• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Махмуд Азамат Бекбулатов

    Посланник

    (повесть)

    Моему деду Шакиру Богданову, жертве коллективизации посвящается.

    Глава Первая

    Деревня, покрытая саваном могильной тишины, замерла в жалящих лучах полуденного солнца. Ничто не возмущало омертвевший воздух - ни дуновение ветерка, ни скрип ворот и калиток, ни блеяние коз, ни мычание коров, ни кудахтанье кур. Даже собаки и кошки были давно уже съедены и только разжиревшие, лоснящиеся насекомые ползали по грунту и по телам немногих уцелевших, изможденных жителей. Отвратительные зеленые мухи жужжали и вились над незахороненными трупами, сваленными в канаве на околице и иногда залетая в избы, разыскивали себе новой добычи. Жизнь уцелевших казалось потеряла смысл. С потухшими глазами, закутанные в выцветшее, пропотевшее тряпье, мы бродили, едва передвигая свои трясущиеся ноги, в тщетных поисках съестного. Поля почернели и сухая земля растрескалась, всходов почти не было видно, а непрестанно дующий суховей только усиливал невыносимый зной не принося с собой ничего, кроме пыли. Она накатывалась на нас желтой пеленой с востока и обрушивалась жаркими тучами с юга. Она проникала в наши носоглотки и легкие, заставляя нас кашлять и оставляла толстый слой сажи на скамьях, стенах, потолках и опустевшей посуде в наших жилищах. Она скрипела у нас на зубах и щипала наши глаза, но не могла насытить наши желудки. Сто пудов пшеничного зерна, которые мой отец схоронил в амбаре прошлой осенью, были месяц назад конфискованы красноармейцами и погружены на телеги для отправки в город. Красные собирались вернуться опять и реквизировать еще зерна в уплату новых, добавочных налогов, но у нас как и у соседей, все было выметено дочиста и не оставалось ничего, даже для весенней посевной. Пекло нестерпимо; обжигающий лица ветер проносился над обмелевшей, когда-то широкой, полноводной рекой, сверкающей на горизонте, и бескрайней, бурой равниной кругом. Вся листва на деревьях в садах и огородах была съедена тльей как неумолимый, багровый знак приближающейся смерти, не оставляющий никому из нас ни тени надежды. 1921 год был третьим годом большевисткой революции в России и это было лишь только началом.

    Однако отец мой, Бакташ Агзумов, был прирожденным вожаком способным зажечь сердца людей, молвить каждому доброе, мудрое слово и находившим выход из тяжелых ситуаций. В прошлом односельчане не раз приходили к нему за советом. Вот и сейчас он был одним из первых кто узнал о тысячах кораблей с продовольствием, плывущих к нам из Америки, чтобы усмирить лютый голод в Поволжье.

    Незнакомцы появились в нашей деревне поздним утром одного из тех испепелющих своим страданием дней, когда кажется, что лучше бы и не жить вообще.

    "Это должно быть здесь!" донеслись до нас снаружи чьи-то голоса и мальчишеский дискант пропищал, "Тпру!"

    Тарантас остановился, его рессоры и крепления перестали скрипеть, лошадь нежно заржала и мы услышали хруст щебенки под чьими-то тяжелыми ногами. Потом шаги разом остановились, раздался вежливый стук в ворота и мужской голос спросил, "Есть кто-нибудь дома?" Отец, с рассвета застывший неподвижно на табуретке посреди комнаты, локти уперты в пыльный, щелястый стол, взлохмаченная голова понуро опущена, вздрогнул. Его большие, загрубевшие руки судорожно дернулись, пока он поднимался из-за стола, бледный и обессилевший, тени на впавших щеках, но его обескровленные губы были твердо сжаты - он не сдавался.

    "Я выйду посмотреть," промолвил он, обращаясь к моей матери, которая лежала ничком на полатях, полумертвая от голода. Я тоже было выскочил на улицу, и даже отложил в сторону мои игрушки, но отец приказав, "Оставайся здесь", вышел наружу навстречу неизвестному.

    Немного огорченный, я вернулся на скамью в своем углу, чтобы продолжить свое любимое занятие резьбы по дереву. Острым ножичком я выстругивал из дубового полена фигурку сидящей собачки с острыми ушами и вытянутой, зубастой мордой. Через окно напротив я видел плечистую фигуру моего отца, одетого в вытцветшую, солдатскую гимнастерку и галифе и подпоясанного широким кушаком. Пестрая тюбетейка плотно сидела на его макушке. Неровными, колеблющимися шагами он пересекал наш двор. Длинные, обутые в лапти ноги отца вели его к воротам, за которыми томились внезапные гости. Говорили они долго и вполголоса; через прорехи в дощатом заборе фигура отца почти полностью заслоняла приезжих и я мог разглядеть лишь редкие и скупые жесты его правой руки, указывающей на выжженные поля. Пол подо мной был уже весь покрыт слоем стружек, когда трое незнакомцев вошли вслед за моим отцом в нашу избу. Однако, одного из них я уже встречал раньше. Я видел его на первомайской сходке в нашей деревне, когда он объяснял нашим односельчанам политику коммунизма и продразверстки, проводимой родной советской властью. Это был член бюро райкома товарищ Шерафутдинов, представительный, но лысеющий мужчина средних лет с бегающими глазами. Его коренастое тело было облачено в устрашающие, застегнутые до горла, доспехи чекиста из черной, негнущейся кожи, а ноги в начищенные до блеска сапоги. Ручка маузера - символа власти - торчала из кобуры, притороченной к ремню на его поясе. От него несло перегаром сивухи и дымом махорки, а щетина на его небритой физиономии была чуть покороче, чем у ежа. Двое других были неописуемо замечательны. Они были как существа из иного мира: сытые, лощеные и одетые так замечательно опрятно, что я не мог отвести от них взгляд. Никогда я не видел таких элегантных костюмов, такой изысканной обуви, таких красочных галстуков на добротных, белых рубашках. Никогда я не видел таких чисто выбритых, здоровых лиц, дружелюбных глаз и доброжелательных улыбок. Один из них держал небольшой саквояж из матовой кожи в своей левой руке.

    "Вот, у нас гости - два американца и большевик товарищ Шерафутдинов разъясняет им обстановку," отец объяснил мне и матери, все еще лежащей за занавеской наверху.

    " Сэлэм! Хэллэрегез ничек, дуслар?" тот американец, который был помоложе обратился ко мне. У меня раскрылся рот и я замер от удивления, услышав, что такой расфуфыренный и важный господин снизошел до меня и так запросто говорит со мной на моем родном языке. Но это было еще не все! Гость опустил руку в карман, порылся там немного и вытащил нарядную, как весенняя бабочка, хрустящую оберткой конфету, которую вложил в мою ладонь. Все окружающие терпеливо и молча смотрели как я развернул ее и сунул себе в рот. Шоколадка была упоительно вкусной и на мгновение я зажмурился. Ошеломленный я молча глазел на пришедших и не зная, что пробормотать в ответ.

    "Что ты должен ответить?" строгие глаза моего отца не улыбались.

    Медленно приходил я в себя. Первый раз в жизни я попробовал шоколад и был он такой восхитительный, что у меня закружилась голова. Я был уверен, что никто из наших односельчан никогда и не слышал о таком лакомстве, не то что пробовал его. Наконец до меня дошло. "Рэхмэт, эйбэт," мои губы нелепо скривились от смущения. Тем временем мои пальцы елозили по скамье, разгладывая конфетную обертку, которую я решил сохранить на память. Гость наклонился ко мне и протянул мне свою руку.

    " Меня зовут Агдал Шугуров," представился он и осторожно пожал мои липкие пальцы. "Как зовут тебя?" его глубокие, темные глаза казалось проникали мне прямо в душу, изучая меня.

    "Халим!" выкрикнул я и вытянулся в струнку как меня учили взрослые.

    Агдал ни шелохнулся и продолжал смотреть на меня. Что было в его печальном взгляде? Сострадание или вопрос? "Это мой коллега Джон," он указал на своего партнера стоящего посередине комнаты с безучастными глазами. "Мы прибыли из Америки с продовольствием для голодающих Поволжья. Эшелоны на пути к вам." Джон немного пошевелился и слегка кивнув мне, приятно улыбнулся. "К сожалению, Джон говорит только по-английски и ему требуется переводчик." Джон заметив, что он стал предметом разговора, оживился и порывшись в кармане дал мне маленький блокнот и новехонький, неочиненный синий карандаш. Я схватил все эти сокровища и быстро спрятал их в своем углу среди игрушек.

    "Где вы так хорошо изучили наш язык?" спросил мой отец, который стоя возле печи, разливал дымящуюся жидкость в чашки.

    "От моих родителей," охотно и просто ответил Агдал. "Они были волжскими татарами и приехали в Америку много лет назад. Я родился в Пенсильвании и говорю на двух наиглавнейших языках мира - на татарском и английском," Агдал сердечно рассмеялся, обнажив великолепный набор крепких, сияюще-белых зубов.

    "Милости прошу отведать угощения нашего небогатого," отец сделал приглашающий жест. На столе, окруженном двумя скамьями и парой табуреток, стояли шесть глиняных чашек с блюдцами, расписной заварной чайник, полный кипятку жестяной чайник и главное лакомство - тарелка с небольшой кучкой засыхающих лепешек. "Чем богаты, тем и рады," глаза отца были грустны. Он продолжал стоять возле печи, его жилистые, натруженные руки висели плетьми вдоль тела.

    Шерафутдинов был первым кто уселся за стол и схватил лепешку. "Из лебеды?" разочарованно протянул он, обнюхивая скудную пищу.

    "Из чего же еще? У нас больше ничего и не может быть. Хорошо, что за лесом ее целые заросли, вот мы туда и ходим ее собирать," отец взлянув в окно, махнул куда-то в сторону, где на горизонте за далекими чахлыми деревцами садилось пылающее солнце. Молча и торжественно, с ничего не выражающим лицом Джон раскрыл свой саквояж и выложил на стол большой белый батон хлеба, стеклянную банку с консервированной говяжьей тушонкой, к которой была приклеена этикетка с нарисованной на ней коровой, и внушительного размера квадратную жестянку с какими-то сладостями. Мой отец и я ахнули. Это было такое сказочное богатство, что у меня аж слюнки потекли! Никогда в своей жизни я не видел такого роскошного изобилия. Джон продолжал нарезать хлеб своим складным ножом, а Агдал сноровисто раскупорил банку с консервами. Опьяняющий запах сытости заполонил помещение. Слезы навернулись мне на глаза, мое сердце забилось и я, вытянув обе руки, выхватил со стола ломоть булки и кусок говядины.

    "Нельзя!" остановил меня мой отец. "Мы голодали так долго, что наши желудки отвыкли от пищи. Если ты съешь все это сразу, то можешь умереть. Ешь понемножку. Смотри, вот так," он отломил маленький кусочек хлеба, окунул его в мясную подливу из банки и протянул мне; потом отломил еще кусок и, положив на него несколько волокон мяса, осторожно понес за занавеску к своей жене, "Гюзель, поешь, у нас есть еда."

    "Поздно!" мы услышали ее истерический вопль. "Мой ребеночек умер!" Глухой стук, как если бы что-то тяжелое упало на пол, последовал за этой вспышкой отчаяния и отец появился в комнате вновь, но без хлеба в руке. Растрепанная прядь его черных волос прилипла к его повлажневшему лбу, его округлившиеся от боли глаза растерянно метались по комнате, он выглядел огорошенным.

    "Неделю назад скончался наш новорожденный. Это трудно пережить. У матери пропало молоко и малышка плакала дни и ночи напролет." Ноги отца подкосились и он рухнул на скамью, обхватив голову руками.

    "Не переживай, Бакташ. У вас лучше, чем у других," Шерафутдинов пытался успокоить отца. "Ты еще не стар и у тебя прекрасный сын. Тебе ведь уже двенадцать лет?" Большевик перевел свой взгляд на меня. "Я уверен Халим станет лихим красным конником, как только подрастет. Он будет рубить контру в мелкую капусту, так же как его папочка рубал их собачьи головы. Ведь верно, Бакташ?" Большевик гикнул и сильно топнул ногой о саманный пол. Солидный ломоть хлеба весь покрытый толстым слоем говядины был зажат в его руке. Он откусил его и, сопя и чавкая, стал насыщаться.

    "Так вы красный герой?" Агдал повернулся к отцу. Оттенок сарказма прозвенел в его голосе. "Тогда почему же вы дома, а не на фронте?" Казалось, что этот вопрос захватил отца врасплох. Он опустил свою чашку и перестал жевать.

    "Я был тяжело ранен под Новороссийском. Провалялся шесть месяцев на больничной койке, пока меня не списали подчистую. Вот такая песня." Он тяжело вздохнул. "Теперь я здесь."

    "А теперь ты глава сельсовета и моя правая рука," Шерафутдинов заботливо обнял его за плечи и всхлипнул. "В партию тебе надо, достойный ты, кровь свою проливал за трудящихся и мировую революцию, да ты не торопишься."

    "Не время еще," отец отмахнулся от него, как от надоедливой мухи. "Сперва семью надо обогреть да накормить досыта."

    "Накормим и обогреем, обязательно накормим; если партия сказала - будет сделано!"

    "У нас в деревне-то почти все перемерли. Каждый четвертый дом пустой стоит."

    "Вот потому то я и привез к тебе американцев. Они помогут нашим голодающим," Шерафутдинов размашисто отряхнул крошки со своей кожанки.

    "Вы даже не можете себе представить какое великое множество людей на той стороне океана хотят вам помочь," Агдал повернулся ко мне и отцу. Сильное чувство отразилось в чертах лица его. Его глаза засверкали пронзительно и ярко, и голос окреп. "Американцы очень щедры. Они считают, что у всех есть право на счастье. Потому то узнав о вашей беде так много благотворительных организаций отозвались и собирают деньги для вас. Самые крупные из них Американская Организация помощи, Американский еврейский объединенный комитет, Организация заграничных баптистов и Общество друзей, так себя называют квакеры. Я понимаю, что вы никогда не слышали о них, но они знают о вас и о ваших страданиях. Они полны симпатии к вам. Они посылают к вам специалистов. Через месяц мы построим сотни питательных пунктов и столовых по всему Поволжью и начнем раздавать продовольствие голодающим. Медицинская помощь тоже в пути. Там, где требуется мы построим больницы и амбулатории. Вы будете накормлены и спасены. Могли ли бы вы показать нам деревню? Времени нет. Голодающие ждут нас."

    Мы поднялись и вышли из избы. Уже смеркалось. Тонкий месяц блестел в нежной синеве неба. В вышине зажигались крохотные первые звездочки. Однако бледный, смутный вечер не принес облегчения на сухую и безводную землю. Накаленный за день воздух еще не остыл. Его спертую, потемневшую толщу не прорезал ни малейший лучик света. "Остался ли кто живой?" голос отца гулко прозвучал в тишине. Мы пошли вдоль улицы, заглядывая в каждый двор. Задача перед нами стояла огромная и наисложнейшая.

    Так это начиналось. В течение 1921-22 годов американцы накормили сотни тысяч людей на территории Российской Советской Республики. Пища была питательна и разнообразна и меню было составлено врачами. К примеру, каждый взрослый в пункте питания получал в день 700 граммов муки, 140 граммов бобовых, 60 грамм мясопродуктов, 30 грамм какао, 110 граммов сахара и 50 граммов молока. Одна только Американская Организация Помощи (АРА) доставила миллион продуктовых посылок, каждая из которых состояла из 22 килограммов муки, 11 килограммов риса, 3-х пакетиков чая, 4.5 килограммов мясопродуктов и сахара и 20 банок сгущенного молока. Подобный набор должен был обеспечить недельное питание семьи из пяти человек.

    Таким замечательным образом работа шла до осени 1922 года, когда в мировую прессу стали просачиваться сведения , что Советское правительство, убедившись, что с заботой об обеспечении продовольствием населения страны успешно справляются иностранные буржуазные организации, стало продавать свое зерно и другие пищевые продукты, выращенные в РСФСР, за границу, а на вырученные деньги размещать заказы на приобретение винтовок и аммуниции для развертывания мировой революции в ‘странах капитала’. Сообщения об экспорте продовольствия из Советской России в то время как ее собственное население голодало вызвали возмущение по всему миру, сделалав невозможным сбор средств в ее пользу, и летом 1923 года иностранные добровольцы приняли решение уйти из страны. К тому времени работа по распределению продуктов питания связала меня и Агдала крепкой и искренней дружбой. Агдал мне много расказывал о далекой и загадочной Америке; о беженцах из всех стран мира, нашедших там приют, достаток и счастье; о татарских общинах, процветающих на ее широких и вольных просторах. Наступил день отъезда. Из Москвы местным советским органам была спущена директива не допускать никаких благодарственных актов и народных массовых выступлений для сотрудников благотворительных организаций; поэтому Агдал и Джон зашли в наш дом попрощаться приватно, похоже, что навсегда. После застолья и прочувственных речей родителей Агдал в момент расставания протянул мне зеленую книгу в кожаном переплете, украшенном сложной и деликатной арабской вязью.

    "Это Коран, Слово Бога в изначальном виде, сияющее и праведное, без каких либо примесей, видоизменений и комментариев, сделанных грешными людьми. Читай его. Заучи его. Ты станешь мудрым, сильным и зорким и если будешь следовать истине заключенной в нем, то оно спасет тебя от ошибок." Мы крепко обнялись и я спрятал книгу глубоко под свою одежду, там где билось мое сердце.


    Глава Вторая

    Наступил 1928 год. Крестьяне беззаветно работали, не думая и не подозревая о высшей политике, плетущейся пауками в Кремле. Труд, труд и труд - неустанная забота о своем добре и благотворные результаты своего труда воодушевляли семью Агзумовых, как воодушевляли миллионы других крестьянских семей, живущих на территории Советского Союза. Производили все эти работяги горы продовольствия, кормя сытно, изобильно и разнообразно и город, и деревню, в придачу с заграницей и за короткое время объемы их продукции превзошли экономические показатели предвоенной царской России. Мне исполнилось девятнадцать лет и рос я сметливым и рачительным помощником своему отцу. Хозяйство наше теперь поправилось и укоренилось - Новая Экономическая Политика позволила нашей семье раширить двор и возвести кустарную мастерскую по ремонту сбруй, хомутов и упряжей, а было нас уже шестеро - к счастью, матушка моя, Гюзель Саидовна, пришла в себя, выздоровела и родила братишек и сестричек на радость всем нам. Мне с ними играть было не с руки, маленькие они еще; я все в мастерской был занят выделыванием лошадиной оснастки и вскоре по качеству и подгонке превзошел отца. Работал с нами сосед наш Садык, одногодок мой; их двор был отделен от нашего обветшалым, дырявым и почерневшим забором, заросшим в нижней части лопухами и репейниками. Сноровисто и быстро вырезывал он из березовых стволов клещи для хомутов и гужи из говяжьих шкур, сшивал сбруи из сыромяти и затейливо украшал иx лужеными бляшками и кожаными кистями - чудо какое! глаз не оторвешь! Был он нам всем как родной; отец его служил с моим в одном полку в конармии Буденного, да не повезло бедняге, срубили его белые под городом Новороссийском в том же бою жестоком, где и моего отца тогда ранило. Школу закончили мы вместе, вместе на утренней зорьке на рыбалку бегали, в чалме топ - лапту играли и вместе на кушаках боролись. Было их всего двое с его матерью, ни братьев, ни сестер не успели появиться; не нажили они ни скота, ни коней, ничего, кроме козы и пары кур. Всей деревней им помогали и особенно старался мой отец. Сдружился я с Садыком крепко; между собой говорили мы много, говорили часто: за что родитель его погиб, а мой ранен тяжко, почему мечети позакрывали и мулл выгнали, и как хорошо, что бар расстреляли и их землю между нами поделили и мечтали кем мы станем, когда вырастем. Доверился я ему и рассказал про великие суры и аяты священного Корана, который всегда скрытно с собой носил.

    "Учите ради Аллаха и не ленитесь, эти аяты - залог успеха в обоих мирах. Учите хотя бы по одному аяту в день или даже еще реже, ведь это лучше, чем вовсе их не учить!" цитировал я Садыку изречения и учились мы прилежно и со старанием, а руки наши тем временем были заняты шорницким ремеслом. Слышали мы от людей о знаменитых батырах и ханах и стремились мы постичь военное мастерство, чтобы когда пора придет, броситься на зов и биться против врагов земли нашей, так же как бились отцы и деды наши, и с нетерпением ожидали мы призыва.

    Наконец-то настал знаменитый день, когда получили Садык и я повестки явиться в военкомат с вещами для прохождения службы в рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Дали нам коней и в назначенный срок после шумных домашних проводов отправились мы верхом в соседний город к воинскому командиру. Вещей у нас было мало, ветошь какая - то, сгодится только лицо утереть да съестное на один день, а сопровождал нас мой отец, чтобы подольше с нами побыть, да и коней в родные конюшни воротить.

    До Краснослободска, где были сборы, было около тридцати километров. Выехали мы на рассвете и долго Садык и я видели на холме, озаренном восходящим солнцем, постепенно уменьшающиеся силуэты наших матерей, машущими вслед нам своими черными косынками. И они исчезли из виду. Дорога пошла вниз и повернула в лесную чащу, стало темно и сыро. Неяркий свет нового дня блестел в ручье, журчащему невдалеке, и в мокрых листьях осин, обступивших нас своею плотной массой. Прелый запах гниющей коры, мха и веток наполнял воздух. Лоснящиеся ягоды красной смородины свисали увесистыми гроздьями с веток кустов и мы, наклонившись, обрывали их на ходу. Сучья громадных елей, стоящих поодаль, обросли космами зеленовато-серых лишайников. Пушистые спинки каких-то серых зверушек промелькнули и исчезли между их ветвей. Над нами громко, словно молотом, стучал клювом по стволу дятел. Копыта наших коней оставляли еле приметный след в влажноватой глине.

    "Гляди, ишь как порскнули," отец, едущий впереди нас, кивнул на стайку оленей, перебежавшим наш путь. "Каждая живность воли ищет. Никто не хочет жить в тюрьме. Вот и народ наш вздохнул полной грудью, когда в семнадцатом году с царя корона слетела. Наши-то сразу съезд созвали, мусульманское государство и правительство определили; ан-нет старое отступать заупрямилось - пришлось воевать пойти. Так мыкались мы до двадцать первого года - отступали и наступали, пока беляков в Черное море не сбросили. Если правды нет, то и свободы не будет,» добавил он улыбаясь загадочно. "Какая же она свобода получилась?" спросил он как-бы сам себя. "Как и встарь чужим подчиняемся, да и молиться новая власть запретила. Выходит, что зря мы за красных воевали."

    "А ты же говорил, что Ленин нам навек землю дал?" я рукой отогнал рой надоедливых мух.

    "Так то оно так, да мужики сказывают, что Сталин, есть у большевиков командир такой, обратно ее забирает. Посмотрим. Может до нас эта напасть не дойдет," отец сокрушенно покачал головой.

    "Не случится с нами ничего никогда помимо того, что приготовил нам Аллах," процитировал Садык, едущий позади меня.

    "Истина эта великая," отец подтвердил, вздохнув набожно. "Повезло вам, что вас грамоте в школе обучили, а я вот так и остался - все работа да война. Хорошо, что Халим священный Коран каждый день нам читал, веру нашу укреплял."

    "Для Бога нет ничего дороже из всего сущего, чем верующий," припомнил я один из хасидов, "а власти мечети запретили. Вроде как безбожники они?" Я взглянул на отца. Он не обернулся, чтобы дать мне ответ, а продолжал трусить на своем гнедом, поводья отпущены, а хлыст в его напряженной руке подрагивал при каждом шаге лошади. После совершения полуденного намаза на веселой, солнечной лужайке мы продолжили путь и вскоре узрели на горизонте над широкими ржаными полями облезлый купол собора со сбитым крестом, а потом показался и весь Краснослободск. Пыльная грунтовая дорога, вьющаяся сквозь жнивье, где шелестел сухой ветер, провела нас через скопище покрытых дерном и окруженных штакетником хибарок на городскую площадь, переименованную в 1925 году из Соборной в площадь имени Клары Цеткин. В длинном ряду убогих, одноэтажных лавчонок и магазинчиков торговлю производил только кооператив, к кованой железной двери которого протянулась очередь молчаливых баб. Военкомат размещался в двухэтажном бревенчатом доме рядом с кирпичным зданием отделения милиции. Мы спешились и опустив головы робко сгрудились возле отца.

    "Идите и служите, пусть Бог будет всегда с вами," его губы едва слышно шептали суру Корана. Слезы навернулись нам на глаза; так мы не хотели расставаться. Он тихонько подтолкнул нас к входным дверям и мы вошли.

    В низком, пропитанном дымом махорки помещении гремели голоса молодые голоса. К бугристым, оштукатуренным стенам были приклеены бумажные портреты вождей мирового пролетариата и коммунизма, плакаты ОСОАВИАХИМа и кумачовые лозунги. Группа красноармейцев в остроконечных буденовках на стриженых головах столпилась в углу возле большого пулемета, стоящего на полу. Его толстый вороненый ствол был нацелен на всех входящих. Молодежь громко спорила между собой, вырывая друг у друга патронную ленту. За обшарпанным конторским столом у входа сидел широкоплечий человек в защитного цвета офицерской форме с кубиками лейтенанта в петлицах и записывал подходивших к нему призывников. Мы протянули ему наши повестки и свидетельства. Он покопался в своих бумагах, сверяя наши документы и окинув нас изучающим взглядом, повернулся к двери в соседнюю комнату, зычно крикнув:

    — Эй, Кошкин! Принимай пополнение!

    Через окно на другой стене избы нам был виден квадратный, вытоптанный, без малейших признаков травы или кустарников, двор. Десяток подростков с котомками на плечах, в заплатанных и изношенных рубахах и штанах, некоторые босые, некоторые в лаптях, понуро сидели на голой, замусоренной земле. Туда то и привел нас, проворно выскочивший из - за двери, низкорослый и кривоногий сержант Кошкин. Наша одежда - тюбетейки, кулмэки, шаровары и казакины - сразу привлекла всеобщее внимание. Глаза всех уставились на меня и на Садыка. "Ух какие," пронеслось волной по двору. Кто-то присвистнул и фыркнул от смеха, кто-то загоготал.

    "Молчать," прикрикнул на них Кошкин. "Скоро в части все будете одинаковыми. Армия любит единообразие. Через год и не отличишь кто из вас русский, а кто татарин. Все станете как под одну гребеночку. В этом наша цель." Он радостно оскалил свои неровные, прокуренные зубы. "Проходите," приказал он нам и воротился в дом, оставив нас лицом к лицу с нашими новыми товарищами. Они уже перестали разглядывать нас, вернувшись к своему состоянию равнодушной полудремы. Несмотря на осень солнце в чистейшем голубом небе еще давало достаточно тепла и ветер был нерезким. Пышные заросли черемухи протягивали к нам через ограду свои краснеющие ветви. Стоящие между изб нагретые стволы сосен мягко светились всеми оттенками коричневого и желтого, излучая густой, смолистый запах. Почти полную тишину нарушали лишь отдаленный, тревожащий колокольный звон и отвратительный, злобный брех собаки где-то на окраине. Мы шагнули в глубь двора и, потеснив немного локтями соседа справа и соседа слева, присели на свободное место возле забора. Ражий, белобрысый детина со сплющенным носом, угнездившийся рядом со мной, доедал кусок румяного пирога. Проголодавшиеся, мы, тоже не стерпев, открыли наши мешки и достали съестное, припасенное для нас нашими матерями. Садык откусил кусок беляша, а я запустил пальцы в миску с бишбармаком. Несколько минут мы жевали, пока не заметили, что тот детина с пирогом сидящий слева от меня наблюдает за нами.

    "Чего надо?" я повернул к нему голову.

    "Чтой-то за еда у вас такая? Пахнет вкусно. Дай - ка попробовать. А вот тебе взамен." Он передал Садыку свежий кусок пирога, который достал из своей котомки. "С зайчатиной," хрипло выдохнул он.

    Садык осмотрел ломоть со всех сторон, понюхал и протянул новому знакомцу свой последний беляш. "Как зовут – то, ребята?" спросил парень, наслаждаясь необычной, сытной пищей. " Меня Василий," детина протянул нам свою руку. Она была сильная и широкая как лопата. Бугры мозолей покрывали ее.

    "Садык," "Халим," мы представились по очереди. "Не слышал, долго ли нам здесь сидеть?" спросил я.

    "Ничего не говорят. И кормить сегодня не будут," Василий доел беляш и обтер свои руки об мешковину. "Может к ночи на посадку погонят.»

    Роскошная и холодная вечерняя заря зажгла полнеба и серебряные звездочки стали выступать в синеве и мы уже ежились на земле от сырости, когда Кошкин, выйдя на крыльцо, дал команду строиться. За день набралось нас около двадцати человек в этом тесном полумраке двора, но мы быстро разобрались в шеренгу, вышли на большак и с сержантами впереди бодро зашагали к железнодорожной станции. Там стоял под парами большой паровоз с тендером и прицепленным к нему составом из вагонов- теплушек и цистернами для нефтепродуктов. Дверь второй от паровоза теплушки была наполовину отодвинута и стоящий внутри военный с яркой керосиновой лампой в руке, приветственно махал нам. Перед посадкой нам опять устроили перекличку, раздалась команда "по вагонам" и мы обгоняя друг друга, толкаясь, полезли внутрь. Садык и я успели захватить места на втором ярусе ближе к железной печурке, привинченной к полу посередине стиснутого, пахнущего мокрым деревом пространства. Охапка поленьев валялась рядом. Сержанты убедившись, что все в порядке, вышли, задраив за собой с глухим стуком дверь. Крохотный огонек лампы, коптившей на полочке наверху, не мог разогнать мрак в углах. Мы осмотрелись. Через четыре продолговатых оконца под потолком к нам проникал прохладный ночной ветерок. На двухъярусных нарах, оборудованных вдоль стен, ничком лежали призывники. Их перекошенные, бледные лица были полны растерянности и страха. "Куда везут?" галдели они. "Везут да не сказывают!" После недолгого ожидания паровоз свистнул и пыхнул паром, который ворвался к нам через окна и щели. Поезд лязгнул, дернулся и покатился.




        (продолжение)
    Махмуд Азамат Бекбулатов
    повесть на руссском языке.
  • Махмуд Азамат Бекбулатов:
  • Фетнәче. Мятежник (повесть)
  • Посланник (повесть)




  • ← назад   ↑ наверх