плот, выдолбить лодку. Издревле в татарских семьях существовала негласная традиция – одних сыновей готовили для продолжения семейного торгового дела, другие должны были заботиться о доме, о хозяйстве.

    Когда старшему, Исмагилу, исполнилось тридцать лет, он привез жену – пятнадцатилетнюю Маймахрой из Бельагача. Это была светловолосая и зеленоглазая найманка, из простой семьи. Вскоре Мухаммед-Гали заплатил калым за невестку и уладил отношения со сватами, так как Исмагил, сын его, по бытовавшим обычаям, выкрал Маймахрой.

    – Что он с ней будет делать? В куклы играть? – усмехнулась тихо мать Исмагила.

     

    – Ямлиха, джаным, улын ускэн, уйляндириргэ киряк! (Ямлиха, душа моя, сын-то у тебя вырос, пора женить!) – ответила Камар-эби, четвертая по счету, еще здравствовавшая жена Мухаммеда-Вали. Ее поражало и расстраивало равнодушие Ямлихи к судьбе своих детей.

    Ямлиха, небольшого роста смуглая черноглазая женщина, любила проводить время в мансарде (шурма) у открытого окна. Здесь был иной мир. Никто не тревожил. Глядя в окно, она предавалась своим мечтам, иногда бралась за шитье.

    С мансарды боковая дверь вела на чердак. Сквозь небольшие окна в крыше поступал сюда дневной свет. Огромные бревна в просторном помещении чердака поддерживали крышу. В детстве ее дочь Хадиша играла здесь в куклы, а сыновья любили прятаться.

     

    Мухаммед-Гали, муж, должен был со дня на день вернуться из торговой поездки. Ямлиха ждала его, а также по сложившейся привычке наблюдала с интересом за улицей. В молодости она слыла очень умной и энергичной. Говорили, что заправляла аулом. И теперь как бы исподволь верховодила в семье.

    Стоял жаркий день. Ветра не было. Время от времени по Малой Владимирской, поскрипывая колесами, проезжала телега. Затем снова все затихало. Со стороны двухминаретной мечети показались две женщины. Прикрывая ладонями лица от солнца, они намеревались перейти дорогу. Ямлиха узнала их.

    – Невестка! Гости идут! Ставь свой чай! Заливай оладьи! – За годы замужества Ямлиха вобрала в себя все татарское и прекрасно владела языком, будто знала с рождения. Говорила тихо, не повышая голоса. Но именно этот окрик произносился ею с особенной радостью в голосе. Сегодня жума – пятница, праздничный день. Так повелось – в этот день приходили к ней на эби-чай (чай для бабушек) ее подруги и дальние родственницы.

    Светлая, остекленная мансарда и балкон позволяли женщинам наблюдать с высоты за происходящим на улице. Здесь можно было, не стесняясь, открыть лицо. Мужчины сюда редко поднимались.

    – Ну как, Ямлиха, довольна? Cидишь себе, отдыхаешь, а работу выполняет невестка, – Камар-эби немного шепелявила. Она улыбнулась и добавила с грустью в голосе, похоже, вспоминая тяжелые молодые годы: – Да-а-а! Когда-то и мы бегали перед свекровями, а вот теперь можно посидеть и отдохнуть.

    Каждый четверг невестка Ямлихи – Маймахрой – чистила дрожжами медную посуду – самовар, тазы, кумган (чайник для омовения). Дрожжи готовились со среды.

    В пятницу Маймахрой вывешивала свежие белоснежные полотенца. Умение стирать досталось ей нелегко. Бывало, в лютые морозы Ямлиха заставляла невестку перестирывать белье.

    – Сабын исе киля! (Пахнет мылом!) – свекровь морщила нос, и Маймахрой отправлялась обратно к реке.

    Ожидая гостей, невестка устанавливала в центре двора большой медный самовар, сиявший подобно золотому. Гости Ямлихи обычно выпивали два-три самовара чая и уходили поздно. Маймахрой мучила боль в спине. Тяжело подниматься с полным горячей воды самоваром на второй этаж, по крутой лестнице, в мансарду. Боль в спине появилась в первый год замужества, когда ей, пятнадцатилетней девочке, приходилось спускать в погреб огромные куски льда. Временами от частого просеивания пшена в тяжелой деревянной чаше ныли предплечья. Ямлиха обожала чай с пшеном (тары), и невестка пыталась ей угодить.

    Маймахрой, прикрывая лицо, ставила на стол оладьи и сливки, прокипяченные с яично-медовым составом (бал-каймак). Такие сладкие сливки, с виду и на вкус похожие на сметану, долго не портились. Даже Мухаммед-Гали брал с собой летом в дальнюю дорогу бал-каймак.

    Женщины в основном обсуждали наряыды, восхищались мастерством вышивки колпачков, нагрудных фартуков и вязаными изделиями. Также делились опытом приготовления блюд, рецепты до конца не раскрывая. Бытовало мнение: при раскрытии рецепта убывает собственное мастерство. Ямлиха демонстрировала привезенный мужем шелковый китайский зонт, дорогую посуду и многое другое. Когда обсуждали наряды, то разговоры заканчивались так:

    – И все же ни одно платье не сравнится с платьем моей матери, – произносила, гордо вскинув голову, Ямлиха, и по просьбе женщин Маймахрой приносила из спальни свекрови роскошное платье, которое обычно висело на стене.

    Действительно, самым удивительным и необычным нарядом оставалось для присутствующих платье матери Ямлихи, ее приданое. Говорили, что оно было куплено в Бухаре. Шелковую прозрачную ткань с разноцветными золотистыми цветами можно было собрать в кулачок, сжать. А если отпустить, то платье оказывалось настолько пышным и широким, что гостьи восторгались его размерами и видом.

    Когда гости уходили, Ямлиха снова водворялась на прежнее место в мансарде. К вечеру улица оживлялась.

    Как-то разгневанный Исмагил сказал матери:

    – Мама, ты сидишь и сидишь в мансарде. (Энкэй, син шурмада утырасын). Любуешься прохожими. Помогла бы Маймахрой усыпить ребенка. Столько дел, она не успевает, а ребенок ревет вовсю!

    Маймахрой выполняла основную работу по дому. Четырнадцать мужчин – работников и домашних – надо было обстирать, накормить, да еще успеть за ребенком. Первый сын Исмагила и Маймахрой умер в годовалом возрасте. Теперь у них росла маленькая дочь – Маги-Шакар.

    Недоумевающая, пораженная гневом сына, Ямлиха спустилась сверху и прошла в дом старшего сына.

    Дочь богатых людей, Ямлиха не привыкла работать. В семье Булатовых после Жадыры Койбагар кызы, она – Ямлиха Баязит кызы – считалась второй богатой невестой, попавшей в семью. Ее приданое также соответствовало самому дорогому казахскому приданому – девять по девять. Ведущие два аргамака из четырех, на ее свадебной повозке, также имели на передних ногах золотые браслеты. Девять резных сундуков различной формы украшали ее дом, что являлось предметом ее гордости. Самыми приметными были: широкий сундук небольшой высоты из темного дерева со специальными отделениями для серебряных изделий – ямб, нагрудных украшений, браслетов, серег, монет, колец и тумара (овальные диски с арабскими надписями). Вся поверхность сундука была украшена узорами из черненого серебра. Одному человеку даже пустой сундук было не поднять! Маленький сосновый сундучок с золотой обивкой также имел деления-перегородки для золотых украшений.

    Подойдя к колыбели внучки, Ямлиха слегка покачала ее. Девочка притихла и вскоре уснула. С тех пор Ямлиха стала присматривать за Маги-Шакар.

    Единственная дочь Мухаммеда-Гали – Хадиша – была капризной и избалованной. Красота и гордость девушки – длинные, до пят, густые волосы. Расчесывая их, она непременно вставала на небольшой стул, чтобы волосы не касались деревянного пола. Уход за ними отнимал много времени: мытье, покраска хной, расчесывание, плетение. Густые волосы Хадиши отливали синевато-черным блеском, цветом вороньего крыла, и вызывали зависть и восторг родственников.

    Однажды Маймахрой зашла в дом в тот момент, когда Хадиша расчесывала роскошные волосы перед резным старинным зеркалом.

    – Не ходите здесь! Ветер от вашего подола, спутает мне волосы! – вскрикнула Хадиша.

    Она жила с родителями в двухэтажном доме (ак уй – белый дом) и редко показывалась на улице.

    Во дворе стояло несколько домов: дом с колонной, двухэтажный дом с мансардой и старый булатовский дом. Двухэтажный дом имел два входа – парадное крыльцо со ступенями для гостей и компаньонов и боковую дверь в полуподвальное помещение, где жили работники. Над крыльцом выступал балкон мансарды – единственной комнаты на чердаке. Остальное пространство чердака использовалось для сушки мехов. В двухэтажный дом из множества комнат Маймахрой заходила только разливать чай. Каждое утро – “этки чайи” (отцовский чай) и в случае прихода гостей – чай для них. Здесь же во дворе находилась конюшня.

    Мухаммед-Гали Булатов относился к той категории купцов, про которых говорили в Семипалатной – “Ырбыт шапкан байлар”, что означало – купцы, ездившие на Ирбитскую ярмарку. Торговля у таких купцов была поставлена, что называется, на широкую ногу. Он постоянно находился в разъездах. Его торговые странствия занимали два-три лунных месяца.

    Теперь Мухаммед-Гали должен был вернуться с Черного Иртыша, из города Шара-Сумэ, куда уехал с товаром, купленным на Ирбитской ярмарке. Обратно ждали его с дорогими мехами.

    В детстве Мухаммед-Гали часто слышал от отца Мухаммеда-Вали о поездке деда Темир-Булата в калмыцкие аулы, в верховья Иртыша. С тех пор много воды утекло. Постепенно семья Булатовых продвигалась вверх к истокам Иртыша. Мухаммед-Гали сам построил дом в Усть-Каменогорске для младшего сына – Гумара. В Зайсане у него были компаньоны по торговле, жили родственники.

    Прошло около трех лун. Однажды к вечеру Ямлиха, сидевшая в мансарде, заметила клубы дорожной пыли на Степной улице. Вздымая песчаную пыль, звеня серебряными колокольчиками, гремя повозками, мчались булатовские тройки.

    – Невестка! Отец едет! Ставь свой чай! Сиркэ пильмянни утка куй! (Уксусные пельмени поставь на огонь!). – Радостная Ямлиха суетливой походкой спускалась с мансарды.

    Мухаммед-Гали любил это татарское блюдо. Мясо отбивали специальным острым инструментом, затем деревянной колотушкой и загодя лепили пельмени. Летом их хранили в леднике. Небольшие прямоугольной формы, их варили не в бульоне, а в простой воде и ели с винным уксусом. Иногда в фарш таких пельменей добавляли капусту или китайский лук – джусай.

    – Этки приехал?! – выбежала из своей комнаты Хадиша. Приезд отца был для нее особенным праздником, озарявшим ее однообразные дни. Единственной и любимой дочери отец привозил модные и дорогие подарки.

    Когда отец семейства умылся и сел за стол, сыновья – Исмагил, Аубакир, Гумар, – а также родной брат Сабит с нетерпением окружили его, ожидая рассказа о поездке.

    – Бурчун с калмыцкого – пятилетний верблюжонок. Вода в реке бурлит и пенится, как слюни верблюжонка. Мой дед однажды был в тех краях. Я тоже полюбил Алтай. Даст Бог, там, на берегу Тихого Иртыша, построю дом… Благодатный край, пушного зверя видимо-невидимо… – начал Мухаммед-Гали. – Казахи, абак-кереи, любят свою землю и гордятся ею. Называют уважительно, не иначе, как Агажай-Алтай, что означает Алтай – старший брат, дорогая и любимая земля. Словами не передать их любовь к Алтаю! Часто рассказывают о том, как их триста лет назад вытеснили джунгары с родной земли. Как их деды и прадеды в течение двухсот лет помнили и тосковали по богатой реками, озерами и хвойными лесами земле. Когда джунгары были истреблены и долины Иртыша опустели, а с тех пор прошло более ста лет, то абак-кереи вернулись в Алтай… Абак-кереи – гордый трудолюбивый народ…

    Немного помолчав, Мухаммед-Гали продолжил свой рассказ. Когда он заговорил про Тихий Иртыш, смородиновые глаза его сверкнули с необычной силой, выдав глубокий интерес и влюбленность в те края:

    – Говорят, в прошлые годы на берегу Тихого Иртыша стоял только китайский пикет. Теперь там кочуют казахи. Полюбил я берег! Хочу там построить дом. Очень выгодно собирать пушнину в тех краях, заготовлять, а отправлять оттуда в Семипалатиную водным путем, на плотах. Течение Белого Иртыша (Ак Иртыш) от озера Зайсан быстрое.

    – Гм-м, – удивленно пожал плечами Сабит. Он каждый раз поражался энергии старшего брата.

    – До Шара-Сумэ редко кто поставляет товар. Надо заняться торговлей на Черном Иртыше, – говорил задумчиво Мухаммед-Гали, глядя в упор на старшего сына Исмагила, прозванного так в честь казанского предка, прадеда Мухаммеда-Гали.

    – Этки, как тебе понравился Шара-Сумэ? – спросил Аубакир, средний сын.

    – Очень красивые места. Такое разнотравье! А сколько ягод – и смородина, и черная и красная, и калина, и земляника… Алтай не выходит из головы! Мясо и молоко имеют необыкновенный вкус, просто поразительно! А Шара-Сумэ находится в каменном мешке. Все постройки там из необожженного кирпича, а крыши обмазывают глиной. В основном живут калмыки и уйгуры (сарты). Находится на левом берегу Крана. Когда там был, не мог выехать три-четыре дня. Вода в реке поднялась и смыла мост. – Мухаммед-Гали с аппетитом поглощал маленькие, прямоугольной формы сморщенные пельмени, поперченные и облитые уксусом.

     

    С тех пор прошло много времени, и многое переменилось…

    В возрасте восемнадцати лет внезапно умерла дочь Мухаммеда-Гали Хадиша. Рассказывали, она бежала по улице и упала. До крови разбила себе колено. К вечеру того же дня скончалась. Видимо – столбняк. Смерть дочери подкосила здоровье Ямлихи. В глубоком трауре она дни напролет сидела в мансарде, укрыв голову и лицо черной шалью, предаваясь воспоминаниям и грезам. Только Камар-эби умела временами выводить ее из депрессии.

    За последние годы Мухаммед-Гали с сыновьями наладил торговые поездки в Шара-Сумэ. Покупая необходимый для жителей Алтая товар на Ирбитской ярмарке, он возил его туда. Алтайские казахи мергены (охотники), а также русские кержаки поставляли ему пушнину, которую на плотах спускали до Семипалатной.

    “Необходимые предметы потребления жители Тулты (Шары-Сумбэ) получают из города Хобдо (Кобдо) или от наших семипалатинских татар, торгующих между киргизами по Алтаю”, – писал Карл Риттер в книге, изданной в 1877 году.

    Из Шара-Сумэ купцы везли в Россию хлеб, кашгарский войлок, турфанский хлопок, сухие фрукты, шерсть, шкуры. Из России – хлопчатобумажную мануфактуру, посуду (железную и медную), сахар, леденцы, юфть, сафьян, ковры, фарфор.

    СЕМИПАЛАТИНСК, 1906 – 1918 ГОДЫ

    Мухаммед-Гали на восьмом десятке лет передал торговые дела сыновьям и жил в Семипалатинске. В 1906 году на китайской стороне, недалеко от места, где перед скалистым порогом река Бурчун бурно и стремительно впадает в Черный Иртыш, его сыновья построили дом. Теперь семейным делом руководили они – Исмагил и Аубакир.

    Дом для братьев строили кержаки-староверы. Дом из красного кирпича с подвальным каменным помещением и каменным крыльцом казался крепостью на века. В центре дома утермарковская печь, обогревающая несколько комнат, прозванная в народе – контрамаркой. Европейский вид с колонной на фасаде дома придавал зарождавшемуся поселку необыкновенный колорит. Приезжие заглядывались на великолепный дом братьев.

    Внутри двора были построены два небольших рубленых дома для скотников. Здесь проживали чабаны с семьями. У самого берега Иртыша, близко к пристани, Владимир Артамонов, один из компаньонов Булатовых, построил себе продолговатый кирпичный дом для склада, который в дальнейшем выкупил у него Аубакир. Впоследствии дом назовут казармой. Поселок быстро разросся и получил название – Бурчун, по названию реки, впадающей в Черный Иртыш.

    Благодатная земля! Сколько удачных сделок было здесь проведено! Сколько скота на продажу китайцам выращено! Выращивание скота оказалось намного выгоднее, чем торговля пушниной. Поэтому несколько лет братья занимались и скотоводством. В те времена многие купцы торговали скотом на границе с Китаем, а также в его пределах.

    Аубакир, средний сын, проживавший в бурчунском доме, часто вспоминал слова Сабита абзый (дяди Сабита), родного брата Мухаммеда-Гали. Как-то, сопровождая его в торговой поездке, он поразился построенному в Бурчуне дому:

    – Настоящая булатовская порода! Все молчком да молчком, а потом смотришь, и выдадут тебе что-нибудь грандиозное! – Затем добавил: – Как вы будете жить на этом пустом месте? Такой большой дом построили. Столько денег потратили! Рисковый вы народ!

    Сабит долго качал головой и поражался непрактичности братьев. На берегу Черного Иртыша тогда стояли китайский почтовый домик и лачужка рыбака, казаха Сергазы. В китайский почтовый домик привозили корреспонденцию из других областей Китая раз в неделю и переправляли в Россию.

    Таким образом, Мухаммед-Гали Булатов с сыновьями одним из первых построил дом в поселении, которое в дальнейшем превратится в город Бурчун – самую южную российскую пристань на Иртыше. Они повторят в некоторой степени судьбу своего предка Темир-Булата, одного из основателей Семипалатной.

    Гумар, как младший в семье, подчиняясь решениям старших братьев, занимался доставкой товара. По характеру Гумар был скромным и молчаливым. Отец и старшие братья учили его покорности. Он постоянно был в дороге, перевозя пушнину – шкуры волков, лис, белок и соболя, а также другие товары из Бурчуна в Зайсан, Усть-Каменогорск и Семипалатинск. Торговля шла успешно. До двадцати ямщиков держали братья – Исмагил, Аубакир и Гумар.

    Гумар называл себя ямщиком или доставщиком. Порой его мучили сомнения. Ему казалось, что братья специально его не женят, чтобы не делить капитал.

    – Похоже, я так и не обзаведусь семьей! – говорил в сердцах Гумар. Ему было уже за тридцать. Временами, выпив больше обычного, он высказывал братьям свою обиду: – Сами женились, обзавелись семьями, тратите наши общие деньги! А я, бедняга, постоянно в дороге!

    Аубакир жил в Бурчуне. Он заготавливал пушнину, обменивая ее у местных охотников – казахов-мергенов и русских староверов – на промышленные товары или скупая за деньги. Гумар доставлял товар. Исмагил в Семипалатинске продавал.

    К тому времени Ямлиха умерла. Тосковавшая о погибшей дочери, она так и не смогла поправить пошатнувшееся здоровье. Мухаммед-Гали отошел от дел, но участие в решениях по конкретным и важным вопросам иногда принимал. Маймахрой вела хозяйство.

     

    Как-то рано утром в дом Мухаммеда-Гали постучалась дальняя родственница. Парадную открыла Маймахрой.

    – Апай, у нас несчастье. Вы не знаете, когда приедет абзый, а с ним вместе Гани абзый? – она спрашивала Маймахрой про Исмагила и его троюродного брата Гэбдела-Гани.

    У Гэбдела-Гани Булатова, внука Мухаммеда-Карима, рано умерла жена. На руках остались три сына и дочь. Гэбдел-Гани запил с горя. Близкие родственники разобрали его детей на воспитание. Исмагил усыновил его младшего сына – Гэбдела-Бара. Чтобы помочь заработать деньги, Исмагил взял Гэбдела-Гани с собой в дорогу.

    – Что случилось? – встревожилась Маймахрой.

    – Пропала дочь Гани абзый – шестнадцатилетняя Фарида. Она ходила к реке купаться. Все, кто с ней были в тот день, вернулись домой…

    Страшная весть испугала Маймахрой. В семье шепотом передавали ужасное предсказание телеута Айкуна – об ожидаемой гибели трех правнучек Темир-Булата.

    Через двенадцать дней тело девушки нашел ее старший брат Гэбдел-Вали. Он каждый день ходил на поиски по берегу Иртыша. Тело всплыло ниже города. Гэбдел-Вали опознал только нательную рубашку по вышитым на ней цветам. Девушку невозможно было узнать. Последний раз, навещая ее у родственников, он обратил внимание – Фарида дошивала на рубашке цветочные узоры.

    Когда Исмагил вернулся из поездки, родственники собрались в доме, чтобы известить Гэбдела-Гани о случившемся. Все сели за большой стол в гостиной. Мухаммед-Гали, старший в семье, глубоко и скорбно вздохнул:

    – Гани, айналайын, сабырлы бул. Синин ялгыз, ин киммэт, алтын юзигин суга китте… Уны тирэн судан ишкем алалми! (Гани, дорогой, крепись, твое единственное, самое дорогое, золотое кольцо ушло в воду… С глубокого дна его никому не достать!) – Мухаммед-Гали с трудом сдержал ставшие неудержимыми с некоторых пор слезы. Смерть Фариды напомнила ему о трагической кончине его дочери Хадиши.

    Так сбылось предсказание прорицателя, телеута Айкуна. Согласно его же предсказанию, может умереть в молодом возрасте еще одна правнучка Темир-Булата.

     

    Майским вечером 1910 года в большом доме Мухаммеда-Гали, в Семипалатинске, стоял переполох. Соседи удивлялись шуму и про себя думали: “Вот что получается, когда в доме хозяйки нет!”

    Соседи видели, как накануне из Бурчуна вернулся Аубакир. С того времени в доме, что было необычно для Булатовых, не смолкали громкие голоса и крики.

    И в самом деле, здесь бурно обсуждали решение, принятое Аубакиром. В последние годы он успешно вел общее дело. Высокое образование, властный характер и тонкая интуиция помогали ему в торговле.

    Накануне Аубакир приехал из Бурчуна окрыленный новой идеей. Постоянно тер ладонь об ладонь, быстро вскакивал со стула – ему не сиделось! Душа рвалась в Бурчун!

    – Надо срочно переезжать в Бурчун всей семьей! – убеждал он отца и братьев. – Этки! Двор мы оставим Мухаммеди. Пусть останется за хозяина. Двухэтажный дом с мансардой продадим! Нам нужны деньги! Думаю, что через два-три года мы вернемся сюда, утроив капитал! Берите с собой только необходимые вещи. Ковры, посуда, мебель – все остается. Это есть в Бурчуне. Кое-что заберем по дороге, в Усть-Каменогорске. Поедем на двух повозках…

    Мухаммеди был сыном Сабита – родного брата Мухаммеда-Гали.

    Мухаммеду-Гали ехать не хотелось.

    – К чему такая спешка?! – в который раз задавал он вопрос сыну Аубакиру.

    – Этки! Я живу в том месте четыре года. До сих пор там не ощущалось особых перемен. Но в этом году происходит невообразимое. Строится город! Появились солдатские землянки. Строится пристань! Открывается русское консульство! Если пойдут в Бурчун пароходы из Омска, а об этом сейчас поговаривают, представьте, что будет! Нам повезло, у нас там есть дом! Сейчас строятся торговые склады многих компаний.

     

    – Сколько мне жить осталось? Крохи! Я теперь больше чем когда-либо близок к смерти! Здесь похоронены – мой дед Темир-Булат, мой отец Мухаммед-Вали, моя мать Жадыра, моя дочь Хадиша, моя жена Ямлиха. Я не поеду! Оставьте меня здесь! Аубакир! Что ты опять задумал? Я просил тебя продать дом в Бурчуне! Вместо этого ты задумал продать наш большой дом! Бедная моя жена, покойная Ямлиха! Она и моя дочь любили сидеть в мансарде! О Ямлиха! Хорошо, ты не видишь, что творят твои дети, – Мухаммед-Гали плакал в голос, он был расстроен и не хотел слушать Аубакира.

    Дети перестают подчиняться! Сам он никогда не перечил своему отцу – Мухаммеду-Вали, даже в голову не приходило! А теперь другое время. Его сыновья указывают ему, как действовать! Птенцы учат гусака!

    – Этки! Вспомни, твои предки когда-то проживали в Казани, в Троицке, затем переехали в Тобольск. Из Тобольска в Семипалатинск – это Исмагил-бабай (дед), Булат-бабай. Ты сам дом построил в Усть-Каменогорске. Сейчас переезжаем дальше, к истокам Иртыша, в Китай. Все закономерно, – продолжал убеждать красный от волнения Аубакир.

    Он впервые видел отца растерянным. “Возраст сказывается. А характер у него упрямый”, – подумал он.

    – Этки, жить в Бурчуне очень выгодно. Только за год мы построили там огромный дом, сколько скота приобрели, сколько денег заработали. Это благодатный край. А если заняться золотом! Мы разбогатеем еще больше. Я один там не справляюсь, нужна ваша помощь, – Аубакир ходил взад и вперед по гостиной.

    – Гумай! Что ты молчишь? Скажи что-нибудь, – обратился Аубакир к младшему брату.

    Робкий и молчаливый Гумар выдержал паузу:

    – Этки! Выхода нет! Аукэ в Бурчуне один не справится. Надо ему помочь. Наши временные наезды туда – пустая трата времени и денег. И собираемся всего-то года на два, – Гумару, видимо, удалось убедить отца. Мухаммед-Гали задумался.

    – Этки! Вы бы лучше вытащили ценности и спрятали где-нибудь. С собой везти их опасно, – Аубакир с облегчением вздохнул, продолжая следить за настроением отца. Аубакир понимал его состояние. Тяжело расставаться с домом и на старости лет переезжать на новое место.

    Некоторое время Мухаммед-Гали сидел окаменев. Все еще огорченный и обиженный на сына, он вышел, сгорбившись, еле передвигая ноги. Он шагал к калитке. Через окна сыновья наблюдали за ним.

    Медленно, прихрамывая, Мухаммед-Гали стал спускаться к берегу реки. В тягостные и грустные минуты вода успокаивала его. Он пытался остановить слезы, ставшие с возрастом частыми и неудержимыми.

    Здесь у берега Иртыша он пропадал в детстве. Отец учил забрасывать удочку, понимать любое движение поплавка – передавал семейные секреты ловли рыб. Старшие братья научили его плавать и нырять.

    Зеленовато-бурые воды Иртыша медленно огибали Высокий берег, вызывая в сердце Мухаммеда-Гали печальные и грустные воспоминания. Мысли перескакивали с одного события на другое. Казалось, прожитые дни выстроились в ряд длинной чередой. И вдруг оживали и представали перед глазами самые памятные их мгновения.

    Сам он с детства, под впечатлением рассказов отца, мечтал увидеть у берега Су Анисе – прародительницу татар, сероглазую и светловолосую Мать Реки. Мать Иртыша зовут Нагиза. По рассказам отца, должна ходить она у реки после ливня и гроз и в большую воду. Кто ее встретит, тому повезет в жизни.

    А еще отец говорил:

    – Когда плывешь на лодке и смотришь в воду, знай: с глубин реки она наблюдает за тобой. Умывайся, плещись в воде, плавай и ныряй, но никогда не плюй в воду! Если Су Анисе отвернется, то будут тебя преследовать беды!

    Самое большое везение для татарина – жениться на дочери Су Анисе. Светловолосые, красивые ее потомки живут где-то на белом свете. А на колпачке дочери Су Анисе вышивают знак воды – в центре ромба волнистые линии! Может, Гумару встретится дочь Матери Воды?! Кто знает?! Он еще не женат!

    Вдруг ярким светом предстал перед глазами один летний день. Тогда Мухаммеду-Гали было четырнадцать лет и звался он просто – Гали. Он сидел у берега в кустах и ловил рыбу. Клев был хороший, он увлекся и не заметил, как в десяти шагах появились девушки. По звукам голосов, долетавших до него, он определил, что девушки снимали одежды и готовились купаться.

    Через некоторое время на воде показались три девушки. В белоснежных вышитых рубашках, они были подобны белым лебедям, прилетевшим на берег и наивно полагавшим, что у реки, кроме них, никого нет.

    Одна из девушек, что сидели у реки, заговорила по-русски. Он раньше видел ее, молодую наемную учительницу, живущую в татарской семье для обучения детей русскому языку.

    – Нилюфар, что это у тебя? Лифчик? – спросила она подругу.

    Гали заволновался. Тихо привстав, он вдруг понял, что может тайком подсматривать за девушками на берегу.

    – Да, чтобы затянуть груди. Чтобы не росли, – как-то неуверенно ответила Нилюфар.

    Сшитый из голубой ткани корсет туго сжимал грудную клетку, впиваясь в тело девушки.

    – Это же больно! – воскликнула удивленно русская, затем добавила: – Я поговорю с твоей мамой! Груди должны расти свободно!

    – Нет, не надо об этом говорить! Нельзя! Если мой отец или братья заметят, что у меня растут груди, будет очень стыдно! – почти плача воскликнула Нилюфар.

    – Сейчас же сними! Посмотри, как сдавило тебе груди! – домашняя учительница продолжала настаивать, затем, видимо, поняв, что бесполезно об этом говорить, мягко добавила: – Ну хорошо, потом наденешь снова, пусть тело отдохнет!

    – Я не смогу! – тихо прошептала Нилюфар, словно знала, что Гали наблюдает за ней.

    – Ах да! Столько пуговиц! – И учительница стала расстегивать одну за другой с десяток пуговиц, освобождая от петель. Когда лифчик сняли, перед Гали предстало благородное белое тело. Кожа покраснела в местах, где корсет сдавливал грудь. А розовые соски непослушно выдавались вперед…

    – Ох! – Гали чуть не выдал себя восклицанием. Что-то неведомое происходило с ним. Мужская плоть впервые взыграла в нем и дала знать о себе!

    Мухаммед-Гали глубоко вздохнул. Продолжая сидеть у реки и устремив свой взор на воду, он не заметил, как приблизился младший сын, Гумар. В доме старшие братья забеспокоились и отправили его к отцу.

    – Этки! – так почему-то дети прозвали его. У татар принято называть отца – эти, эттэ, эткэй. Но дети звали именно так, по-своему. – Этки, пошли домой, – сказал Гумар.

    Мухаммед-Гали долго молчал. Не отзывался. Некоторое время спустя он заговорил, будто сам с собой:

    – Я всегда стремился увидеть истоки Иртыша. С детства меня волновал каждый поворот реки, хотелось увидеть – а что там дальше? Даже когда стал взрослым, не мог освободиться от стремления доплыть до истоков Иртыша. На деле оказалось – их трудно достичь! Когда плывешь вверх, река постоянно раздваивается, и тут важно понять, который из двух – основной поток. Стремясь проплыть до истоков Иртыша, я для себя обнаружил, что есть Старый Иртыш и Новый Иртыш. Река у урочища Маникэ имеет два рукава – северный и южный. Также имеется Тихий Иртыш, Ку Иртыш (Хитрый Иртыш), Кара Иртыш (Черный Иртыш) и сам Ак Иртыш (Белый Иртыш) и великое множество его притоков…

    В этот миг внимание Мухаммеда-Гали привлекла лягушка. Он долго наблюдал за ней, затем изрек:

    – Гумай, посмотри на лягушку. Вон она сидит на камне и квакает. Она недавно вылезла погреться на берег реки.

    Гумар посмотрел в сторону, куда указал отец. Зеленая лягушка сидела на камне. Затем, прыгнув на другой, вплотную приблизилась к большой воде.

    – Сейчас я ощущаю себя такой лягушкой. Через миг поток унесет ее под воду. Она погибнет и не сможет даже осознать – что с ней случилось! Река как текла, спокойно и величественно, до ее выхода к воде, так и будет течь…

    Лягушка, сидевшая у края камня, соскользнула и ушла, барахтаясь, под воду.

    – У-у-ф! – глубоко вздохнул отец. – Так и моя жизнь. Она так скоротечна! И я как эта лягушка! Побыл у берега Иртыша – поиграл, поплескался, поплавал на пароме, плотах и лодках, и даже на пароходе, а потом кану в безвестность. А мой Иртыш будет вечно нести свои воды далеко на север, как это он делал и до моего рождения…

     

    Вернувшись домой, Мухаммед-Гали пошел прямиком в гостиную. Вскоре вынес ценности. Двадцать монисто – ожерелий из золотых монет (тиллэ) – лежали на столе грудой. Золотые царские монеты (акпатша тилляси), собранные в ожерелья золотыми цепями, два серебряных слитка размером с копыто годовалой лошади (тайтуяк джамбы), золотые кольца, серьги и браслеты Ямлихи и Маймахрой – были зашиты в мешочек.

    Мухаммед-Гали искал металлическую коробку, чтобы сложить туда содержимое мешочка. Вскоре нашел небольшую шкатулку. Переложив драгоценности, он снаружи обшил шкатулку мешковиной и поставил на стол.

    – Майке, собирай вещи, – сказал Исмагил жене.

    Немного времени спустя Маймахрой снова забежала в комнату, коробки уже не было. Мухаммед-Гали куда-то убрал ее.

    Вскоре приехал Мухаммеди. Аубакир показал ему двор. По уговору Мухаммеди оставлялись три дома: двухэтажный с мансардой, дом с колонной и булатовский.

    Когда отец вышел на улицу, Аубакир сказал Мухаммеди:

    – Мухаммеди, на самом деле тебе оставляем дом с колонной и старый булатовский домик во дворе. Я не хочу расстраивать отца. Не стал при нем говорить! Но у меня уже есть покупатель на двухэтажный дом с мансардой. Сейчас он должен принести деньги. Контракт подписан.

    – Как? – удивился Мухаммеди.

    – Я хочу осуществить прибыльную сделку. На деньги от дома я куплю товар в Китае. У меня уже есть надежный покупатель на товар, – сказал Аубакир.

    – Да-аа! – протянул растерянно Мухаммеди.

    Когда Мухаммед-Гали вернулся в дом, он отозвал младшего сына, искоса глянув на Аубакира:

    – Гумай, подойди ко мне, сынок, – он заговорил тихо, оглядываясь по сторонам, будто боясь, что его подслушают: – Теперь в этом доме два тайника с драгоценностями. Один под печью в старом булатовском доме. Еще мой дед Булат оставил. Там золотые монеты Петра. Так никто и не осмелился сломать печь! А второй тайник здесь, под тем деревом, – отец указал из окна на старый ветвистый клен. – Аубакиру сам покажи, а я скажу Исмагилу!

    В это время вбежала Маймахрой. Не ожидая встретить свекра, она сказала громко:

    – Гумар! Что делать с коврами, с моей одеждой? Кольца и браслеты я уже сняла! – Затем вскрикнула: – Ой! – и привычным движением прикрыла лицо прозрачной шалью.

     

    Маймахрой, обычно деловая и рассудительная, сегодня была растеряна. Так повелось, что Гумар понимал ее с полуслова и помогал ей. Когда отец вышел, Гумар сказал:

    – Сложи все в сундук и оставь здесь. Возьми только летние вещи, – подумав, он добавил: – Женги, ну, возьми что-нибудь зимнее. А про кольца и браслеты не беспокойся! Когда вернемся, то выкопаем их, и Исмагил сам снова наденет тебе их на руки!

    Маймахрой – жена Исмагила – после смерти Камар-эби и Ямлихи была старшей женщиной в семье. Хозяйственная и рассудительная, она поддерживала в доме порядок. Для Гумара и Аубакира Маймахрой была женги. Перед ними могла не закрывать лицо. Издавна по самобытным правилам в татарских и казахских семьях женги пользовались большим уважением у младших братьев и сестер мужа. С ней советовались, никогда не перечили, ей доверяли самые сокровенные тайны.

    – Что делать? Энидэ улде, дунияда сунде… (Мать умерла, и мир померк), – вдруг совсем неожиданно для Гумара горько всхлипнула Маймахрой и зарыдала в голос.

    Немного успокоившись, Маймахрой показала Мухаммеди содержимое сундуков:

    – Здесь мои камзолы – три зимних и три летних, мои платья, мои шапочки семь штук: алтын калфак (золотой колпак) – на свадьбы надевала, – тут Маймахрой вздохнула. На миг она задумалась, затем продолжила: – Торкылдак калфак (из крупного жемчуга) – в гости ходила, мэруерт калфак (из мелкого жемчуга) – в обычные дни носила, сафьяновые сапожки, лайковые перчатки, белые и красные туфли. Жети стамбул килями, жети хатфа килями (семь стамбульских ковров, семь персидских ковров)…

    Мухаммеди кивал головой в знак согласия.

     

    Бурчун постепенно разрастался. В 1908 году Абдрахман-бай Токкулов построил здесь себе дом, рядом с домом Булатовых, и даже приобрел часть их дома. Когда-то Абдрахман работал приказчиком у татарского купца Сагдуллы-Хаджи Бикчентаева – в Зайсане и показал себя честным и способным молодым предпринимателем. В Бурчуне он развернулся, открыл собственное дело и стал одним из влиятельных людей. Его стали называть Абдрахман-бай.

    В 1910 году семья Мухаммеда-Гали Булатова переезжает в те места, где бурный Бурчун стремительно врывается в спокойный и величественный Черный Иртыш, в те места, где с 1906 года стоит их дом, где еще ранее они начали вести торговлю.

    Бурчуну, неожиданно возникшему на китайской стороне “русскому городу”, посвящены следующие строки в книге В. Сапожникова и Б. Шишкина “Растительность Зайсанского уезда”, изданной в Томске в 1918 году. Речь идет о событиях 1914 года:

    Утром отправились на лодках вверх по течению Иртыша и против селения Бурчум переправились на правый берег реки. Первыми постройками, которые мы встретили на этом берегу, были солдатские землянки. Несколько дальше находилась пароходная пристань, а затем шел ряд лавок, над которыми развевались русские торговые флаги. Лавки принадлежали большей частью татарам или сартам, которые вели в городе бойкую торговлю с местными киргизами. За лавками следовал выделявшийся своими размерами дом русского консульства, перед которым на площади возводился русский православный храм. Еще дальше виднелись дома русской архитектуры, солдатские палатки, множество киргизских (казахских) юрт.

    Три года тому назад здесь еще ничего не было; но как только выяснилась возможность пароходства по Черному Иртышу до Бурчума и выше, здесь поселился русский консул, а вместе с ним пришли и солдаты; стали появляться лавки, строиться дома, и город возник. Пароходное движение значительно удешевило стоимость провоза товаров в Монголию, и Бурчум обратился в складочный их пункт, из которого они и стали развозиться по этой стране. В 1913 году через Бурчум прошло товаров на 1/2 миллиона рублей.

    В 1916 году приехали в Бурчун из Зайсана богатые и влиятельные люди – Сагдулла-Хаджи Бикчентаев с семьей, Халил-бай Ерзин и его сын Ибрагим с семьями. Тогда в Бурчуне было 7-8 татарских дворов. Приезд Халила Ерзина в Бурчун был неслучайным. Он являлся одним из активных участников организации “Верхне-Иртышского Торгового Пароходства”, в Зайсане у него был торговый дом.

    Чуть позже сюда прибыли из Тамбова через Зайсан Рахматулла Гиззатулин с женой Фаимой. Постепенно Бурчун стал одним из мест проживания зайсанских татар. Старожилами были братья Булатовы.

    Переезду в Бурчун многих жителей Зайсана способствовала и политическая ситуация в стране: на казахской земле наступило смутное время. Впервые в российской истории призывали на военную службу казахов. Волнения народа охватили многие города и села. До этого времени большинство татар брали казахские фамилии, освобождавшие их от рекрутчины. Теперь это не спасало. Как во многих городах, так и на улицах Зайсана стоял плач матерей и родственников: забирали тридцати-сорокалетних мужчин на военную службу.

    ЗАЙСАН, 1903-1915 ГОДЫ

    Не изменяйся, будь самим собой!
    Ты можешь быть собой, пока живешь,
    Когда же смерть разрушит образ твой,
    Пусть будет кто-то на тебя похож.
    Вильям Шекспир

     

    Россия для укрепления южных и восточных границ своих владений использовала политику переселения крестьянских, мещанских и дворянских семей на новые земли в казахских степях. Переселение славянских народов, начавшееся в конце девятнадцатого века, происходило подобно переселению русских на Южный Урал и Сибирь в пятнадцатом веке, после покорения Русью Казанского и Сибирского ханств.

    Одним из отличий второго переселения народов на бывшие территории Казахского ханства являлось то, что в переселении участвовали и другие славянские народы, а также немцы, татары, башкиры и многие небольшие народы России. С помощью переселенческой политики государство решало и самый кризисный вопрос – аграрный. Крестьяне-переселенцы получали новые наделы земли. Участки земли получали также и жители военных крепостей и постов.

     

    Зайсан-Нор в переводе с калмыцкого означает – Благородное озеро. Казачьи войсковые рыбаки, поселенцы тех мест, говорили, что озеро – неспокойное, любит, чтобы называли его морем!

    В озеро Зайсан впадает Черный Иртыш и другие реки, вытекает на север Ак Иртыш (Белый Иртыш). Длина озера 105 верст, ширина от 8 1/2 до 26 верст (данные 1911 года). Высота 388 метров ниже уровня моря, поверхность 1659 квадратных верст. Глубина наибольшая 8 1/2 метра. Высочайшим приказом 24 ноября 1798 года казенное рыболовство на Иртыше выше Бухтарминской крепости было предоставлено Сибирскому линейному казачьему войску.

    Название озера перешло и на военный пост, основанный невдалеке от него.

    Зайсанский пост, Зайсанск, Зайсан – такова последовательность переименований.

     

    Зайсанский уезд (сначала как Зайсанское приставство) образован в 1868 году для управления перешедшими в русское подданство казахами.

     

    Семью Ахтямовых в Зайсане уважали. Благотворительность являлась определяющей чертой этой фамилии. Ахтям-Хаджи – родоначальник иртышской династии – в сороковых годах восемнадцатого века приехал с семьей из Казани с просветительской миссией. Сам он, сын его Аубакир-Хаджи и внук Хабиб-Рахман просвещали и лечили людей. Хорошее образование, способность анализировать и глубокое чувственно-интуитивное мышление позволяли им давать людям мудрые советы. Так они завоевали авторитет у жителей Зайсана. В семье пересказывались удивительные истории о пророческих качествах Ахтяма-Хаджи и Аубакира-Хаджи, высокообразованных людей, совершивших хадж в Мекку.

    В семье передавалась также история о попытке Аубакира-Хаджи заняться торговлей. Это было еще до совершения хаджа. Тогда он, молодой коммерсант, поднялся в верховья Иртыша. Рассказывают, как много дорогой пушнины привез он из Джунгарии. Но его доброта и доверчивость погубили начатое дело. Он раздал пушнину родственникам, друзьям и знакомым, а собрать деньги за одолженный людям товар не смог. Также с улыбкой передавали потомкам: приключилась с ним в Джунгарии любовная история, и Аубакир чуть было не женился на красивой молодой черноглазой телеутке. Были слухи, что понесла от него молодая телеутка…

    Теперь лучшие традиции семьи просветителей продолжал внук Аубакира-Хаджи, сын Хабиба-Рахмана – Ахметжан. Ахметжан Ахтямов увлеченно, с душой рассказывал детям истории из жизни посланника Великого Аллаха, Мухаммеда-Пайгамбара (Пророка).

    Аккуратно подстриженная светлая борода его мелко кудрявилась. Временами, поглаживая бороду и прищуриваясь, Ахметжан улыбался. В такие минуты нежное лицо наставника, с розовыми пятнами на щеках, казалось детям еще более загадочным. Тонкие руки с голубыми прожилками, с бледно-розовыми ногтями, с прозрачной белой кожей напоминали женские: Ахметжан редко занимался тяжелой работой. Большие светло-карие глаза, высокий лоб и большой нос с горбинкой придавали внешности необычность. Ходил он быстро, выкатив вперед грудь, держа осанку. Когда задумывался, то глаза его расширялись и стекленели. Он смотрел прямо на собеседника. Казалось, взгляд Ахметжана проходил сквозь человека, вызывая у последнего некоторое неудобство. Дети замечали странности своего учителя, но за доброту и порядочность ему прощали чудаковатость.

    – … Много было врагов у нашего Пророка, Мухаммеда-Пайгамбара. Враги веры послали за ним погоню, вооруженных людей… Однажды преследователи почти настигли посланника Аллаха, Мухаммеда-Пайгамбара. – Тут Ахмеджан повысил голос и резко замолк. Дети затихли в напряжении, глаза их в ужасе округлились. Учитель продолжил: – Но неожиданно, к его большой радости, показались руины древнего строения. Мухаммед-Пайгамбар забежал в проем старого полуразрушенного здания. За ним залетел белый голубь и опустился в свое гнездо у входа. Пророк огляделся кругом. В помещении было темно. Понемногу глаза его свыклись с темнотой, и Пайгамбар увидел: на каменных, покрытых пылью стенах сидело множество огромных черных пауков. Казалось, что вся стена колыхалась. Внезапно пауки побежали по стене к дверному проему. В один миг они закрыли светлое пространство входа и свили чудную паутину.

    …Когда преследователи Мухаммеда-Пайгамбара хотели снаружи войти внутрь строения, их остановили пауки и плотная паутина. Главный посмотрел на дверь и крикнул:

    – Сюда никто не входил! Смотрите! Паутина не тронута, и гнездо дикого голубя цело! Он сюда не заходил! Ищите в другом месте!

    …Так был спасен наш Мухаммед-Пайгамбар! С тех пор пауки и голуби у нас, мусульман, почитаются за священных. Они приносят нам радостную весть, счастье. Никогда не убивайте голубей, никогда не давите пауков! Это большой грех! Если увидите в доме паука, осторожно возьмите его на кончик метлы и вынесите на улицу! Вскоре вы убедитесь, что в вашей семье произошли хорошие перемены!

    …Если в доме увидите желтое туловище тарантула, то по поверью – это к переезду в новый дом. К сожалению, здесь мы ведем себя по-другому – стараясь не раздавить, бросаем паука в банку с растительным маслом! Самки ядовитых пауков – тарантулов, каракуртов – носят своих детенышей на животе. Опуская их в масло, мы сразу избавляемся от всего ядовитого потомства…

    Ярко светило летнее солнце, и через открытое окно из сада доносилось журчание речки.

    – Мне нужно постоянно слышать это журчание. Где бы ни жил, всегда возьму дом у реки,- любил говорить Ахметжан, подчеркивая свое пристрастие к воде.

    Речка, протекая через его сад, упиралась в холм и круто меняла направление. Она преломлялась углом и, по собственному выражению Ахметжана, изображала старинную татарскую букву “о”.

    – Сейчас мы пишем татарские слова арабскими буквами. До прихода ислама у нас был свой алфавит, руническая письменность, – Ахметжан изображал детям на бумаге и на доске некоторые буквы забытого древнего алфавита. Затем он доставал из чулана древний посох, трость, на которой серебром были выбиты старинные татарские буквы.

    – Это буква “нт”. Смотрите, внутри окружности крестик, – Ахметжан показывал на букву.

    – Да это же тамга кереев, они так отмечают своих коней! – обязательно кричал с места кто-нибудь из учеников.

    – Да, очень похожа, – говорил Ахметжан, – у нас – у казахов и татар – единые предки и единый язык. Но в данном случае крест, используемый кереями в качестве тамги, объясняется тем, что кереи в давние времена до принятия ислама были христианами-несторианами. Отсюда их тамга – крест! – Каждая буква древнего татарского алфавита пишется отдельно и от местоположения в слове не меняет своей формы, как происходит в арабской грамматике. Вот, к примеру, арабская “м”… Если она стоит в середине слова, то другие буквы сжимают ее. Букве “м” становится тесно, и она прячет свои хвостики, – шутил Ахметжан, демонстрируя ужимками и движениями рук, как происходит “притеснение”. Дети смеялись и надолго запоминали правописание буквы “м”.

    Ахметжан жил небогато. Работал он на известного предпринимателя, прогрессивного человека – Андрея Хохлова.

    Андрей Хохлов, однажды приехавший в Зайсан, раз и навсегда влюбился в красоту края и всю свою оставшуюся жизнь посвятил изучению природы Алтая. Большой вклад внес в изучение и развитие пчеловодства, зерновых культур, разнотравья, разведению пород животных.

    Ахметжан работал на его пасеках. Несмотря на нехватку средств, он отдавал часть заработанного для помощи обездоленным. Во дворе Ахметжана находился второй дом, отопляемый зимой. Здесь были постель и обеденный стол для детей-сирот и неимущих стариков. Тот, кто мог себя прокормить, приходил в этот дом только на ночлег. Кто не имел средств на пропитание – находил здесь горячий обед. Нищие и юродивые всегда имели у Ахметжана пристанище и еду. В свободные вечера он выкраивал время для обучения и лечения детей.

     

    Сам Ахметжан знал множество старинных легенд, интересных историй. Основную их часть он вычитал из исторических и духовных книг, а остальные узнал в семье. Все, что пересказывалось в семье, имело цель воспитывать в детях доброжелательность, веру в светлое, любовь к ближнему, трудолюбие.

    Ловя внимательные и любопытные взгляды детей, Ахметжан осознавал, что дети поддерживают его в этой сложной и тяжелой жизни. Любовь и уважение учеников, их вера, стремление к знаниям – это главная его награда за бескорыстный труд. Дети обычно окружали его и просили рассказать что-нибудь интересное. Тогда он садился на стул, гладил бороду и, устремив взор вдаль, начинал рассказ. Как-то он сказал:

    – Сегодня я расскажу вам одну легенду. Я слышал ее когда-то от своего отца, Хабиба-Рахмана. Мы не будем ее обсуждать. Мне интереснее узнать, какие самостоятельные выводы вы сделаете, прослушав ее. Итак…

    – Люди жили у реки… Однажды к ним в селение пришли странники и сообщили ужасную весть: вода в реке прибывает и скоро будет потоп. Все селяне, взяв с собой необходимое, покинули жилища, кроме одного мужчины. Когда его спросили, почему он не хочет покидать дом, он ответил:

    – Я верю в Бога. Мой Бог (Кудайим) не даст мне погибнуть, Он меня спасет!

    Он остался. Вода в реке вскоре поднялась и затопила подворья…

    Во второй раз пришли люди. Они ходили по селу, чтобы удостовериться в том, что в домах никого нет. Когда они заглянули в дом того мужчины, то он, стоя по пояс в воде, ответил спасателям:

    – Я не покину свой дом. Я верю в Бога. Мой Бог меня спасет, Он не даст мне погибнуть!

    Вода в реке поднялась и затопила селение…

    Спасатели появились в третий раз, они приплыли на лодке, но упрямый человек, сидел на крыше своего затопленного дома и вновь отказался от помощи.

    – Мой Бог не даст мне погибнуть. Я верю в Него! – сказал он.

    Когда спасатели уплыли, вода в реке поднялась еще выше. Человек утонул…

    На Том Свете мужчина со слезами на глазах обратился к Богу:

    – Кудайим! (Мой Бог!) Я так сильно верил в Тебя! Почему Ты не спас меня?!

    Бог ответил ему:

    – Мне не успеть прийти на помощь к каждому. Я посылаю людей! К тебе посылал трижды…

    Дети задумались надолго.

     

    День был безоблачный. Ахметжан внимательно перечитывал нужные страницы Хасиды. После Корана и Сунны это была третья книга, которую он высоко ценил и читал с благоговением. Каждый раз, прочитав нужную главу, он бережно заворачивал книгу в шелковый платок матери и прятал в столе.

    В горнице Фатима, жена его, напевала под нос веселые частушки и, улыбаясь своим потаенным мыслям, увлеченно вышивала на колпаке узоры. Временами она глубоко задумывалась и несколько раз подряд повторяла одни и те же куплеты, вызывая тем улыбку Ахметжана.

    Жырлыйм эле, жырлыйм эле,
    Жырламый тормим эле.
    Шэшэк кебек яш гомеремне
    Жырлап уздырыйм эле.
    
    Ак куяннын аягы
    Нигэ сигез булмаган.
    Бу доньянын рэхэте
    Нигя тигез булмаган.
    
    Я пою и все пою,
    Жить без песни не могу.
    Как бутончик молодую
    Продлю песней жизнь свою.
    
    Почему же белый заяц
    Восемь лап не получил?
    Почему же наслажденья
    Этот мир не поделил?
    

    Ахметжан внимательно прислушивался к словам частушек. Веселое настроение жены передалось ему. Белолицая, кареглазая Фатима навсегда покорила его сердце и затмила собой прочих женщин. Больше всего был по нраву ее характер – добрый и отходчивый. Ахметжан любил подшутить над женой. Фатима же весело и с душой, без обид, смеялась над шутками. Ее веселый смех обезоруживал.

    – О каких наслаждениях ты поешь? – спросил Ахметжан жену и в ответ услышал то, что ожидал, – ее веселый заразительный смех.

    Эту замечательную пару постоянно видели вместе. Ахметжан, не замечая удивленных лиц горожан, быстро шагал по улицам, крепко держа Фатиму за руку. Жена семенила за ним, отставая на четверть шага. Он уверенно вел ее за собой.

    Всегда покорная, Фатима временами выказывала упрямый нрав. В такие минуты Ахметжан, понимая, что трудно будет отстоять свое мнение, уступал ей. Удивляло также ее нежелание признавать свою ошибку. Для этого Фатима шла на всякие, порой совсем нелепые выдумки и уловки.

    Пожалуй, единственной причиной к пререканиям было нежелание Ахметжана понять разницу в сторонах пододеяльника. Чистоплотная и опрятная Фатима пришивала к белому пододеяльнику пуговицу, которая указывала верх и лицевую часть его.

    – Эта сторона к ногам! А эта к голове! – указывая на пуговицу, твердила Фатима. – Почему ты не смотришь!

    Ахметжан так и не смог постичь разницы.

    Фатима старалась создать мужу наилучшие условия. Погружаясь в книгу, Ахметжан отвлекался от тяжелых дум. Внимательная и добрая по натуре, Фатима улавливала угнетенное состояние мужа и винила себя в том, что ни один из родившихся у них пятерых детей не прожил и месяца.

    Теперь Фатима беременна шестым ребенком. Ее мучил страх потерять и этого ребенка. Все пятеро умерших детей были названы мусульманскими именами. Ахметжан похоронил их по законам ислама.

    Скоро восемь лет, как они женаты. Ахметжан оберегал жену от тяжелой работы, пытаясь сохранить детей. По непонятным причинам дети умирали.

    Совсем отчаявшись, Ахметжан начал читать Хасиду – мистическую книгу по магии на арабском языке, которую привез его прадед – Ахтям-Хаджи – из Мекки. Согласно завещанию отца, Ахметжан должен был открыть книгу по достижении сорока лет. Ему исполнилось тридцать восемь…

    До отца Ахметжана – Хабиба-Рахмана – хозяевами книги были дед Аубакир-Хаджи и прадед Ахтям-Хаджи. Прежде чем передать книгу сыну, Хабиб-Рахман объяснил, что Хасиду могут читать лишь те мусульмане, которые знают наизусть Коран и хадисы Сунны Пророка Мухаммеда.

    Эта книга передается только самым честным, справедливым и уравновешенным людям. Даже теперь, после многих лет, Ахметжан слышит голос отца и интонацию, с которой произносил он каждое слово:

    – Бисмилла иррахмани иррахим! Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного!

    – Девять веков, как наши предки приняли ислам и проповедуют его. Мы вынуждены были оставить родной Татарстан. Но благодаря нашей вере, мы сохранили единство народа, родной язык и наши обычаи. Ислам не дал рассыпаться моему народу. Бисмилла иррахмани иррахим!

    – Много лет твои деды и прадеды просвещают народ, обучают письму и грамоте. Жили в прошлом и ныне живут достойной и честной жизнью.

    – Ахметжан! Я хочу еще раз сам лично напомнить тебе наставления и законы Корана – Книги Аллаха и Сунны – хадисов Мухаммеда-Пайгамбара. Это священные правила…

    Хабиб-Рахман медленно и с чувством перечислил сыну правила из священных книг.

    – Ахметжан! Хочу тебе напомнить еще об одном – поддерживай родственные связи, никогда не забывай, кто твои отец и мать, кто твои сестры и братья, помогай им и их детям во времена бедствий, – Хабиб-Рахман закашлялся и через некоторое время продолжил: – Ахметжан, сын мой! Из всех моих детей – Хасана, Фатимы, Шерияздана, Хамаюна и Хадиши – я выбрал тебя! Так захотел Аллах! Он дал тебе ясный ум, чувство справедливости, честность и способность к ясновидению. Ты знаешь Коран и все хадисы Сунны!

    – Теперь я передаю тебе Хасиду. В твоих руках она должна быть чудодейственной! В руках невежи и подлого человека – это зло! Поэтому береги ее от других! Будет лучше, если начнешь заниматься по Хасиде, когда достигнешь сорока лет. Так когда-то говорил мне отец, теперь это говорю тебе я! Ла иллаха илулла, Мухаммада расулулла!

    Хабиб-Рахман передал Хасиду в руки Ахметжана. В руках Хабиба-Рахмана остался зеленый с желтыми цветами платок.

    – А этот шелковый платок я заберу себе. Это платок моей матери, – сказал Хабиб-Рахман, прижав его к носу. – Он будет давать мне силы, – добавил отец, улыбаясь.

    – Знаешь, сынок, – всегда серьезный и строгий отец, вдруг заговорил мягким и доверительным тоном, – Бог нас одарил утонченным восприятием созданного им мира. Мы ощущаем неведомые обычным людям тонкие миры. Не каждому это дано… К сожалению, на земле бескорыстных и благородных людей мало. Я раньше полагал, что все люди одинаково созданы Всевышним, но прожив долгую жизнь, я убедился: в основной своей массе люди заботятся только о своем благе, они просты, честны, трудолюбивы и часто темны и неграмотны. Даже мои дети отличаются друг от друга. В наших жилах течет благородная кровь, но, к моему огорчению, не во всех потомках она проявляется!

    Вечером мать Ахметжана – светловолосая кареглазая казашка, из племени керей, по имени Агым, – протянула ему свой самый любимый и дорогой платок.

    – Оберни Хасиду, – сказала Агым.

    – Спасибо, эннэ, – Ахметжан поцеловал мать.

    Так у Хасиды появился новый хозяин, и была она обернута в платок Агым.

    С тех пор прошло много лет…

     

    – Ахметжан абый! Ахметжан абый! (Дядя Ахметжан!) – раздался голос в доме. Ахметжан вздрогнул. Он вернулся в настоящее. Домашние обычно не отвлекали его от занятий. Это был кто-то посторонний.

    Ахметжан встал и, приблизившись к двери, увидел молодую женщину, соседку. Она была в белой рубашке, обшитой кружевами, а сверху накинут бархатный камзол. На щеках отсвечивали дорожки слез.

    – Мой сын, мой сын… он умирает! Помогите! – губы молодой женщины дрожали, голос был надрывный.

    – Где он? – спросил Ахметжан и укоризненно добавил: – Надо было с собой принести ребенка!

    – Свекровь не дала – она строгая, – сказала, горько плача, женщина.

    Ахметжан схватил чемоданчик, в котором лежали – лекарства, травы и медовые составы с семенами.

    – Фатима, я скоро вернусь, обедай без меня, – крикнул Ахметжан, следуя за молодой женщиной.

    Они пробежали через дворы и подошли к небольшому рубленому дому. Перед Ахметжаном внезапно, сама по себе отворилась калитка. Ахметжан растерялся. Опережая его, юркнул в дом некто в черном. Он словно парил в воздухе. Полы одежд развевались. В двери он мелькнул как черная тень.

    Ахметжан в два прыжка достиг двери. Но черный балахон через две комнаты влетал в спальню. Ахметжан за ним.

    – Лахаули уэллэ куэта, – Ахметжан стал громко кричать молитву вслед черной тени. – Иллэхи биллях, галиил газим. Бисмиллэ иррахмани иррахим!

    На кровати лежал грудной мальчик. Он был спеленат и не двигался. Молитва подействовала. Черный силуэт замер, но не уходил. Он словно в ожидании маячил в сторонке, лица по-прежнему не было видно.

    Ахметжан стал тормошить мальчика. Посиневший ребенок не подавал признаков жизни.

    – Выйдите! – приказал Ахметжан свекрови, которую он не заметил сразу: она сжалась в углу. Перепуганная женщина выскочила из комнаты. – А вы останьтесь, будете помогать, – сказал он матери ребенка. – Как зовут сына?

    – Гарифулла!

    – Откройте шторы, у вас темно.

    Женщина открыла занавес, но светлее не стало. Глянув в окно, Ахметжан удивился – темные тучи накрыли небо.

    Ахметжан снова стал читать молитвы, произнося имя мальчика. Каждую фразу он произносил громко и с ненавистью косился в сторону черной тени. Массируя младенцу грудь, он стал дуть в рот мальчика, наполняя воздухом его легкие, затем вдыхать в себя.

    – У него это в третий раз. Оживите его, пожалуйста! Просите, что угодно, – лепетала женщина в истерике.

    – Помолчите, вы мешаете мне! – одернул ее Ахметжан. Он долго массировал грудь, перекладывая мальчика с места на место. Дал ему вдохнуть нусэтер – нашатырь. Мальчик слабо застонал.

    – Ой! – обрадованно закричала женщина.

    Черная тень сникла, уменьшилась вдвое и медленно поплыла к окну. В какой-то миг она оказалась за окном, на улице.

    – Как вас зовут? – cпросил Ахметжан женщину.

    – Биби-Наиля, – отозвалась женщина, не спуская глаз с сына. Мальчик порозовел.

    – Биби-Наиля, принесите кипяченой воды. Разведите в воде эту соль с медом. Капните мальчику в рот, – сказал Ахметжан.

    Биби-Наиля побежала в обеденную комнату, принесла воды. Вскоре Гарифулла открыл глаза и слабо заплакал. Он еле шевелил руками и ногами. Черная тень в окне плыла в сторону сада. Вдруг в том месте, где только что была она, – прямо из тучи показалось солнце и ярко осветило комнату.

    – Хорошая примета! – вздохнул облегченно Ахметжан. Гарифулла был спасен.

    – Через два часа покормите его грудью. Завтра я приду к вам с утра, – сказал через некоторое время Ахметжан и, попрощавшись, вышел из дома.

    На улице было еще светло. Он поспешил домой – Фатима заждалась его. Процедура с мальчиком заняла около пяти часов.

    – Фатеш, – ласково окликнул он Фатиму, зайдя в дом. – Я пришел. Готовь стол, я сильно проголодался.

    Никто не ответил. Тишина. Ахметжан пробежал четыре комнаты, заглянул в комнатушку, где хранились продукты. Фатеш не было.

    – Фатеш, ты где? – крикнул Ахметжан, предчувствуя беду. Он выбежал на улицу, заглянул в дом детей-сирот. Два мальчика готовили ужин, а третий, натирая тряпкой с мылом, тщательно промывал деревянный пол.

    – Где Фатима-апаен? Не видели ее? – спросил их Ахметжан.

    – Не-е-ет! – испуганно ответили ребята.

    Во дворе дома располагались сарай и курятник. Дверь в сарай была закрыта замком. Ахметжан заглянул в курятник – никого!

    Тогда он снова забежал домой. На рабочем столе лежала Хасида. Кто-то листал книгу! Она была открыта на другой странице.

    – Уй, Алла! – вскрикнул Ахметжан, догадавшись, что это Фатеш заглянула в книгу!

    Он огляделся. В комнате между печью и поленницей было свободное место, где обычно Фатима и молодая служанка готовили обед. Теперь оно было завалено дровами. Ахметжан всмотрелся: между поленьями проглядывало светлое платье Фатимы. Ахметжан стал быстро разбирать поленья. Фатима лежала без сознания. Лицо ее было искривлено.

    – Фатима, зачем ты листала Хасиду? Я говорил тебе: это непростая книга, – Ахметжан почти плакал.

    Фатима пыталась ответить, но губы не слушались – кривились, искажая слова, уродуя ее красивое лицо…

    Фатима пролежала три дня, лицо ее выровнялось. Ахметжан не корил жену. Но с тех пор не оставлял Хасиду открытой. Он тщательно прятал книгу, закрывая на ключ дверцу стола.

    Приближался срок родов. По округлой форме живота, заметного со спины, и по испорченному пигментными пятнами лицу жены Ахметжан ждал рождения дочери. Но как предотвратить повторение трагедии после рождения ребенка, он не знал.

    Он продолжал изучать Хасиду. В душе надеялся, что Аллах простит ему грех – ведь он нарушил обет, данный отцу: начал читать Хасиду раньше срока.

    Ахметжан оправдывал себя тем, что он должен был найти способ помочь Фатиме и себе.

    Однажды и нашел то, что искал.

    – Фатима! Иди сюда! – крикнул Ахметжан.

    По радостному голосу мужа Фатима поняла, что наконец-то Ахметжан нашел способ избавиться от семейной трагедии. Хотя муж никогда не заговаривал c ней на эту тему. Просто они понимали друг друга с полуслова. Фатима с первого дня, как была открыта Хасида, – догадалась, что ищет там Ахметжан. Она и сама пыталась найти в Хасиде решение проблемы, но это кончилось плачевно.

    Фатима прибежала на зов.

    – Фатима, ты помнишь, где я захоронил послед первого нашего ребенка, Разии?

     

    – Конечно. Ты показывал мне это место, – сказала Фатима. Они побежали в сад.

    По татарским обычаям того времени, отцы новорожденных закапывали послед ребенка после родов. Детское место клали в белый лоскут материи и завязывали крепким узлом. Затем отец ребенка закапывал узел, кладя его в яму завязкой вверх. По поверью, это способствовало рождению и размножению потомства.

    Фатима повела мужа в глубину сада. На небольшом пустыре земля была рыхлой, трава росла редкой и мягкой. Фатима указала рукой на участок земли. Ахметжан стал аккуратно и бережно разрывать землю.

    – Вот он, – сказал Ахметжан.

    Когда-то кроваво-красная ткань стала буро-коричневой. Узелок был пуст и лежал завязкой вниз. Послед сгнил, а хлопчатобумажная ткань осталась.

    – Бисмиллэ! – в испуге в один голос вскрикнули Ахметжан и Фатима.

    Кто-то перевернул узел!

    – Кто мог перевернуть узел? – Ахметжан и Фатима одновременно вопросительно посмотрели друг на друга. Но ответа не было. Ахметжан переложил сверток – узлом вверх, прочитав молитву, снова закопал его. На душе стало легко.

    Через семь дней у них родилась дочь. А было это – седьмого сентября одна тысяча девятьсот третьего года. Ахметжан назвал ее Зайнаб, что означает с арабского – чистая, полная, здоровая, крепкая. Еще два значения имени Зайнаб – голубь и кукушка. У татар, казахов, древних тюрков, у всех мусульман – это священные птицы.

    Когда девочка закричала первым в жизни пронзительным и звонким плачем, на небо набежали тучи и через миг – грянул гром и сверкнула молния, ярко осветив дома. То в одном краю неба, то в другом вспыхивал огненный свет, фантастически освещая небосвод. Осенняя гроза – это такая редкость! Семь дней и семь ночей лил, не переставая, ливень. Временами серые темные тучи обрушивали на землю и на деревья невиданный по силе град.

    – Ливень! Это здорово! – Ахметжан любил дождь и потому принял непрекращающиеся ливни за хорошую примету. Когда девочку туго запеленали, Ахметжан обратился к жене:

    – Фатеш, накрой колыбель этой белой накидкой. Моя эбэ (бабушка) вышивала узор, – Ахметжан передал жене белую ткань с узором.

    – Сколько раз смотрю на него – необычный узор! – воскликнула бледная и счастливая Фатима, поглаживая рукой вышивку. В центре четырехугольного ромба волнистые линии, сплетаясь, создавали загадочный знак.

    – Этот знак передается в нашей семье от родителей к детям. Зайнаб, когда вырастет, должна вышить его на своей рубашке, а также и на колпачке. “По этому знаку найдет ее суженый”, – говорила моя бабушка. – Ахметжан был счастлив.

    Ахметжан с Фатимой не могли нарадоваться на малышку. Голубоглазая, со светлыми волосами, с розовым цветом кожи, с милой и доброй улыбкой на лице – Зайнаб, как ангелочек, посланный им Всевышним после множества печальных дней, на долгие годы принесла с собой в дом радость и счастье.

    Ахметжан знал от отца, что в их роду существовала одна особенность. Время от времени у темноглазых и темноволосых родителей рождались голубоглазые и светловолосые, с необыкновенной белизной тела младенцы. Таким образом восстанавливался облик былых поколений, вызывая кривотолки и пересуды у завистливых родственников.

    В течение сорока дней Фатима лежала за шаршау – занавесками, закрывавшими ее постель. Там же находилась колыбель ее дочери: к потолку был прикреплен железный крюк, на котором две плетеные ленты аркана держали деревянную с выбитыми узорами колыбель. Колыбель висела на уровне кровати Фатимы, в полутора локтях от пола. К ним никого не допускали, кроме близких.

    Затем у них родились еще три дочери – Шэмши-Камар, Фатиха и Фэхри-Джихан. Ахметжан же мечтал о сыне – для продолжения рода Ахтямовых.

    После сорока лет к нему так же, как к его деду и прадеду, пришел дар ясновидения и способность исцелять людей. В Зайсане и округе называли его Ахметжан-аулие, что означало – Ахметжан-святой (безгрешный, исцелитель).

    К Ахметжану шли за советом, просили помочь больному, также он давал частные уроки на дому и был муллой. Ахметжан знал арабский, фарси и говорил на русском языке, татарский и казахский были его родными языками.

    Девочки подрастали. Однажды шестилетняя Зайнаб подбежала к Фатиме и громко, запыхавшись, выпалила:

    – Эннэ, каждый раз, когда я открываю дверь на улицу, передо мной кто-то выбегает. Я вижу только его тень. Я очень быстро бегу за ним! Хочу его увидеть, но там никого нет!

    – Как это? – озадачилась мать, но потом задала вопрос: – Тебе страшно?

    – Нет! Нисколько! Я никого не боюсь, мне просто интересно! – ответила уверенно Зайнаб, носик ее вздернулся вверх, и появился в движениях знак сильной воли – решимости отстоять себя в любом случае. Затем Зайнаб беспечно выбежала на улицу.

    Ахметжана беспокоила вторая дочь – Шэмши-Камар. Она походила на Зайнаб. Только была молчалива и плохо реагировала на оклики. В первые сорок дней жизни девочка перенесла сильную простуду. Из ушей пошел гной. Ахметжан сам вылечил свою дочь.

    – Ахметай, наша дочь не слышит! – как-то вскрикнула испуганная Фатима. Маленькая сероглазая Шэмши заулыбалась, увидя отца. Фатима первой объявила вслух о том, что давно мучило Ахметжана. За глухотой следовала немота…

     

    Прошло несколько лет. У Ахметжана с Фатимой родился долгожданный сын – Сафа, затем дочь Гуль-Джихан. Соседи, да и сами дети, никогда не слышали ругани или ссоры в семье. Старшая дочь Зайнаб помнила редкие случаи, когда отец приходил домой раздраженным, тогда мать молча выдерживала его гневные выходки, и, наоборот, в противоположном случае помалкивал отец. Это была удивительная гармония двух любящих друг друга людей, родивших двенадцать детей. Но вырастили они семерых. Ахметжан и Фатима обращались друг к другу и к детям только уменьшительно-ласково – Ахметай, Фатеш, Зайнаб – Зэзэ, Шэмши-Камар – Шэшэ, Фатиха – Фэткей, Фэхри-Джихан – Жэжэ, Гуль-Джихан – Гэгэ.

    В семье Ахметжана некоторое время жила его младшая сестренка – голубоглазая Сарвих-Джамал, ласкательно – Шаукэ – и воспитывалась наравне с его детьми. Шаукэ родилась от второй жены Хабиба-Рахмана, татарки Гарифы. Зайнаб и девочки называли Шаукэ – “тэтэем”, хотя Шаукэ ненамного была их старше. Зэзэ и Шаукэ вместе помогали Фатиме по хозяйству и смотрели за детьми.

    Интересным занятием для Шаукэ было протирать полку с дорогой хрустальной и фарфоровой посудой. На этой полке вместе с посудой стояли две дорогие вазы Ахметжана – хрустальная и старинная фарфоровая ваза китайских мастеров.

    Деревянную полку повесили по упрямому настоянию Фатимы. Ахметжан возражал, но поняв, что Фатима настойчиво упирается, уступил ей.

    Однажды Шаукэ, протирая пыль, уронила полку и вся посуда разбилась. Сама же девочка при этом не пострадала. Фатима, чтобы избежать скандала, велела слуге зарезать курицу. Затем взяла платок и, обмакнув его в крови, обмотала голову Шаукэ.

    Когда Ахметжан вернулся домой и увидел обмотанную и окровавленную голову своей сестренки, он испугался. Узнав из слов Фатимы, что полка упала на голову Шаукэ, он произнес:

    – Иншалла! Фатеш! Уберите осколки и уберите полку! Будем радоваться, что мы легко отделались!

    В дальнейшем они не возвращались к этой теме. Хитрая уловка и находчивость Фатимы объяснялись двумя причинами: ее нежеланием признать свою ошибку и боязнью семейной ссоры.

    – Любым способом важно избежать семейной ссоры, – твердила Фатима дочерям.

    В 1910 году в Зайсане три брата, три влиятельных татарина – Тухфитулла-Хаджи, Сагдулла-Хаджи и Юсуп-Хаджи Бикчентаевы – привезли из Мекки в Зайсан новые идеи и замыслы и вскоре построили в городе медресе.

    Для своих девочек Ахметжан нанял учителя – Усула Хадими. Зайнаб в семь лет начала изучать Коран и полтора года с помощью учителя читала и переводила его на татарский язык. С третьего класса Ахметжан отдал дочь учиться в медресе. Обучение в медресе стоило шесть рублей в месяц.

    Вскоре самого Ахметжана пригласили преподавать в медресе. Преподавание велось по методу джадидия. Джадидия – широкое светское образование. Ученики изучали основные предметы – Коран, Хадис, есеп (математика), джиография (география), жаратылыс (табигат – природоведение), Наху (грамматика арабского языка), фарси (персидский), Сарыф-Шифадия (арабская литература), ислам тарихи (история ислама), Орыс тарихи (история России).

    Ахметжан и Фатима по-прежнему жили в Зайсане. Дочери Ахметжана все как на подбор были красивы, белолицы, румяны и статны.

    – Одних принцесс нарожала, где теперь столько принцев найти? – сетовала при беседах с Фатимой Гарифа, вторая жена отца Ахметжана.

    Зайнаб – старшая из дочерей – менялась на глазах, расцветая с каждым днем.

    – Кызына куз тияр! Битинэ куя жак! (Сглазят твою дочь! Намажь ей на лицо сажу!) – повторяла не раз Гарифа.

    Голубые с детства глаза Зайнаб со временем позеленели, а порой казались светло-карими. Цвет глаз менялся у нее в зависимости от цвета платья и ее настроения.

    – Глаза моей Зэзэ как вода в Зайсане. Все время меняется цвет! – любил говорить Ахметжан.

    Живой веселый блеск в глазах, внимание и участие к окружающим, неравнодушие к происходящему, утонченность восприятия – все это было характерно для Зайнаб и резко отличало ее от сверстниц и подруг. Когда она смеялась, то казалось, что звенят серебряные колокольчики. Ее чистый и искренний смех изумлял и радовал.

    Вскоре все дети стали называть ее апай. Так в татарской семье называли старших сестер. И все дети беспрекословно слушались своей старшей сестры.

    Она помогала матери воспитывать младших братьев и сестер. Плела кружева на скатерти, на подушки, на воротники для платьев, вязала шали, кофты из шерстяных ниток. Нежной красотой отличались батистовые платки на голову и носовые платочки Фатимы и ее дочери Зайнаб. Для них закупался тонкий индийский батист. Белый материал разрезали на лоскуты. Края лоскутов обвязывали кружевами.

    Постепенно рукоделию научились все девочки в доме. Фатиме и Зайнаб помогали Шэмши-Камар, Фатиха, Фэхри-Джихан и Гуль-Джихан. Фатима и Зайнаб с Шэмши-Камар шили одежду.

    Как-то Ахметжан спешил на работу.

    – Эттэ, – позвала его тоненьким голоском Гуль-Джихан, младшая. За спиной она что-то прятала.

    – Это я тебе вышила, сейчас не смотри, потом, – маленькая Гуль-Джихан, Гэгэ, протянула ему проглаженный и сложенный белый платочек и, покраснев, убежала. Развернув его, Ахметжан счастливо улыбнулся. На белом носовом платке, обвязанном по краям узорами, были вышиты в углу слова: “Я тебя люблю. Гуль-Джихан”.

    Уходя на работу, Ахметжан часто находил в своем кармане шоколад, обернутый в бумагу, а возвращаясь домой, ловил ожидающий, любопытный взгляд Гэгэ.

    Сафа – сын Ахметжана – рос задиристым и хулиганистым мальчиком. Ахметжан говорил, что у них в семье мальчики до определенного возраста бывают задиристыми и капризными, но со временем спесь проходит. Ахметжан и сам был таким в детстве. Это он слышал от отца и деда.

    Однажды, проходя мимо дома Шарбакбая, богатого соседа, Ахметжан увидел, что Шарбакбай бьет его сына, Сафу.

    – Шарбакбай, что случилось? Почему ты бьешь моего сына? – возмущенно спросил Ахметжан.

    – Почему твой сын бьет моего сына? – зло спросил самоуверенный Шарбакбай, не выпуская руки Сафы.

    – Это ведь дети! Они сегодня поругаются, а завтра помирятся! – сказал наставительно Ахметжан.

    – Да надоел ты мне своими нравоучениями! Атан аузын… – выругался Шарбакбай.

    Тут уж не выдержал Ахметжан.

    – Пусть черви съедят твой язык, – сказал он негромко. Отец всегда учил сдержанности, но сегодня Шарбакбай вывел его из себя. Взяв сына за руку, Ахметжан ушел домой в негодовании.

    Прошло несколько дней.

    Ахметжан отдыхал после занятий в медресе.

    Из детской комнаты раздавались голоса детей. Это Зайнаб играла с малышами в прятки. В этой старинной детской игре Ахметжану нравилась считалка. Еще с детства он представлял себе всех персонажей и их действия – двенадцать девочек, одна за другой спускающихся в подпол, мышку, слизывающую масло, корову, жующую солому, а также журчащую убегающую вдаль речку.

    Дети сели в круг, каждый ребенок обхватил кулачком большой палец соседа, выставив вверх свой, так что получился единый столбик из кулачков:

    – Без, без, без идек,
    Без унике кыз идек.
    Базга тошеп май ашадык,
    Май кайда китте?
    Тышкан ашап китте.
    Тышкан кайда китте?
    Сабан арасына кереп китте.
    Сабан кайда китте?
    Сыир ашап китте.
    Сыир кайда китте?
    Су иширгэ китте.
    Су кайда китте?
    Агып, агып китте.
    Гапта жум,
    Сыер кузен жэпта жум!
    
    - Мы, мы, мы, это мы,
    Мы двенадцать девочек,
    Мы в подвал спустились,
    Отведали масла.
    Куда делось масло?
    Мышка съела.
    Куда делась мышка?
    Спряталась в солому.
    Куда делась солома?
    Съела корова.
    Куда делась корова?
    Пошла на водопой.
    Куда делась вода?
    Текла, текла, утекла.
    Если так,
    Жмурь глаза коровьи!
    

    Кончилась считалка, и каждый должен успеть вырвать свой большой палец из столбика.

    – Ха-ха-ха! – не выдержал Ахметжан и рассмеялся, затем погрустнел.

    Опять младшая Гуль-Джихан не успела выдернуть пальчик.

    Ахметжан задумался о младшей дочери. Хрупкая, светловолосая, с большими печальными серыми глазами, с бледной прозрачной кожей на лице, Гуль-Джихан, робкая и тихая, часто обижалась на детей. Как легко было ее расстроить! Часто в доме раздавался ее тоненький плачущий голосок. К тому же – мечтательная и рассеянная. Не успела выдернуть свой тонкий пальчик, а значит ей водить!

    Дети рассыпались по дому…

    Вскоре Фатима позвала обедать. Семья села за стол. Сегодня Фатима со служанкой приготовили колламу. Это татарское блюдо требует хлопот. Мясо варится отдельно. А маленькие кусочки теста большим пальцем мнут в клецки и обваливают в муке. Неутомимые руки Фатимы, Зайнаб, Шэмши-Камар и малышек быстро справились с работой. Дети даже успели поиграть перед едой.

    – Ахметжан-абый! Во дворе стоит сосед Шарбакбай. Он просит вас выйти, – сказала девушка-служанка.

    – Что ему нужно? – проворчал Ахметжан. Очень не хотелось встречаться с Шарбакбаем.

    – Человек ждет тебя! Нехорошо заставлять ждать, – сказала не знавшая о ссоре Фатима.

    Ахметжан нехотя встал из-за стола.

    Шарбакбай стоял во дворе и держал под уздцы коня. Гнедой красавец-конь бил копытом землю. Ахметжан, против обыкновения, не побежал навстречу гостю. Сильно обидел его тогда Шарбакбай.

    – Ахметжан-аулие! Прости меня, если сможешь,- взмолился сосед. – Вот конь! Дарю его тебе, чтобы снять свою вину. Я не верил, что ты лечишь людей. Я не верил, что ты праведник, ясновидец и целитель! – Шарбакбай подошел к крыльцу.

    Как выяснилось, Шарбакбай слышал, что сказал в гневе Ахметжан.

    – Ахметжан! У меня, действительно, с того дня, как я оскорбил тебя, червь съедает язык. Вылечи! – взмолился сосед и приложил руку к сердцу.

    Когда Шарбакбай зашел в кабинет Ахметжана и показал язык, Ахметжан сам был крайне удивлен. Огромная язва покрывала язык Шарбакбая.

    С помощью Хасиды он излечил язву. Теперь в Зайсане передавали из уст в уста эту удивительную историю. Шарбакбай лично рассказывал всем, как Ахметжан вылечил его от недуга.

    Семья Ахметжана и Фатимы увеличивалась. Поздней осенью у них родился самый младший сын – Вафа. Зайнаб было тогда двенадцать лет.

    Как-то в мае Ахметжан сказал Фатиме:

    – Фатеш, давай съездим за город с детьми. Я помню, в детстве отец водил нас на природу. Нам так нравилось. Возьмем с собой еду. Соберем подснежники.

    Вскоре Ахметжан говорил детям:

    – Завтра мы с вами поедем на природу, за подснежниками. Я вам покажу, как надо собирать цветы, – углем он нарисовал на бумаге цветок с корнем. – Надо оставлять луковицы корней в земле! Если вырвать подснежник с корнем, то в этом месте больше не вырастут цветы. Мы должны беречь свою природу! – поучал Ахметжан детей.

    На следующий день семья выехала на арбе в сторону холмов. Им встретилась ватага городских мальчишек. Они несли в руках подснежники.

    – Почему вы с корнем рвете цветы, вы ведь губите природу! – услышал Ахметжан тоненький взволнованный голосок своей младшей дочери Гуль-Джихан.

    – Эттэ, почему эти мальчики вырывают цветы с корнем? Их разве не учат родители, как надо собирать цветы? – и маленькая Гэгэ горько заплакала.

    – Трудно ей будет – очень ранимая, – пробормотал тихо Ахметжан.

     

    Когда вода в самоваре закипела, семья уселась под кроной большого дерева. Ахметжан в очередной раз поразился умелым рукам Фатимы. На белой, вышитой девочками скатерти лежали вареники с творогом и зеленым луком, беляши с мясом, сладкий пирог со смородиновым вареньем, домашняя брынза, мед, масло и маленькие, испеченные из песочного теста булочки – бэтер. В тот день семья замечательно отдохнула.

    Однажды ночью маленькая Гуль-Джихан закричала испуганно:

    – Эннэ! Эттэ! Я горю! Я горю!

    Спальня девочек находилась в одном конце дома. Фатима стремглав бросилась в комнату девочек, за ней Ахметжан. Когда Ахметжан забежал с лампой в руке, черная тень скользнула под кровать Гуль-Джихан. Ахметжан бросился туда же, но там никого не оказалось. Он долго читал молитву. Постепенно Гуль-Джихан успокоилась. Фатима прилегла рядом с дочерью до утра.

    – Ты несколько раз обожглась утюгом, вот тебе и приснилось! – сказала Фатима дочери, указывая на ожог. На правой кисти Гэгэ розовел ожог, формой напоминающий месяц и солнце. Так Фатима пыталась успокоить дочь.

    Утром девочки расспрашивали Гуль-Джихан о ночном происшествии. Когда же Ахметжан уходил на работу, девочки мило беседовали и смеялись над маленьким Вафой.

    – Ахметжан-аулие, спешите домой. Что-то случилось у вас дома! – крикнул, заглянув в класс, учитель Мулла-Гали. Он был бледен, глаза выдавали сильный испуг.

    Когда Ахметжан приблизился к дому, то насторожился – во дворе его дома стояли люди. У него кольнуло в груди. Женщины-соседки и родственницы сидели в гостиной.

    – Ахметжан, проходи, садись сюда, – старшая в семье Гарифа, шестидесятилетняя старушка, вторая жена отца, указала ему место в центре стола. Ахметжан покорно сел. Фатима утирала платком глаза.

    – Ахметжан, сабырлы бул… – Гарифа выдержала тяжелую паузу, – синен кешкентай тургайын ошып китте, инде ишкэшэн килмэс! Жэннэтнен бакчасынада тургайлар кирэк, сул учен Кудай алып китте уны! (Ахметжан, крепись! Твой маленький воробышек улетел навсегда и больше никогда не вернется! В райском саду тоже нужны воробышки, вот Господь и прибрал ее!)

    – Кто? – обратился с горечью в сердце Ахметжан к жене, поняв, что смерть пришла в дом.

    – Гэгэ… – Фатима не выдержала и громко заголосила.

    Позже, когда дома шли приготовления к похоронам, восьмилетняя Фэхри-Джихан подошла к отцу и, горько плача, сказала:

    – Мы с Шэшэ сшили платье для меня. Оставалось только пришить кнопку на воротнике. Гэгэ играючи забрала у меня эту кнопку. Когда я хотела отобрать, Гэгэ быстро положила ее в рот и поперхнулась! – тут Фэхри-Джихан разрыдалась еще сильнее.

    – Ты не виновата в том, что случилось! – сказал Ахметжан, глубоко вздохнув. Он крепко прижал дочь к себе. Фэхри-Джихан долго не могла успокоиться. – Аллах забрал мою маленькую дочь. Он нуждается в ней… – По светлому бледному лицу Ахметжана катились огромные прозрачные слезы. Его застывший остекленевший взгляд был направлен вдаль. Слезы медленно выкатывались из уголков глаз и тяжелыми каплями падали на платье Фэхри-Джихан и на землю.

    Кнопка попала в дыхательное горло. К несчастью, Гэгэ и Жэжэ были в доме одни. Жэжэ не смогла помочь сестренке. Спасая чужие жизни, Ахметжан-аулие оказался бессилен помочь своим близким.

    После смерти младшей Гуль-Джихан сердце Ахметжана-аулие наполнилось печалью. Фатима, горевавшая и рыдавшая по ночам, при виде Ахметжана прятала слезы. Фатиму сильно беспокоило душевное состояние мужа.

    Весной одна тысяча девятьсот семнадцатого года в Зайсане раздавали участки земли простым гражданам. Плоды аграрной политики России дошли и до восточных глубинок казахских земель. Ахметжан пришел домой и сообщил жене:

    – Фатеш, нам дают участок земли около Беренче Жыра (оврага номер один), там, где кладбище. Наверное, я откажусь. Кто будет землю обрабатывать? Некому. Сафа еще маленький. Мне одному не по силам. Это тяжелый мужской труд.

    – Эттэ, я буду помогать. Возьми участок земли! – сказала уверенным голосом тринадцатилетняя Зайнаб.

    – Ты не сможешь! – воспротивился Ахметжан. Он и слушать не хотел дочь.

    – Узем урам, узем игэм! (Сама буду сеять, сама буду жать!) – упрямо твердила Зайнаб и настояла на своем.

    Вскоре на этом участке посеяли пшеницу. Урожай выдался богатый. Колосья пшеницы собирали вместе со снегом. Рядом были участки татарских семей Мухаке и Исаке.

    – Все-таки добилась своего! – гордясь дочерью, твердил Ахметжан.

    Ахметжан, как и прежде, исцелял людей и давал людям дельные советы, обучал детей в медресе и на дому. По своей инициативе он открыл в медресе класс для обездоленных детей. В этот класс вошли в основном ребята из дальних казахских аулов. При наборе Ахметжан сам объездил аулы, выбирая смышленых детей. Их было десять человек. Ахметжан часто удивлялся природной смекалке и находчивости ребятишек. Его радовала жадность к знаниям, увлеченность, усидчивость, прилежность и старательность малышей. Он сам заряжался энергией от них. Больше всех, совсем по-детски, радовался их успехам.

    Преподавая в медресе духовные предметы и арабский, Ахметжан обучал детей также азам математики, сложению и вычитанию. Как-то в классе он попросил самого способного ученика – Асылбека – отнести деньги в купеческую лавку. При передаче денег Ахметжан стал быстро пересчитывать десятирублевые бумажки, оказалось двадцать две купюры.

    – Ойбай! Двести двадцать рублей! – вскрикнул Асылбек, впервые увидев столько денег.

    – Как ты сосчитал? – крайне удивился Ахметжан. Он не давал детям уроков умножения. Это пока не входило в программу.

    – Так просто сосчитал, и все! Что тут особенного! – не мог понять удивления мугалима (учителя) Асылбек.

    – За ними будущее! – любил повторять Фатиме Ахметжан про своих ребят из аула. Он часто рассказывал ей и своим детям о событиях в школе. Делился с Фатимой новостями и выслушивал ее советы.

    Его полностью захватила эта работа, и большую часть времени он пропадал в медресе. Своим детям он тоже даст хорошее образование. Так повелось у них в семье. Семь поколений его предков, до Ахметжана, занимались просветительством, и так должно быть дальше. На все воля Аллаха.

    Бисмилла иррахмани иррахим!

     

    Зайнаб училась хорошо. В медресе были организованы дополнительные кружки, которые посещала Зайнаб. Здесь изучались сочинения Габдуллы Тукая, Александра Пушкина, Абая Кунанбаева, Льва Толстого – “Война и мир”. Однажды тайно принесли журналы со статьей В.Ильина (Ленина) “О праве наций на самоопределение”. По городу ходили листовки. У многих гимназистов имя Ленина было на слуху. Запретные темы о борьбе за свободу народа будоражили молодые умы.

    В Зайсане наступило смутное время. На улицах стоял плач матерей и жен – забирали на войну тридцати- и сорокалетних мужчин. Подталкивая острыми штыками в спину, водили по городу колонны заключенных. Руки и ноги их были окованы тяжелыми цепями. Изможденные, с желтовато-бледными лицами, одетые в тряпье узники пугали своим видом горожан. Они рыли окопы. Были случаи ограбления магазинов каторжниками.

     

    – В то время, когда я стала думать о свободе своего народа, я потеряла собственную свободу! – скажет позже Зайнаб об этом времени.

    В гимназии-медресе Зайнаб закончила восемь классов, а на девятый год заведение не открылось, так как шел одна тысяча девятьсот восемнадцатый год…

     

    Как-то в дом Ахметжана пришла вторая жена Сагдуллы-Хаджи, Мунира Исхак-кызы, директор медресе для девочек. Одна штанина ее шаровар была заправлена в сапог. Этот старинный обычай сватовства знали все.

    – Ахметжан, твоя дочь выросла, ей уже пятнадцать лет. Готовая невеста! У меня есть на примете жених – Гумар Мухаммед-Гали угылы, Булатов. Ему сорок два года, он до сих пор не женат. Состоятельная семья. Родители у него умерли. Их три брата – Исмагил, Аубакир и Гумар. За старшего у них в семье – Исмагил. Они вместе ведут торговые дела. В Семипалатинске, в Усть-Каменогорске и в Бурчуне есть свои дома. Сейчас живут в Бурчуне, в Китае, – она играла роль джаучи (свахи).

    В бедных семьях отдавали дочерей замуж за богатых стариков.

    Так, и Шаукэ, Сарвих-Джамал, в восемнадцать лет выдали замуж второй женой за сорокадвухлетнего Садыка Бикчентаева, сына Сагдуллы-Хаджи.

     

    И вот однажды Ахметжан-аулие велел позвать к себе в кабинет Зайнаб. Девочку сильно взволновало приглашение, так как в семье говорили с отцом только через мать, Фатиму. Авторитет отца в семье был велик, стоило сказать:

    – Этиен килэ! Этиен килэ! (Отец идет! Отец идет!) – дети тут же умолкали.

    Зайнаб зашла в кабинет, не предполагая, о чем может пойти речь.

    – Зайнаб, тебе скоро шестнадцать, я решил выдать тебя замуж… – с грустью в голосе произнес Ахметжан.

    Зайнаб густо покраснела, отец впервые говорил с ней, как со взрослой. В детстве не один раз называлось имя Шарипхана Кугедаева в качестве будущего жениха Зайнаб. Тогда аул Кугедаевых – семьи абак-кереевского хана Женисхана-тюре – находился под Зайсаном. Мать Ахметжана Агым была из этого аула. Сам Женисхан-тюре поговаривал, засматриваясь на белолицую и светловолосую Зайнаб, что хотел бы такую невесту для младшего сына – Шарипхана. Это было в прошлом. Теперь аул Кугедаевых находился в горах Саур, в Китае.

    Оглашая очень важную весть, Ахметжан и сам был глубоко взволнован. Зайнаб молчала, затем вдруг неожиданно для Ахметжана-аулие сказала:

    – Эттэ, я могу сказать только одно – на все воля твоя!

    Куска бирсэн куска бир,
    Иткэ бирсэн, иткэ бир,
    Яман дип бирэр якши булар,
    Якши дип бирэр яман булар.
    
    Хочешь за птицу замуж отдать – отдай,
    Хочешь за собаку отдать – отдай,
    Думают – плохой, а выйдет хорошо,
    Думают – хороший, а выйдет плохо.
    

    Скоро все шушукались о будущем сватовстве. Зайнаб часто видела на лице матери, Фатимы, следы слез, но встретив Зайнаб, она старалась прятать глаза. Только младший братишка Зайнаб – Вафа, баловень в семье и весельчак, – как-то сказал ей:

    – Апай, тебя отдают за дряхлого старика с красными глазами. Да еще он никогда не выпускает из носа насыбай (табак), постоянно нюхает!

    Это была единственная информация о женихе.

    Сестренки Зайнаб испуганно и с жалостью смотрели на старшую сестру.

    В семье Ахметжана-аулие готовились к свадьбе. Пекли сладкие пироги, баурсаки, медовые печенья, хворост и готовили традиционный свадебный чак-чак – той туши – прямоугольная горка, основной атрибут свадебного стола.

    Жених и невеста не встречались до свадьбы. Свадьба для невесты и ее подруг, женщин-родственниц проходила отдельно.

    Родственницы Зайнаб сшили шимылдык – свадебный балдахин, от потолка до пола. Шимылдык повесили в парадной комнате дома Ахметжана, обхватив пространство для широкой двухместной постели молодоженов. Жених должен был войти в шимылдык со стороны входной двери, а невеста со стороны внутренних комнат. Там, за занавесом, они впервые должны были встретиться!

    Зайнаб привели в шимылдык под руки жены старших двоюродных братьев – женги. Она вошла, боясь увидеть дряхлого красноглазого старика, и первым делом решительно взглянула в его глаза. К ее великой радости, перед ней стоял взрослый мужчина. Он был высок и строен. Его черные, смородиновые глаза, с живым блеском, как-то по-отечески приветствовали ее. Он улыбнулся, показывая ряд ровных белых зубов. Взял ее нежную руку, положил в свою ладонь и крепко пожал…

    – Ой, Зайнаб! У тебя на колпачке тот загадочный знак! В центре ромба – волнистые линии, – вымолвил с изумлением Гумар.

    СОВХОЗ ЖДАНОВА И ПОСЕЛОК КАРАУЛ, АБАЙСКОГО РАЙОНА,
    СЕМИПАЛАТИНСКОЙ ОБЛАСТИ, 1959 ГОД

    С тех пор как семья Зайнаб вернулась в Советский Союз, прошло четыре года. Жизнь понемногу налаживалась. Пятилетняя Дина и трехлетняя Флюра – дочери Фаузии – жили с бабушкой Зайнаб.

    Дина скучала по маме. Фаузия работала поваром в столовой села Караул, в шестидесяти километрах от совхоза имени Жданова.

    – На днях я тебя отправлю к маме, поживешь некоторое время с ней, в новой квартире. Там будешь ходить в детский сад, – заявила бабушка Зайнаб.

    – Детский сад, детский сад, что это? – спросила непосредственная Дина, сложив ладошки вверх и тряся ими. Так она требовала точного объяснения.

    Бабушка улыбнулась интересным повадкам внучки. И ответила, зная, что Дина мечтает о школе:

    – Детский сад – это то же, что школа, но только для маленьких детей.

     

    Дина весело засмеялась. Ее искренний смех удивлял своей чистотой.

    “Внуки, говорят, слаще детей. Правду говорят”, – подумала Зайнаб, любуясь внучкой.

    Внезапно радость Дины выразилась веселой частушкой, что заставило Зайнаб рассмеяться громче. Дина спела, подражая своей маме, Фаузие:

    – Жырла, жырла дип эйтэсез,
    Жыр капчыгым ертылган,
    Кичэ бер жыр откан идэм,
    Улда булса онтылган
    
    - Пой да пой, мне говорите –
    Мешок песен лопнул было.
    Вчера выиграла песню,
    Да и ту я позабыла.
    

    – Нет, лучше я пойду в школу. В детский сад не хочу! Я умею писать – Ленин, значит, могу ходить в школу, – сказала Дина упрямо, затем с гордостью добавила: – Ленин – он большой, очень большой! Вчера я видела Ленина. Из красных облаков! Я сама видела. Огромные буквы, больше дома, высоко в небе!

    – Дина, не говори чепухи! – бабушка испугалась и взглянула на дверь.

    – Вы ведь сами говорили, что Ленин – большой. Вот я его вчера и видела на небе. Такими же буквами, как в библиотеке у Сании апай. Там на красной ткани, а здесь на небе было написано Ленин. – Бабушка знала – в этой стране везде и всюду висят плакаты с именем вождя, и девочке вполне могло померещиться.

    – Ленин – это человек, он вождь, – Зайнаб взглянула на внучку, объяснить ей было сложно. Сания, вторая дочь Зайнаб, кормившая грудью сына и заглянувшая к матери на чай, зло ухмыльнулась.

    – Сания, разучи с детьми какую-нибудь песню про Ленина и про партию, – обратилась Зайнаб к дочери: – Вот хорошая песня, часто звучит по радио, – она напела мелодию: – Партия кайда болса, Ленин сонда! Ленин сонда! Ленин сонда! (Где партия, там и Ленин! Там и Ленин! Там и Ленин!)

    – Дина права, осталось им на небе написать имя Ленина. Не могут! А то бы и там написали, – сказала Сания. С тех пор, как они вернулись на родину, все дети Зайнаб были недовольны.

     

    Наконец настал день, когда бабушка надела на Дину красное бархатное платьице с зелеными вставками на груди, а на голову бирюзовую бархатную шляпку.

    – Надень, пока Флюра не видит, – сказала бабушка, протягивая девочке шляпку. Флюра была младше, ее легче было успокоить. За бархатную бирюзовую шляпку между Диной и Флюрой часто вспыхивала ссора – со слезами, всхлипываниями, рыданиями и взаимными обидами. Обеим девочкам нравился бирюзовый цвет. К тому же на полях шляпки были причудливые ромбические узоры. У Дины была своя бордовая шляпка, которая ей не понравилась с первого раза.

    В маленький черный чемоданчик были сложены Динины длинные платья с оборочками.

    Приехав в Караул, к матери Дины, бабушка и внучка направились прямиком в столовую. Радостная Фаузия, отпросившись с работы, повела их в дом.

    – Завтра утром уеду попутной машиной, а то коровы остались без присмотра. Менлибай опять уехал… Масхут собирается снова в Алма-Ату, поступать в институт, – говорила бабушка Зайнаб о своих сыновьях. Затем, обратившись к дочери, добавила: – Тебе не будет здесь скучно одной, будешь заботиться о Дине.

    – Хорошая квартира, – бабушка Зайнаб оглядела комнату и посмотрела на дочь, пытаясь понять, довольна ли она. У Фаузии был равнодушный вид.

    Напротив окна стояла металлическая печь. На печи керосиновая лампа. На полу лежали вещи.

    – Как приедет Менлибай с целины, смастерит тебе стол и стулья. А то как здесь жить? – Бабушка Зайнаб вновь глянула на дочь.

    – Гм-м, – болезненно отреагировала Фаузия.

    Новостройка – так назывался район, где теперь жила Фаузия, состоящий из единственного трехэтажного дома на всю округу и двух-трех домов поменьше. Поселок был в пяти километрах от дома, поэтому для передвижения Фаузия купила велосипед.

    – Устроишь Дину в садик, все будет хорошо. Надо верить в лучшее, – бабушка Зайнаб погладила по голове внучку: – Иди, погуляй на улице, познакомься с детьми, поиграй.

    Радостная Дина выбежала вприпрыжку.

    Во дворе дети играли в догонялки.

    – Как тебя зовут? Ты откуда? – спросила Дину девочка ее лет, с голубыми бантами на голове. Она сидела на скамейке у дома.

    – Я приехала к маме, только что с бабушкой из Жданова. А еще раньше мы жили в Китае. Я там родилась. Видишь там вдалеке горы? – Дина указала пальцем вдаль. – Там есть са-а-а-мые красивые горы на земле, мама так говорит, – называются Агажай-Алтай! Там живут мой отец и старший брат. Я скучаю по ним. Моя мама тоже скучает. Иногда она плачет по ночам…

    – Почему плачет? – спросила девочка.

    – Не знаю. А тебя как зовут? – спросила Дина.

    – Гайша, – девочка поправила бантики.

    – А у меня нет папы. Он уехал от нас, – Гайша с грустью посмотрела вдаль, затем быстро переключилась: – Можно надеть твою шапку?

    – Конечно, не жалко, вот так ее надо надевать – бантиком назад. А мой дядя Менлибай уехал на целину. Ты знаешь, что такое це-ли-на? – спросила Дина Гайшу.

    Гайша замотала головой.

    – Да ты что! Все знают, что это такое… Целина – это такая земля, там кругом растут травы, ни одного дерева. Там очень красиво! У нас дома есть фотография. Наш дядя на комбайне и на целине, – от гордости за дядю у Дины поднялся вверх подбородок, расширились и засверкали глаза.

    – А ты, наверное, дочь Фаузии? – вдруг обратилась к Дине незнакомая женщина. – Я сразу поняла, у нас детей так не одевают, – она с интересом оглядела наряд Дины.

    – Мама! Купи мне такую же шапку, – радостно крикнула Гайша и бросилась в объятия к женщине.

     

    На следующее утро бабушка Зайнаб уезжала обратно в совхоз. Дина, ее мама и бабушка вышли на дорогу ловить машину.

    – Как сдадим твои анализы, пойдешь в детский сад, – сказала Фаузия дочери, когда они посадили бабушку в грузовую машину. Они долго махали ей рукой, пока машина не уменьшилась в размере и невозможно стало различить силуэт бабушки.

    Фаузия, порывшись в сумке, достала пачку папирос “Беломорканал” и закурила. Взяв за руку дочь, она пошла в сторону поселка.

    – Пока поиграешь с Гайшой, вот здесь она живет. А мне надо работать, слушайся тетю Сабиру, – сказала Фаузия, указывая на дверь дома.

    Мать Гайши, Сабира, работала с Фаузией в столовой. Жила в здании столовой.

    – Играйте дома, на улицу не выходите, я работаю здесь рядом, буду вас навещать, – который раз повторилась Фаузия, затем оставила Дину с Гайшой одних.

    Она закрыла дверь, а вместо замка воткнула небольшую палочку. Палочка всегда лежала у окна и удобно входила в отверстие петли. Сабира таким образом закрывала свою дочь. Когда же девочка уставала быть одной, она дергала дверь до тех пор, пока палочка не падала на землю. Тогда дверь открывалась, и девочка шла к матери.

    Дина с Гайшой весело провели день. Дина была счастлива – она нашла подругу!

     

    Было поздно. Мама долго не приходила. Дина не ложилась спать, ждала ее. Как ни уговаривала ее Сабира ложиться, Дина упрямо сидела за столом.

    Вскоре Сабира с дочерью уснули. Вдруг среди ночи Сабиру разбудил голос Дины:

    – Уходи! Я не боюсь тебя!

    – С кем ты говоришь? – спросила испуганно Сабира.

    – Там у двери стоит человек. Он в черном длинном пальто, лица не видно. А теперь ушел, – сказала, привстав со стула, Дина, затем спросила: – А где моя мама?

    – Твоя мама дежурит в столовой. Сегодня ее очередь печь хлеб. Ложись спать. – Сабира взяла за руку девочку. Но Дина, выдернув руку, упрямо продолжала сидеть за столом и не заметила, как уснула. Сабира потом переложила девочку на постель.

    Когда утром пришла с работы Фаузия, Сабира встретила ее словами:

    – Твоей дочери снились кошмары, ты покажи ее врачу. Она меня напугала ночью, – Сабира серьезно глянула на Фаузию.

    – Мама, это не сон! Там стоял человек, но я не боялась его! Когда я крикнула ему – он ушел, – сказала Дина уверенно.

    – Спасибо, Сабира, я еще завтра – последний день – оставлю Дину у тебя. Пусть поиграет с Гайшой, а послезавтра в садик, – попросила Фаузия.

    Утром следующего дня, когда Фаузия вела Дину к Сабире, встретилась заведующая детским садом.

    – Когда в садик? – спросила она, показывая на Дину.

    – Завтра сказали прийти.

    – Зачем завтра, тебе негде оставлять девочку. Веди ее сейчас, – заведующая, улыбаясь, взяла Дину за руку.

     

    – Мама, не оставляй меня, я хочу к Гайше. Я лучше с ней буду играть, – слезно попросила Дина, когда Фаузия привела ее в группу.

    – Смотри, сколько здесь детей, сколько игрушек, – уговаривала Фаузия дочь.

    – Не люблю такие игрушки. Моя кукла самая хорошая, – Дина вытащила из детской сумки тряпичную куклу, которую ей сшила Фаузия, и прижала к груди. – Хочу к Гайше, хочу к Гайше, – капризничала Дина. Вскоре ее увела воспитательница.

    Вечером, когда разобрали всех детей, пришла за Диной усталая и поникшая Фаузия.

    – Девочка меня не слушается, очень упрямая! Своим плачем распугала мне детей, просилась к Гайше. Кто это? – сказала воспитательница.

    – Дочь Сабиры, она с ней подружилась… – Фаузия глубоко вздохнула.

    – Что случилось? Почему вы поздно? У нас рано забирают детей, – продолжала возмущенно воспитательница.

    – Страшный случай произошел у Сабиры… – Фаузия начала медленно и тихо, чтобы ее не услышала Дина. – Она закрыла свою дочь в доме. Обычно закрывала дверь просто на палочку. Эта палочка всегда лежала у окна. А сегодня утром Сабира не нашла ее и закрыла дверь большим ножом. Видимо, девочка, оставшись одна, играла с огнем. Или же Сабира сама когда-то закрыла дымоход, да забыла открыть. Неизвестно… Девочка отравилась угарным газом. Если бы дверь не была закрыта ножом, девочка бы спаслась. Самое обидное – Сабира слышала, как ее дочь громко стучала в дверь, а потом затихла. Она не придала значения…

    – Как звали девочку?

    – Гайша, ей было четыре года. Над кроватью у них висел пиджак. Я хотела его снять и прикрыть девочку. Но он рассыпался пеплом, а так в доме все цело. Не пойму, как пиджак мог сгореть. Бедная девочка лежала, уткнувшись лицом в постель, а ноги были на полу… Дина не будет ходить в садик. Отправлю обратно к маме, – сказала Фаузия.

    Дина вернулась к бабушке. Так ей не пришлось посещать детский сад.

    Сабира после смерти дочери уехала в город Казань.

     

    Дина обрадовалась возвращению. Каждое утро ее будил пронзительным криком буро-пестрый перепел. Его с некоторых пор приютила бабушка Зайнаб. Когда его принесли домой, выяснилось – у птицы перебито крыло. Со временем поврежденное крыло зажило, но перепел все еще неуклюже волочил его.

    Птица кричала только раз в сутки – приятным тенором, каждое раннее утро, в одно и то же время. Тогда бабушка Зайнаб подходила к кровати Дины и говорила ей:

    – Вставай, надо выгонять коров!

    – Почему я, а не Флюра, – плакала сонная Дина, указывая на сестренку, трехлетнюю Флюру, которая крепко спала в постели бабушки. Бабушка же к этому времени успевала подоить коров. Их было семь.

    С трудом вставая с постели, Дина брала в руки прутик и гнала коров на улицу. Из каждого двора выходили женщины или дети, старше Дины. Завидев Дину, они с удивлением переглядывались, затем интересовались ее возрастом. Когда коровы не слушались, женщины пытались ей помочь. Еще некоторое время люди гнали коров по улице до окраины села, слушая болтовню девочки.

    Дина была говорливой.

    – Я всегда прошу бабушку завести козлят. Я их очень люблю. Они бы меня слушались. А с коровами тяжело, они упрямые, – говорила Дина соседям совсем по-взрослому, те смеялись.

    Дину слушали с интересом, так как в поселке семья бабушки Зайнаб держалась слишком обособленно. Их называли китайцами. Многому у них учились: шитью, вязанию, приготовлению блюд. Женщины ходили к Зайнаб за советом. А также бабушка Зайнаб лечила детей и взрослых старинными способами.

    Выгнав коров, Дина снова укладывалась в постель и спала до тех пор, пока ее опять не будила бабушка. На этот раз солнце стояло высоко в небе, а на улице был шум – кричала детвора. На столе ее ждал вкусный завтрак.

    Как-то под утро Дина лежала в кровати, широко открыв глаза. Она поняла, что сегодня проснулась до крика птицы. В окне соседней комнаты, выходящей на улицу, только засветлело небо. Вдруг дверь прихожей заскрипела, и кто-то тихо вошел в дом. Девочка в испуге приподнялась на локтях. У окна замаячил какой-то темный силуэт. Дина в испуге быстро прилегла на подушку. Она прождала некоторое время, но никто ее не потревожил. Тогда она снова привстала с подушки. Черный силуэт отошел от окна и вновь стал приближаться к ней. Дина опять прилегла на подушку. Каждый раз она подпускала его ближе и ближе. Наконец, когда силуэт остановился около ее кровати, она крикнула:

    – Эй, уходи! Я не боюсь тебя! – и черный силуэт исчез. Дина успокоилась и, повернувшись на бок, уснула.

    – Эбэ, посмотри! В той комнате прячется кто-то в черной одежде, – Дина указала пальцем на прихожую, когда бабушка разбудила ее выгонять коров.

    – Здесь никого нет, иди сама посмотри, – позвала бабушка Дину. Дина прошла в прихожую, Зайнаб подняла тряпичный занавес на вешалке – там висели зимние пальто. Дина заглянула под стол. Никого не было.

    – Ты его боялась? – спросила бабушка, странно глянув на Дину.

    – Нет! Я его прогнала, я никого не боюсь, – сказала Дина, гордо подняв голову.

    – Молодец! Умница! Это правильно, – сказала бабушка Зайнаб.

    С утра шел дождь, временами переходя в ливень. Где-то за полдень, глянув за окно, бабушка сказала Дине:

    – Ливень закончился, сходи за хлебом в магазин, – она насыпала внучке на ладони мелочь.

    Дина вышла на улицу. Когда она закрывала входную дверь, то с левой стороны дома показалась черная тень и тут же скрылась за углом дома. Дина с сильным желанием увидеть, кто же это, побежала за угол. Там никого не было. В тот момент, когда она собралась вернуться, краешком глаза заметила, как черная тень мелькнула за глиняный угол другого дома. Дина побежала за тенью. Черная тень постоянно мелькала то за одним домом, то за другим, пока Дина не оказалась на берегу реки. Когда она оглянулась назад, домов не было…

    Под ногами Дины был мокрый песок. Вода в реке вышла из берегов и местами размыла дорогу. Дорога вдоль реки шла постепенно вверх, хотя видимого подъема не ощущалось. Вдоль всей дороги лежали, словно огромные дома, каменные глыбы. После ливня камни были чисты и даже успели просохнуть. Только кое-где на больших камнях, в углублениях, остались лужицы. Ярко сияло солнце. Прибило дорожную пыль. Красота!

    Дина знала дорогу домой. Раньше мама с Диной приходили сюда на берег реки полоскать белье, и мама шла по дороге, а Дина, сопровождая ее, прыгала по камням. Дина была уверена – по камням быстрее доберешься.

    Такое интересное занятие, как прыгать с камня на камень и ощущать дуновение ветра, нравилось Дине. Здесь важно было рассчитать свои силы, к тому же летний ветер ласкал ей руки, лицо и что-то таинственное нашептывал в ухо. Пока она пыталась понять, что же он ей нашептал, накатывалась новая волна. Шла своеобразная игра с ветром.

    Сейчас, когда никого нет, а особенно задиристых мальчишек, Дина ликовала. Взобравшись на самый высокий и большой по размерам камень, который был больше их дома, можно было увидеть поселок внизу или речную запруду из камней. С самого детства ее тянула речная глубина. Объяснить это влечение было нелегко.

    Мама Дины, Фаузия, часто ходила на берег реки полоскать белье. В поселке соседи удивлялись этому. От дома до реки было с полкилометра. Но Фаузия не ленилась нести с собой тяжелое стираное белье, а потом возвращаться назад. Ее видели со стираным бельем и в зимние дни. Брат ее Менлибай прорубал прорубь в реке.

    – У постиранного белья не должно быть запаха мыла, – говорила Фаузия.

    Дно реки менялось. То оно было мелким и разливалось широким потоком, журча по разноцветным камням, то вдруг течение становилось спокойным и ровным, а дно трудно было увидеть.

    Вода в таком месте становилась темно-синей, и так хотелось узнать, а что там на дне. Иногда Дине виделись в воде чьи-то таинственные глаза. Подходить к реке было страшно, но глубина тянула к себе. Эти два разных чувства боролись в Дине – страх и любопытство. Загадочное влечение к глубине никогда не покидало ее.

    Перепрыгивая с камня на камень, Дине удалось запрыгнуть на самую огромную глыбу. Этот белый, с ровной поверхностью камень находился у самой реки, и внизу под ним, журча потоками и огибая его, бежала река. К ее большой радости, с левой стороны камня темнела водяная гладь.

    Она подошла к краю камня и взглянула вниз. Ох, как страшно и как интересно! Дина отошла, но потом решила подойти еще ближе к самому краю. Левой ногой она уперлась в небольшой выступ, а правую стала медленно двигать вперед, наклоняя тело. Она пыталась сделать еще один опасный шаг, но тут ее кто-то позвал.

    – Эй! Кызым, кулайсын! (Дочка! Упадешь!) – крикнул мягкий женский голос, с татарским акцентом. Дина обернулась, но рядом не было никого. Она еще раз оглядела все кругом – никого! Ей почудилось.

    “Это река бьется о камни и издает шум”, – подумала она. Дина тут вспомнила, что идет за хлебом. Она соскочила с камня и пошла вдоль реки к поселку.

    Кругом по-прежнему не было людей. Вдруг из-за камня опять мелькнула черная тень. На этот раз Дина сильно встревожилась. Инстинкт подсказал: надо вооружиться! Первой мыслью было – снять туфлю и ею обороняться. Она раскрыла ладонь – монеты вдавились в руку. Дина быстро сунула их в карман. К ее радости, несколько булыжников оказалось под ногами. Присев на корточки и не спуская глаз с камня, где пряталась тень, Дина взяла два булыжника и положила в сетку для хлеба, третий взяла в правую руку. Она была готова к отпору.

    Постояв некоторое время в ожидании, девочка ощутила мягкую и прохладную руку. Молодая женщина в бело-розовом шелковом платье до пят взяла ее за правую кисть и повела в сторону дома. Дина выбросила булыжник и доверчиво протянула руку женщине.

    Белый шелковый платок на ее голове был заправлен уголками за уши, почти так, как делает ее бабушка Зайнаб. На голове женщины, непонятно каким образом, держался маленький колпак, на котором был вышит знакомый Дине знак. Бабушка Зайнаб вышивает так свою ночную рубашку! При ходьбе платок развевался, и видны были на нем сказочные, прозрачные узоры. Самым удивительным было озарение над ее головой, которое плавно переходило на плечи. Казалось, что над ней светит еще одно, но более слабое солнце.

    Незнакомая женщина улыбалась. Ее красивые, глубоко посаженные серые глаза излучали доброту. Светлые длинные косы были заплетены необычным плетением. Дина не спускала с нее восхищенных глаз. Не доходя до поселка, женщина, улыбаясь, посмотрела на свою руку. Тут только Дина сообразила, что крепко вцепилась в мягкую руку женщины и все еще не отпускала.

    – Cинен исмен кем була? (Как тебя зовут?) – спросила женщина по-татарски. Этот голос она слышала там, на белом камне! Мелодичный на слух язык нравился Дине. И голос женщины, мягкий и участливый.

    – Дина, – она все еще стояла, очарованная красотой женщины.

    Внезапно ее толкнул сзади, как оказалось, – незнакомый рыжий мальчик.

    – Ты что стоишь как вкопанная! Зачем камни-то набрала? – крикнул он, сердито нахмурив брови, почти так, как ругаются взрослые. Дина глянула на сетку с камнями, ей стало стыдно. Когда же она повернулась посмотреть на женщину, ее не было. Дина немного пробежала вдоль дороги, но нигде не было удивительной женщины. В душе Дины осталась досада на мальчика. Выкинув камни, она побежала в сторону магазина.

    – Ты где так долго пропадала? – cпросила бабушка Зайнаб, нахмурив брови, при виде опоздавшей Дины. Она волновалась за внучку, так как впервые отправила ее за хлебом.

    – Эбэ (бабушка), я у реки встретила очень интересную женщину, – задыхаясь, стала рассказывать Дина.

    – У реки, – бабушка грозно глянула на внучку, но по ходу рассказа смягчилась и спросила Дину: – Ты раньше видела ее? Может, это мама Алимы? – Алима была подружкой Дины.

    – Да нет же, она очень красивая! – Дина подбирала слова к описанию женщины, но потом выпалила: – Эбэ, она какая-то волшебная!

    – Ну-ка расскажи мне еще раз, – попросила Зайнаб.

    Дина повторила свой рассказ, скрыв тот опасный момент, когда стояла на краю камня и пыталась увидеть дно.

    – А на кого она похожа? – спросила Зайнаб.

    – Она похожа, не знаю… я ее где-то видела… у нее красивые серые глаза… Ой! Над ней был яркий свет! – вдруг вспомнила Дина.

    – Неужели тебе встретилась Су Анисе?.. – глубоко задумалась Зайнаб. Когда она задумывалась, она смотрела прямо на Дину, не моргая, но ее не видела. Казалось, взгляд бабушки проходил сквозь нее.

    – Эбэ, кто это – Су Анисе? – спросила Дина, но бабушка ее не слышала. Только некоторое время спустя Зайнаб сказала:

    – Су Анисе – это дух Матери Реки, дух Матери Воды. Она появляется у рек после дождя, сильного ливня, когда влажно и кругом чисто, нет пыли. Или когда спускается к реке белый туман. Су Анисе покровительствует добрым, честным людям, со светлыми помыслами… Это хороший знак для тебя. Надеюсь, она будет тебя оберегать всегда, – бабушка Зайнаб улыбнулась ей.

    Дина стояла радостная и счастливая. Ей хотелось еще раз побежать к реке.

    – Татары в старину поклонялись Су Анисе. Устраивали в ее честь большие праздники. В такие праздники летом – все шли к реке купаться. Отдельными группами – мужчины и женщины. Женщины в белых рубашках, мужчины в белых штанах. Они пели песни и как дети плескались в воде.

    – О чем вы здесь говорите? – в комнату вошел дядя Менлибай.

    – Да так, просто разговариваем. Дина сегодня впервые ходила за хлебом. Уже стала взрослой, – сказала Зайнаб. Дина ждала продолжения, но бабушка замолчала, давая понять, что о Су Анисе не надо говорить всем.

    На самом деле Зайнаб знала, что способность к ясновидению передавалась по ахтямовской линии от ее прадеда и деда к ее отцу, а затем к ней и теперь, по-видимому, к этой маленькой девочке – Дине. Булатовы, более практичные и реалисты в жизни, подсмеивались над такими рассказами, но из уважения вслух не осуждали. Зайнаб всегда это чувствовала. Таковы были ее вторая дочь Сания и сыновья Менлибай и Масхут. На Зайнаб по способности к ясновидению были похожи дочери – старшая Салима и младшая Фаузия. У Фаузии парапсихологические способности больше проявлялись в детстве. Став взрослой, она изменилась и не помнила детских впечатлений. В меньшей или большей степени, но у каждой из дочерей этот необъяснимый дар присутствовал и передавался детям.

    – Да, а что ты рассказывала про татар? – напомнил матери Менлибай.

    – А-а-а-а! Татары – это люди воды. Они с давних пор жили у рек, озер и морей. Ловили рыбу, строили плоты и лодки, – бабушка Зайнаб все еще была задумчива, видимо, она вспоминала рассказы из прошлого.

    Вечером бабушка Зайнаб вернулась мыслями к Су-Анисе и, сидя за ужином, попросила внучку рассказать всем о странном случае с ней.

    – А какие туфли были у нее на ногах? – спросила Флюра, сестренка Дины.

    – Белые мягкие туфли, c золотыми узорами, – ответила Дина, стараясь вспомнить многие детали.

    – Не надо о Су Анисе много говорить. Надо держать ее в мыслях, – бабушка Зайнаб была серьезна, и дети замолчали.

    – Эбэ! У нее на колпаке был такой же узор, как на твоей ночной рубашке! – вдруг вспомнила Дина и попросила: – Эбэ, покажи свою рубашку.

    – Такого не может быть, – сказала бабушка Зайнаб.

    – Мне понятно! – закричала вдруг Дина. – Су Анисе похожа на твою фотографию в молодости! – у Дины был удивленный и радостный вид.

    – Нет, Дина. Ты что-то путаешь, – в этот раз бабушка Зайнаб озабоченно посмотрела на Менлибая.

    Дина в этот день была в центре внимания. Каждый из членов семьи по-новому взглянул на любознательную и впечатлительную дочь Фаузии. Черные тени больше не преследовали Дину, вскоре она позабыла о своих приключениях.



    Источник: http://kitapxane.noka.ru/authors/bulat/ludi_reki



    ← назад   ↑ наверх