• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Батулла

    Воссоздавать образ исторической личности - для писателя дело сложное: отойди он от устоявшегося ее восприятия - читатели и ученые мужи могут упрекнуть в искажении фактов; следуй он только скудным документальным свидетельствам — книга получится скучным пересказом исторических событий.

    Трагический образ Сююм-бике, в котором — трагедия целого народа, дошел до нас из глубин запутанной истории России, которая многие десятилетия описывалась в учебниках односторонне, искажалась, как и история татарского народа. Казанское ханство изображалось в них агрессивным государством, завоевание которого считалось делом прогрессивным, в том числе и для самих татар. Поэтому жизнь царицы, факты ее биографии были для нас тайной за семью печатями.

    Однако и спустя несколько столетий с того времени, как она погибла в неволе, народ не забыл ее. Неизвестно, где покоится прах царицы, но не заросла тропа к башне, названной ее именем. Люди собираются возле нее, читают молитвы и стихи.

    Сохранилось несколько баитов о Сююм-бике, которые противоречат друг другу. В одном из них рассказывается о плененной царице, о том, как она плачет горючими слезами и как провожают ее в чужие края собравшиеся на берегу Волги мирные казанцы. Другой баит, до сих пор поющийся в народе, повествует о том, что Сююм-бике бросилась с башни, не пожелав сдаться Ивану Грозному.

    Почему люди, зная, что царица попала в неволю и была увезена из Казани, создали такую легенду? Народ, не представлявший Сююм-бике пленницей, создал желаемый образ. И этот образ непокорной царицы намного убедительнее и выразительнее, чем реальная личность, — в нем воплотилась не историческая, а художественная правда.

    Я оказался на перепутье — опираться на образ, созданный народом, или же брать за основу только исторические факты? Учитывая сложность истории татарского народа, решил следовать прежде всего подлинным событиям. Но там, где документы молчат, говорит моя фантазия писателя...

    Попытки создания художественного образа Сююм-бике предпринимались и в прошлые века. В Петербурге был создан балет, в котором Сююм-бике предстала как героиня непокорного народа. Существует портрет царицы неизвестного художника, гобелен с ее изображением на фоне поруганной Казани. До Октябрьской революции вышла книга Хади Атласи "Сююмбике", в Турции была издана посвященная ей книга Наурузхана, напечатанная потом и в Татарстане в переводе на татарский язык. Но отечественные романисты то ли боялись подступиться к запретной теме, то ли не желали углубляться в щекотливую историю Казанского ханства, проникновение в глубины которой было опасным для татарского писателя.

    Я написал кыйссу (роман) о Сююм-бике в 1988 году, когда мне исполнилось пятьдесят — возраст зрелости татарского литератора. Кыйсса была напечатана в журнале "Казан утлары", потом вышла отдельной книгой на татарском языке, которую читатели быстро раскупили. Эта книга — дань уважения и поклон предкам, героически погибшим, при защите своей независимости. Мир праху их!

    Прочитав книгу, живущий в Челябинске романист Рустем Валеев тут же взялся за перевод. И я рад, что сейчас эта книга увидела свет, и вы можете ее прочесть.

    Примечание: Перевод с татарского Рустама Валеева

    СЮЮМ-БИКЕ ЦАРИЦА КАЗАНСКАЯ

    Черный птах

    Солнечный жар и караванная качка явили утомленному взору Мухамедьяра неприятное видение: черную птицу, кружащую в полдневных воздушных струях, на высоте.

    Но и в последующие дни оно не исчезало, нет! Крыльями не встрепещет, встречному ветру не ответит, а кружит и кружит, и это движение по воздуху никак не похоже на полет.

    Черный птах самодоволен и спокоен: в небесном пространстве нет ему соперника. Ни беркут, ни ястреб-балабан, ни коршун, ни сокол — не противники. Ему чужды страсти крылатых бойцов, он не знает тщеславия, не знает обиды, не знает даже обычного ощущения голода. Пищу он добывает себе не с бою, пищу в боях готовят ему другие. Пиршественный стол черного птаха — поле битвы, оставленное изнемогшими героями междуусобиц. Или — целая страна, по которой прошелся великий мор. Или караванная дорога.

    Мерзкая птица который день полетывает над ними! Снулый каранар едва передвигает ноги, и все знают, что скоро он опустится наземь и не встанет больше. Ни битьем, ни мягким уговором его не поднять. И тогда хозяин выдохнет через потрескавшиеся губы горячий воздух и, сняв с животного поклажу, переложит ее на другого верблюда. Караван тяжело шевельнется и пойдет, пойдет своим путем, а этот останется, вытянув шею с желто-бурым подшерстком, закусив, словно от обиды, язык. Черный птах оглянет поле (нет ли поблизости шакала или иного степного зверя?), махнет ленивым крылом и, с каждой минутой сужая хищный круг, снизится, сядет на голову верблюда, выклюет глаза и затем отлетит в свое гнездовище, чтобы, отрыгнув пищу, оставить ее своим детям. И опять направится к трупу животного. И, завидев черную птицу, разбегутся полевые мыши...

    И очень скоро на обочине пустынной дороги останется только ребристый остов несчастного каранара. Солнечный жар, непрерывные ветры пустынных степей начистят кости до блеска, и станут они не более как отметиной на пути караванщиков. Уставшие люди будут спрашивать своего караван-баши:

    — А что, далеко ли до места, где покоится каранар?

    Или дорогу укажут заблудившемуся: мол, от каранара день пути пройдешь, а там повороти направо и как; раз выйдешь к урочищу Ташкиче.

    ...Кружит, кружит перистое чудище едва заметной точкой в мреющей высоте, и Мухамедьяр, изнемогший и больной, отчетливо видит его. Однако спутники Мухамедьяра почему-то не различают и тени. «Где? Где, почтенный странник? Не вижу, не вижу, не вижу...»

    «Неужто один только я вижу черную птицу?» — изумился Мухамедьяр и больше ничего спутникам про ворона не говорил.

    «Ах, я знаю это хищное племя трупоедов! — забыв о телесной боли, мучился сердцем Мухамедьяр. — Пока люди уничтожают себе подобных, это подлое племя будет умножаться и благоденствовать».

    Однажды он очнулся и ощутил свежесть во взоре — и не увидел в белой высоте зловещей птицы. Он живо встрепенулся, но тут заныло плечо, стертое бечевой. Как видно, его, впавшего в беспамятство, подняли на верблюда и укрепили в межгорбьи.

    — Пожалуй, это мое последнее странствие, — промолвил

    Мухамедьяр. — Как ни крути, последнее! И дело лишь в том, добреду ли я до Казани и умру, испив последний глоток из Ханского родника, или останусь здесь пищей для воронья.

    Он поглядел в небо. Блеклая синева, звенящий зной. В горле сухо.

    —Хе! — усмехнулся он. — После Ногайского поля, после Хаджи-Тархана и Бахчисарая человеку сркдено вернуться и испить из Ханского родника. Зачем же умирать?

    Да, но странствие только началось, а он рке занемог. Значит, вода в бурдюке у караван-баши прокисла. Или в Ташкиче съели что-нибудь не то. Впрочем, его желудок привык перемалывать всякую пищу, а пить случалось даже из конской лунки, и — ничего. «А-а, — продолжал он строить догадки, — я долго постился и начал путешествие, не окрепнув. Да и дни стоят жаркие. Ну и старость клюкой постукивает, предостерегая от скорых поступков, которые еще недавно ничуть не казались сумасбродными».

    Намереваясь поскорее добраться до Ногайской земли, он выбрал дорогу, как думалось, короче — Булгарско-Хорезмскую. Теперь по ней не ходили большие караваны, а так вот — то мелкий торговец прошмыгнет, то чей-то нарочный проскачет, то на ближний базар протрусит местный житель.

    В тот день, благословясь, он направился к ночлежке неподалеку от Булгарских ворот. Иные все еще величали ночлежку караван-сараем, ведь когда-то в эти ворота и вправду входили роскошные караваны. Однако с тех пор здесь можно было увидеть лишь случайных людей.

    Тут нашел он попутчиков: со стороны Чулман-реки к яицкой стороне продвигался небольшой караван. Начальник оглядел путника и сказал: —Поклажу твою повезу, а сам пойдешь пешком.

    —Что же, пойду, — просто ответил Мухамедьяр и, усмехнувшись, тряхнул сумой: в ней — кипа бумаги, пучок гусиных перьев, брусок черной туши и сурна — вот и вся поклажа.

    И потянулась дорога, долгая, как повесть сказителя: от оазиса к оазису, от восхода к закату. Сначала он пошагивал вблизи каравана, затем тяжело ступал след в след за верблюдом, замыкающим шествие. В какое-то звенящее мгновенье потемнело в глазах, его качнуло назад, жилы в нем напряглись и тут же стали слабеть. Падая, он ухватился за бечеву, опоясывающую круп животного. Молодой погонщик, заметив неладное, проскакал к начальнику.

    — Баш-ага, скиталец едва идет. — Он махнул кнутовищем назад, но тут оба увидели дервиша, лежащего в пыли.

    — Хо-оу! — выкликнул караван-баши, останавливая поезд. — Этого нам только не хватало. Стоянку миновали, а до следующей еще далеко.

    Старца, лежащего ничком, перевернули на спину. Кто-то догадался опрыснуть ему лицо водой из бурдюка. Старец открыл глаза и застонал было. Потом опять потерял сознание.

    — Поднимите на верблюда, — сказал начальник, и молодые погонщики тут же исполнили его волю.

    Какое-то время Мухамедьяр плыл в болезненной дреме. О Всевышний, будет ли конец этому пути? Не раньше, чем дойдут до колодца или родника. Но здесь колодцы редки, как счастливые минуты в долгой жизни.

    Белое солнце словно кольнуло жарким острием. Мухамедьяр невольно опустил глаза, а когда вновь поднял взор, увидел черную зловещую точку.

    — Ну да, вроде как точка. Может, беркут? Не-ет, то не беркут, а черный ворон. К покойнику кружит подлая птица!

    Молодой погонщик, придержав коня, поравнялся с верблюдом.

    —Я же вижу, во-он черная птица...

    —Дервиш-ага, где ты видишь черную птицу?

    —А вон, как раз надо мной.

    Но юноша, сколько ни смотрел, ничего не увидел. И другие тоже подтвердили: нет никакой птицы. Юноша проскакал вперед и снова обратился к начальнику:

    — Старик сильно бредит. Долго не протянет.

    Караван-баши как раз в эту минуту думал о том, как далеко еще до пристанища и как тяжело верблюду тащить бесполезного человека. Не беда, если человек перейдет в мир иной, но беда, если падет животное. И он выкликнул жестко: «Хо-оу!», как будто объявляя вечную стоянку. Старика сняли с верблюда и опустили наземь.

    — Э-эй, путник! Тебе не легче?

    Но было видно: того мотает. И это мало походило на простое помрачение ума: он не стонал, даже дыхание замерло. Из-под дряблого века выкатился неживой беловатый глаз. И странным шепотом кто-то произнес: —Не иначе как мор. Караван-баши встрепенулся:

    — А? Мор?!

    Кто-то из погонщиков, проворный и вороватый, стал было ощупывать суму скитальца, но его одернули:

    — Не прикасайся!

    Караванщики кинулись врассыпную.

    Прошло несколько тягостных минут. Наконец караван-баши тихо, но непререкаемо сказал:

    — Кажется, отошел.

    Пугливо окружили неподвижное тело, и кто-то из погонщиков стал читать заупокойную молитву. Ладонями обмахнули виновато-скорбные лица и стали подыматься. Дорожную суму скитальца прислонили к его боку, тело накрыли рогожей.

    — А-айда! — крикнул караван-баши. — Хоп-хоп, а-айда!



    Читать полностью...
    Источник: Batulla.com


  • Батулла:
  • Кияү
  • Татарский путь: права народа и политкорректность
  • Чингис–хан
  • Почему исчезают татары?
  • Надо показывать трагизм эпохи
  • Не пророчество, а явь...
  • Острее меча, тоньше волоска (Последние дни поэта)
  • Сююм-бике царица Казанская
  • White wolf


  • Кто есть кто: Рабит Батулла
  • Официальный сайт: Batulla.com




  • ← назад   ↑ наверх