• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Габдрахман Әпсәләмов

    Зеленый берег

    (роман)

    1

    Туман...
    Землю окутал утренний белесый туман. В двух шагах ничего не видно, будто нет ни густого леса на берегу, ни широкой, бесшумно текущей Волги, ни медленно плывущих теплоходов, самоходных барж, катеров,— все поглотил этот пухлый, как вата, туман. Кажется, что предупредительные гудки судов, раздающиеся над рекой,— это всего лишь последние отзвуки жизни перед тем, как она затихнет навеки. Пройдет еще несколько минут — и все кончится, ничто больше не потревожит мертвой тишины.
    С дерева падает влажный от росы листок. Он не реет, как обычно, раздумчиво в прозрачно-голубом воздухе, словно колеблясь, опуститься на землю или лететь дальше, но под тяжестью облепивших его мелких Жемчужных капель без шороха ложится у подножия осокоря, вершина которого смутно очерчена в вышине. Опускается еще лист еще. Они как бы покоряются неизбежной судьбе: наше место — на земле, чтобы истлеть, превратиться в прах. Но это обманчиво. Жизни чужды безгласный покой и вечный сумрак.
    Вот сквозь сгустки тумана начинают просвечивать лучи солнца. Сперва они кажутся нерешительными, даже робкими. Но если взглянуть внимательно, они медленно и настойчиво раздвигают туман. Он словно бы тает. Да, да, определенно тает! Белесая пелена чуть вздрагивает, редеет, расползается. Все явственнее проступают сперва макушки деревьев, йотом и кроны. Становятся различимы крыши дачных построек, силуэты теплоходов на реке, Туман плывет, припадает ниже к земле, прячется за деревьями. И вот — все засияло вокруг; река между зелеными берегами, голубое небо над рекой, бесчисленные окна в домах. Отчетливо видно, как покачиваются лодки на мелких волнах. Каждый предмет выступает необычайно рельефно. Жизнь проснулась. Она приветствует солнце, победившее мрак.
    Именно в эту раннюю пору Гаухар, придерживая на плече махровое полотенце, вышла на берег. Казалось, на мягко очерченном лице молодой женщины еще не развеялась легкая утренняя дремота, а в каждом движении стройной фигуры чувствуется медлительность. Но эта истома через какие-то минуты исчезнет. До прохладной воды осталось всего несколько шагов. Черные миндалевидные глаза Гаухар широко открылись, лицо оживила улыбка. Она мельком огляделась, хотя за лето не раз видела этот отлогий берег. Так и есть — уровень реки в прошлом году был значительно выше, волны плескались почти возле дачи. А сейчас, чтобы добраться до кромки воды, ей пришлось вон сколько прошагать по изжелта-белому леску. Нынешним засушливым летом Волга явно обмелела; там и здесь выступили островки, от коренного русла отделились с обеих сторон несколько узких рукавов.
    Берег пустынен. Неразъехавшиеся дачники еще спят, никто не копается на приусадебных огородах, да и в город на работу ехать еще не время. Нет ни души и на самом пляже; Купальщиков стало значительно меньше, а в конце месяца сюда будут приходить только любители, да и те окунутся, нырнут наспех и скорее бегут домой.
    Молодую учительницу Гаухар нельзя назвать заядлой купальщицей. Все же она достаточно закалена и, не боясь простуды, купается вплоть до осени. Сейчас еще не чувствуется осенняя хмурость. Вокруг много тепла, света и. летних красок. Чуть прищурясь, Гаухар с улыбкой смотрит на разгорающееся солнце, на широкий простор реки. В этой ее улыбке, в свободной, непринужденной позе угадывается радостное ощущение жизни и собственной молодости. Словно боясь вспугнуть в себе эту легкость, счастливое забвение, она не спеша сняла халат с крупным цветастым узором, поправила голубую резиновую шапочку на голове, осторожно шагнула вперед, всем телом бросилась в прохладную воду. У нее захватило дыхание. Но это всего лишь на миг. Она поплыла, сильно и размеренно взмахивая руками.
    Хорошо искупалась, вволю. На берегу растерлась полотенцем, накинула халат.- Потом, сняв резиновую шапочку, распустила длинную косу. Оказывается, волосы все же намокли. Она рассыпала пряди по спине. «Пусть подсохнут, дома заплету». И загляделась на Волгу. Величава река в своем плавном колыхании. Сколько в ней скрытой мощи. Вобрать бы в себя хоть малую частицу этой силы — и всю жизнь не знать, что такое усталость.

    Вот странно,— едва Гаухар открыла дачную калитку, настроение почему-то упало. Может быть, цветы навеяли грусть? Все лето она ухаживала за клумбой. И цветы удались на редкость яркие, крупнее. Но вот в последние дни стали терять свежесть. А сегодня уныло поникли, поблекли. Что ни говори, лето кончается. Придется каждое утро срезать букет и ставить в вазу. Конечно, они будут украшать комнату. Но жаль — ненадолго. Не рвать цветы, пусть красуются всю знаку, наперекор морозам и метелям! Почему природа так беспощадна к собственному творению? Неужели человек бессилен в этом случае и ничего не может изменить?
    Но — надо ли изменять? Ведь некоторые законы природы не терпят вмешательства человека.
    Впрочем, чего мудрить? У Гаухар есть дела посерьезней, чем забота о клумбе. Но тут же мелькнула другая мысль: а может, не случайно возникла эта смутная тревога? Пожалуй, одно с другим связано. Человек очень сложно устроен, не всегда легко разгадаешь, откуда-то или иное настроение. Это у Горького прочитала она; дети — цветы жизни? И вот — ей доверили воспитание ребят. Учеников в группе не меньше, чем цветов на этой клумбе. У каждого ребенка уже сейчас намечается своя индивидуальность. Своя, неповторимая! Судьба, будущее ученика, во многом зависит от воспитателя. Разовьются и восторжествуют лучшие задатки детской души или зачахнут, убитые нахлынувшим холодом? Правда, советская школа за полувековую свою историю накопила немалый опыт. Сумеет ли Гаухар воспользоваться этим опытом — отомкнуть драгоценную копилку? У нее ведь за плечами всего лишь педучилище.
    Сейчас она заочно учится в институте. Но не сразу принесет плоды эта учеба. Не легко дается Гаухар преподавательская работа. В затруднительных случаях она, бывает, теряется. Приходится заглядывать в учебники, советоваться с более опытными коллегами. И все же трудные вопросы не убывают. Жизнь идет вперед, становится все многограннее, сложнее. Круг науки раздвигается все шире. Меняется психология детей, характер интересов. А учебные программы! Что ни год — новшества. Не велика ли нагрузка на ребят? Обо всем этом ежедневно говорят, спорят старшие преподаватели. Они испытующе приглядываются друг к другу, словно прикидывают: у всех ли хватит сил и знаний по теперешним временам?
    А каково Гаухар в ее годы? Конечно, она не одна в школе такая. Другие тоже тревожатся. Есть и спокойные. Эти идут по легкой, проторенной дорожке. Чего вперед загадывать... Жизнь покажет, где правая сторона, где левая. Все утрясется. Нет, такие рассуждения не для Гаухар. Ей хочется заглянуть вперед, чтоб не отстать от жизни, не очутиться на глухом пустыре. Теперешнее беспокойство ее зародилось не вчера. И вот сегодня подступила какая-то особенная тревога.
    Беглым, рассеянным взглядом она осмотрелась вокруг. Все знакомо и все как бы чужое. Дачный участок невелик. На нем уместились несколько сосен, летняя кухня, небольшой гараж. Главная дорожка усажена по обе стороны разноцветными флоксами. Но и любимые флоксы не радуют. Уже не оглядываясь на цветы, Гаухар прошла к крыльцу.
    Внутри дачи, если не считать совсем крохотной передней, две комнаты: в первой, большой — столовая, она же гостиная; во второй, что поменьше,— спальня. Дверь между ними после того, как Гаухар ушла купаться, так и осталась открытой.
    На цыпочках Гаухар подошла к двери и, вытянув шею, заглянула внутрь. Джагфар, обняв подушку, мирно посапывая, все еще спал. Гаухар молча покачала годовой, улыбнулась. Она переоделась на террасе и уже намеревалась пойти в летнюю кухню, приготовить завтрак.
    Но из спальни послышался хрипловатый спросонья голос Джагфара:
    — Это ты, Гаухар? Сколько времени?.. О, еще рано! Чего ты поднялась чуть свет?
    — Я уже искупалась. Иди и ты освежись, вода замечательная.
    — Не говори чепухи.
    Джагфар с наслаждением зевнул,— должно быть, потянулся при этом.
    — Смотри, спугнешь сон, — рассмеялась Гаухар.
    Проходя на кухню, она не удержалась, опять взглянула на клумбу. Цветы не тянулись к солнцу, в их склоненных головках было что-то обреченное. «Да, придется сорвать, время пришло»,— снова подумала Гаухар. Эта навязчивая мысль начинала раздражать ее. Она ведь и раньше знала: цветы выращивают для того, чтобы срывать. Чего же тут необыкновенного? Но, видно, не зря говорят: не в свое время и птица не запоет,— значит, не случайно ей приходит в голову одно и то же.

    Хлопоча на кухне, Гаухар то и дело смотрела на часы. Впрочем, чтобы приготовить легкий завтрак, не так уж много надо времени; в полдень Гаухар пообедает у себя в школе, а Джагфар — в институте. А вот для того, чтобы запастись чем-нибудь на ужин, предстояло зайти в магазин или на базар. Семья у Гаухар не ахти какая, все же и для двоих надо что-то купить, ведь ни на городской квартире, ни на даче никаких припасов нет. Гаухар первое лето допускает такую беззаботность. Бывало, уезжая на дачу, она все же оставляла дома кое-что из непортящихся продуктов. А нынче Джагфар настоял: «Хоть раз отдохнем без всякой заботы». Уступив ему, Гаухар всего один раз в неделе заглядывала на городскую квартиру, чтобы проверить, все ли благополучно. Впрочем, нельзя винить в беспечности одного Джагфара. Гаухар и самой хотелось этим летом не обременять себя лишней заботой. Вот начнутся занятия в школе — другое дело: на дачу можно будет приезжать только на воскресенье, да и то при хорошей погоде. А остальные пять дней жизнь известная: едва кончатся уроки, беги сломя голову в магазин, если завуч или директор не придумают какого-либо совещания.
    Говоря откровенно, Гаухар думала не только о безмятежном отдыхе. Ей хотелось закончить начатые весной этюды. В детстве и юности Гаухар не довелось учиться в художественной школе хотя ее все время тянуло к рисованию. Пока были живы родители, они баловали единственную дочь, и девочка могла бы позволить себе такую роскошь, как увлечение рисованием. Но в те хоть и не очень давние годы кто в небольшой татарской деревушке мог знать, что рисование не пустая забава. Позднее, во время занятий в Арском педучилище, это ее стремление как-то само собой заглохло. А на последнем курсе она увлеклась Джагфаром, вышла за него замуж. Тут 'уже отодвинулось на задний план не только рисование. Все же училище окончила Гаухар далеко не последней. Муж не пожелал, что0ы она преподавала в сельской школе, да и сама Гаухар не особенно рвалась к этому. Нашлась работа и в городе. Ведя начальные классы, она не могла не обратить внимание на некоторые особенно забавные детские рисунки и сама как-то невольно снова потянулась к рисованию. Джагфар не возражал против этого, полагая, «что эта временная прихоть молодой жены вскоре пройдет. Действительно, на какое-то время Гаухар словно забывала о кисти и красках, сомневаясь в своих способностях. Потом снова садилась за мольберт. Это непостоянство ее еще больше утверждало Джагфара в прежней мысли: женские причуды не следует, принимать всерьез, пройдет и у Гаухар блажь.
    Сам Джагфар в ту пору заканчивал кандидатскую диссертацию. Гаухар без напоминаний мужа знала, как много связано с этим, и поставила своей задачей создать Джагфару необходимые условия для успешной работы. Поначалу это казалось не таким трудным: можно и о муже заботиться, и для рисования находить время. Но у женщины столько набирается докучливых мелочей в домашнем хозяйстве, что порой из-за них приходится откладывать нечто более важное. Так случилось и с Гаухар, она еще раз отложила свои рисунки.
    Но вот успешно закончена и защищена диссертация. Джагфар получил более высокую должность, значительно увеличился его заработок. Со свойственной ему оперативностью Джагфар построил на берегу Волги небольшую дачу. Но без машины невозможно в полную меру пользоваться благами дачной жизни. Был куплен «Москвич».
    Теперь Гаухар легче стало хозяйничать. Поубавились и заботы о муже, Нет, она не охладела к кистям и краскам. Давнее увлечение сохранилось, словно золотая искра под неостывшим пеплом. Правда, повзрослев, Гаухар трезвее смотрит на свое пристрастие, уже не мечтает стать знаменитым художником. Но для собственных небольших радостей можно ведь остаться просто вдохновенным, достаточно грамотным любителем,— она охотно рисует волжские пейзажи, портреты учеников своего класса. Иногда муж полушутя-полусерьезно говорит ей, что для художника необходимо разнообразие, это обогащает талант. Почему бы ей не расширить круг. «Натурщиков» за счет ребят из других классов? Гаухар с кроткой улыбкой возражает: «Пожалуйста, Джагфар, не мешай мне, я ведь просто так, для забавы». Скажет и после своих слов несколько минут сидит в молчаливой задумчивости.

    Среди других зарисовок есть у нее портрет мальчика по имени Юлдаш. Знакомые в один голос говорят: «Вот это интересная, почти законченная вещь!» Но самой Гаухар что-то не нравится в портрете. За лето много раз переделывала его. И чем больше работала, тем глубже становилось недовольство. К осени совсем забросила. «Вот начнется новый учебный год, еще понаблюдаю в школе за Юлдашем. Может, пойму, чего не хватает в портрете.
    Пока Гаухар готовила завтрак, Джагфар встал, умылся, потом внимательно осмотрел машину в гараже — совсем новенький, последней марки, «Москвич». Многим и не снится такой. Джагфар догладил ладонью капот. Это означало высшее удовлетворение. Он не разговаривал с машиной, как другие, не нахваливал ее, не говорил ласковых слов. Свою молчаливую любовь он хранил глубоко в сердце, не разменивал ее на слова.
    Они завтракали с шуточками, со смешком. Настроение у Гаухар было замечательное. Рассеялись непонятные утренние тревоги. Она трунила над Джагфаром: «При такой любви к «Москвичу» тебе не нужно было жениться». Он отшучивался: «Ничего, одно другому не мешает». Эти последние дни августа они провели как никогда хорошо, дружно и легко, словно отдавали благодарную дань погожему лету.
    Первого сентября Гаухар встала необычно рано. За завтраком она торопила Джагфара. Он мельком взглянул на часы, рассмеялся.
    — Владельцу собственной машины незачем так рано выходить из дому! Езды до города всего минут двадцать пять, а у нас полтора часа в запасе.
    Но, посмотрев на озабоченное лицо жены, он вспомнил, какой нынче день, и не стал больше возражать. Сегодня Гаухар ни минуты лишней не пробудет дома. Сказав после завтрака традиционное «рахмат», муяс поднялся из-за стола.
    Вскоре Джагфар, высокий и подтянутый, без шляпы, в отлично сшитом черном костюме и легком плаще на распашку, прошел через сад, вывел из гаража машину. Рядом на сиденье положил свою синюю папку со служебными бумагами. Гаухар устроилась возле него, Машина легко покатила по улице. Впрочем, улицы как таковой в дачном поселке не было, строения тянулись не сплошь и не прямыми рядами. «Москвич» свернул на асфальтированную шоссейку. Джагфар не любил быстрой езды, однако на асфальте не удержался и прибавил скорость. Но мысли Гаухар неслись еще быстрее. Ей было о чем подумать.
    Вот и начался шестой год ее учительствования. Каждое первое сентября она встречает с особенным волнением. Она соскучилась по классу, по детям. И особенно волновалась перед встречей с «первоклашками». Возможно, здесь имело значение, что своих детей у нее не было. Сказать по правде, Гаухар очень беспокоило и огорчало это обстоятельство. Она не знала, кто тут причиной, и до сих пор не могла набраться духу, чтобы посоветоваться с врачом. Что касается Джагфара, его не особенно трогало, что у них в семье до сего времени не появился ребенок. «Еще успеем обзавестись этой мелочью, сперва надо пожить для себя, жизнь не приходит дважды»,— говаривал он. Конечно, Джагфар рассуждал так беспечно, словно бы в шутку, из желания не расстраивать лишний раз жену. Больше того — он всю вину за бездетность брал на себя. Гаухар верила и не верила этому, но оспаривать не хотела: не очень-то было приятно доискиваться. Оставалось одно утешение — 'Привязанность к ребятишкам своего класса.
    Показалась окраина города. На первых же улицах стало видно, что сегодня первое сентября. Школьники одеты по форме: у ребят выпущены из-под курточек белые воротнички, девочки в белых фартуках; у всех портфельчики и букеты цветов в руках. Идут в сопровождении родителей, бабушек, дедушек. Идут торопливо — боятся опоздать и от волнения спешат. Глядя на них, Гаухар невольно улыбалась, растроганно думала; «Птенчики глупые, не только вы, но и кое-кто постарше волнуется». Теперь она удивлялась: «Как это я целое лето прожила, не видя ребят? Нет, без них чего-то не хватает в жизни». Она поймала себя на том, что уже не впервые так думает, и каждый раз с горечью возвращается к раздумьям о собственном ребёнке. Человеку присуще временами забывать о своей неполноценности, чтобы потом с еще большим сожалением вспоминать о ней.

    Знакомая четырехэтажная школа. Асфальт, газоны между дорожками, и всюду ребятня.
    Гаухар вышла из машины у самых дверей школы. Джагфар отправился к себе на работу. На лестнице Гаухар то и дело встречались группы школьников. Он шумно и радостно здоровались с учительницей. Гаухар по своему обыкновению одних гладила по голове, других легонько похлопывала по спине или по плечу. Они протягивали ей букеты, и Гаухар просила отнести их в учительскую.
    Классы помещались на третьем этаже, а учительская на втором. Гаухар оживленно здоровалась с коллегами. Некоторые из них жили в том же дачном поселке, на берегу Волги, но с большинством она не виделась все лето. Разговорам конца-края нет:' одни спешат рассказать о санаториях, курортах, домах отдыха; другие сообщают, что предпочли провести лето в деревне у родственников. Всего не переслушать. С каждым вновь пришедшим надо поздороваться, о чем-то спросить, что-то сказать коротко о себе.
    Явился директор школы Шариф Гильманович Исмагилов. Это уже довольно пожилой человек, но еще сохранивший стройность фигуры, живость и веселость обращении. Он одинаково приветливо подавал каждому руку, а молоденьких учительниц дарил еще и улыбкой. Улыбнулся и Гаухар. Осведомился о летнем отдыхе. Гаухар в свою очередь нашла уместным спросить:
    — Где вы так загорели, Шариф Гильманович? Ведь сами говорите, что на курорт не ездили.
    — Э, жить целое лето на Волге и не загореть,— как это можно? — отозвался директор, вскинув белесые брови.— Вот поживете подольше на свете, сумеете полюбить Волгу.
    — Я и теперь люблю ее, Шариф Гильманович! Можно сказать, все лето не вылезала из воды.
    — Вот и отлично,— уже рассеянно сказал директор, переходя к другой группе учителей.
    Празднично и призывно разлился по коридорам первый в этом году звонок.

    2

    Среди учителей младших классов издавна живет мнение: душа семи-восьмилетнего ребенка, еще не видевшего школы и не научившегося дома читать и писать,— эта душа подобна чистому листу бумаги. Достаточно опытный и чуткий учитель может начертать на этом листе что захочет, было бы на пользу ребенку. Гаухар немало мечтала об этой возможности еще в годы учебы в Арском педучилище, и особенно — после получения диплома. Но уже практика на последнем курсе училища показала, что не так-то просто осуществить эту мечту.
    Когда поступила в начальную школу полноправной преподавательницей, ей предложили второй класс. Все хвалили этот класс и прежнюю учительницу. Завидовали, что Гаухар получает хорошее наследство. Все же она решительно отказалась от этого класса. Джагфар, узнав об этом, крайне удивился. Но, по обыкновению, не выдавая своих чувств, не повышая голоса, заметил:
    — Мудришь ты, Гаухар. Ну, какая разница, первый класс или второй? Скажи спасибо, что взяли в такую школу. Ведь она считается примерной, почти что показательной.
    Гаухар и сама это знала. Знала также: Джагфар приложил немало стараний, чтобы устроить ее именно в эту школу, и у него хватило такта не подчеркивать своей роли. Она в душе была очень признательна ему: «Далеко не все люди умеют молча сеять добро, не вознося себя до небес, а мой Джагфар умеет». И еще крепче привязался к мужу. Если бы Джагфар не обладал таким спокойным здравомыслием, молодым супругам жилось бы значительно труднее. Скрывать нечего — Гаухар очень упряма. К тому же порой ведет себя как ребенок, который не знает, в какую сторону будут направлены его мысли и чем он займется в ближайшее время. В те беспокойные дни, когда она подыскивала работу в городе, Джагфар пробовал предложить ей: «Может быть, устроишься в русскую школу?» Но Гаухар не решалась на это: родилась в татарской деревне, училась в татарской школе, русский язык по-настоящему узнала только в педучилище, да и то, пожалуй, не настолько глубоко, чтобы обучать русских ребят. Джагфар опять-таки сумел понять ее и не настаивал на своем предложении.
    Директор школы Шариф Гильманович подробно расспросил Гаухар, почему она отказывается от предложенного второго класса. Ему стало ясно: молодая учительница хочет, чтобы ей доверили воспитание малышей, еще не испытавших влияния других преподавателей. Смена учителей не способствует формированию цельного характера ребенка, говорила она. Директор обещал подумать и дать ответ через несколько дней. Спустя неделю Гаухар зашла к нему. — Что ж,— начал Шариф Гильманович, пристально глядя в глаза учительнице,— я решил удовлетворить вашу просьбу. Мне понравилось ваше стремление начертать свое имя на чистом листе бумаги. Однако не забывайте, Гаухар: доброе намерение — это одно, а практика — совсем другое. В сущности, у вас ведь совсем нет опыта, тогда как учительница первых классов играет большую роль в судьбе ребенка. Вам придется очень много работать над собой. Конечно, мы тоже не останемся в стороне, но все же повседневно руководить учениками будете вы, вам и отвечать за них. Никто не вправе подменять учительницу, Гаухар. Вам предстоит о многом подумать. Понадобится совет — не стесняйтесь, приходите. Договорились?

    Неуверенно, даже робко приступила Гаухар к работе в первом классе, Действительно, перед ней чистые листы бумаги. Что написать на них?.. Имя, фамилию и должность учителя? Нет, от нее требуется гораздо большее. Но что именно? С чего начать?
    Гаухар немало, терзалась в раздумьях. Временами ей казалось, что у нее ничего не получится, что она слишком много взяла на себя. Почему Шариф Гильманович сравнительно легко согласился с ее желанием; похожим на прихоть? Ведь он должен бы понимать, насколько неосмотрительно я самонадеянно поступила она. Гаухар уже раскаивалась, что не согласилась взять второй класс. Шла бы себе уверенно по следам своей предшественницы, а ребятам казалось бы, что с ними занимается прежняя, знакомая учительница. Что тут обидного для Гаухар? В крайнем случае некоторые шероховатости в ее работе можно было бы отнести за счет недосмотров старой воспитательницы. Именно такие недостойные мысли порой мелькали в ее голове при неудачах в работе. Но уже в следующую минуту она вздрагивала от сознания собственного позора и торопилась к завучу, к директору, ничего не скрывая, рассказывала о своих трудностях и сомнениях. Старшие товарищи терпеливо выслушивали ее, помогали советами, призывали больше верить в свои силы, ссылались на собственные неудачи и сомнения в прошлом. Особенно благотворное влияние на Гаухар оказывал Шариф Гильманович. Он как будто не открывал перед ней особенно глубоких истин, и все же Гаухар уходила от него, как бы набравшись новых сил и уверенности.
    Немало помогал ей муж. Джагфар, казалось, был очень далек от понимания тонкостей школьной работы, но он постоянно находился возле Гаухар, хорошо 'знал характер ее, видел, как волнуется она. И потому суждения его представлялись Гаухар наиболее обоснованными и убедительными.
    — Ты ж горячишься, Гаухар, спешишь,— говорил он.— Не торопись, всякое новое дело не сразу дается. Новичок при неудаче склонен преувеличивать свои промахи. Порой ты сразу берешь на себя очень много, а потом падаешь духом. Ты сначала взвесь свои силы» примерься. Главное — приступай к делу спокойно, с выдержкой.
    И Гаухар постепенно успокаивалась, брала себя в руки. Она стала осмотрительней в выборе средств влияния на ребят, старалась говорить на уроках как можно понятней, не упрощая существа вопроса. Порой заходила в классы более опытных преподавателей, слушала, наблюдала. Гаухар, несомненно, была способной и восприимчивой. Через какие-нибудь полгода она уже сама подшучивала над своей недавней беспомощностью. А: время-то идет не останавливаясь. И вот смотри — ее ученики уже перешли в третий класс. При этом ни одному из них не пришлось «натягивать» тройку. Гаухар была очень рада, что не подвела свою школу. Ее хвалят и завуч, и директор. Но она настороженно принимает эти похвалы, помня недавние свои переживания.
    Этой осенью она, как всегда, не без волнения переступила порог школы. Правда, это было уже не тревожное, а радостное волнение. Уроки проходили ровно, без сбивчивости и отклонений в сторону, чем грешила Гаухар в начале свой преподавательской деятельности. Она счастлива тем, что в каждом случае умеет спокойно и уверенно подойти к детям, а самое главное — тем, что любит ребят естественной, ненавязанной любовью, доставляющей ей подлинную радость.
    Как-то в коридоре ее остановил Шариф Гильманович.
    — Послушайте, Гаухар, вы так редко теперь заходите ко мне. Уж не зазнались ли? Не закружилась ли у вас голова от успехов? Не сочтите обидными мои слова, но право, не следует забывать стариков. Гаухар вспыхнула:
    — Что вы, Шариф Гильманович, - разве я забываю вас! Я всегда так благодарна вам.
    Она говорила искренне, но в душе все же не могла не признать, что меньше стала нуждаться в советах директора, а заходить просто так, из одного лишь уважения, казалось не совсем удобным, навязчивым. Надо держаться более тактично, пусть Шариф Гильманович не подумает, что она лишнего возомнила о себе.
    Человек противоречиво устроен. В молодости он делает заявку на обладание в жизни очень многим. С другой стороны, бывает доволен и весьма скромными своими; достижениями, радуется, как ребенок, и кажется ему, что все вокруг него озарено каким-то особым светом. Нечто подобное происходило и с Гаухар. Она понимала, что служит своему делу скромно и честно.

    Успехи ее не так уж велики. И все же сколько торжественности вот в этих минутах....
    Ровно в десять она намеренно широко откроет дверь класса. Какое-то мгновение помедлит на пороге, потом войдет. И, еще помедлив, сдержанно и в то же время тепло скажет: «Здравствуйте, ребята!» Они дружно встанут, разноголосым хором ответят: «Здравствуйте!» И будут стоять. До той секунды будут стоять не шевелясь, пока учительница не скажет ровным голосом: «Садитесь». Но перед этим она оглядит весь класс. На ком-то из ребят чуть задержит взгляд. Что она перечувствует и передумает за эти короткие минуты? Вдруг увидит своих первоклассников уже юношами и девушками. Потом — совсем взрослыми людьми. Они заняты и озабочены важными, возможно, государственными делами. И неплохо справляются. Это она, Гаухар, воспитала и обучила видных государственных деятелей.
    Вот какие, мечты временами посещают Гаухар, когда она входит в класс. И эти минуты кажутся ей самыми яркими, самыми счастливо-торжественными, какие только возможно пережить человеку.
    Так и проходят день за днем... Вчера дети, притихнув, слушали рассказ Гаухар, открывавший им новое чудо. Это был рассказ о полете в космос. Сегодня ребята решают арифметические задачи. Посмотрите, как они сосредоточены. У одних голова склонена к плечу, другие беззвучно шевелят губами. И почти у всех на пальцах следы чернил. Те, кто решил задачу, не преминут подтолкнуть соседа локтем или дернуть за волосы.
    Справа, у окошка, сидит любимец Гаухар — Юлдаш. Она хорошо знает: уделять особое внимание кому-либо из учеников непедагогично. Но что можно поделать с собой? Конечно, она не дает никаких послаблений Юлдашу в учебе. Это было бы прежде всего вредно для самого мальчика. Но своих чувств к Юлдашу она не может превозмочь. Ну только взгляните на этого проказника: смышлено-лукавый черный глаз то и дело косит через окно на улицу; другой «сторожит» своего собрата, часто поглядывает на учительницу. Лицо у Юлдаша вроде бы смешливое, но в одно мгновение делается серьезным. На вопросы мальчик отвечает без запинки, одна беда у него — неряшлив: и костюмчик в пятнах, руки плохо вымыты. Летом Гаухар довольно часто привозит Юлдаша на дачу. Усадит где-нибудь на освещенном месте и рисует. Потом ведет к столу, угощает Обедом или чаем.
    Гаухар стала выделять Юлдаша со второго года учебы. В первом классе все мальчики и девочки были для нее «на одно лицо». Потом каждый обрел свою индивидуальность. У тридцати шести ребят оказалось тридцать шесть разных характеров. Вот и подбери ключ к их душам! Иногда Гаухар уставала от этих поисков, но никогда не прекращала их. Все же это было очень увлекательно — каждый день открывать нечто новое в складывающихся характерах ребят. Может быть, сама Гаухар обладала счастливым складом души, но ребята никогда не надоедали ей, не раздражали. Неисчерпанную любовь к собственному ребенку она как бы делила между школьниками.
    Уже середина сентября, а Гаухар и Джагфар все еще живут на даче. Езда на машине в два конца отнимает у них совсем не много времени. Дни стоят погожие, теплые. В дороге приятно смотреть на осенние яркие краски.
    Тетради школьников Гаухар, как правило, проверяет на даче. Людей на берегу Волги осталось теперь мало, ничто тебя не отвлекает,— занимаешься у открытого окна, освещенного заходящим солнцем, на душе тихо, спокойно. Иногда, оторвавшись от тетрадей, обопрешься о локоть, незаметно погрузишься в думы. Вечерняя Волга располагает к размышлениям и мечтам. Это уж закон — некоторые семьи из поколения в поколение живут на берегу Волги, но никогда не скажут, что им примелькались красоты реки. Что ни день — Волга и летом, и зимой открывает новые красоты. На реке не бывает скучно. Иногда кажется, что река — это какая-то особая «вторая» жизнь в природе, и она столь же бесконечна, неисчерпаема, как и жизнь «первая». Волга принимает множество различных окрасок и оттенков, в зависимости от погоды, от настроения человека. В бездонных глубинах души она будит до сих пор не ведомые мысли и чувства. Вдруг подумаешь: «Смотри-ка, я и не подозревал, что за мной водится такое, что я способен на столь глубокие переживания».

    В такие минуты Гаухар сидит как очарованная. Иногда ей хочется громко петь, смеяться. А порой откуда-то нахлынет тихая грусть, но это не страшно, даже приятно. Страшновато бывает в другие, к счастью, редкие минуты, когда начинает казаться, что до сих пор ты жил напрасно, совсем не так, как надо. И вдруг спохватишься; «Ничего, еще не поздно, не все потеряно. Можно начать по-другому». Главное — нельзя понять; что за причины порождают это душевное состояние. Вот какой и таинственной, колдовской силой обладает большая река. Волжанам не в новинку эта сила, они знают ее.
    Иногда Гаухар кажется, что она по-своему может объяснить эту смену настроений. Река тут ни при чем. Река только сопутствует душевным переживаниям. Должно быть, просто молодость бродит в душе, как неустоявшееся вино. Вероятно, это неизбежно: мечты молодости вступают в противоречие с реальными возможностями. Это и порождает тоску по несбыточному. Впрочем, как знать... Ведь и старики соглашаются; «В реке есть что-то такое...» Спросишь: «Что именно?» — а они в ответ только качают головой.
    Джагфару, кажется, не свойственно видеть в природе некоторую загадочность. В предвечерний час он, надев пижаму, сидит, уткнувшись в какую-нибудь техническую книжку, или возится со своей машиной, не мозоля глаза Гаухар. Если же заметит, что жена вдруг загрустила, чем-то расстроена, он подойдет, расскажет что-нибудь занятное, отвлекающее; бывает, рассмешит анекдотом и сам сдержанно посмеется — это тоже помогает. Ему и грубого слова не скажешь, и оттолкнуть не сможешь,— отстань, мол, не до тебя,— неречистый Джагфар многое знает, многое видит.
    Сегодня в сумерки выпали какие-то особые минуты. Джагфар пробыл у окна, рядом с женой, дольше обычного. Настроение было на редкость благостное. Сидели в какой-то тихой задумчивости. Уже стемнело. Но свет не зажигали. Сидели, прижавшись друг к другу, не хотелось пошевелиться. Было им тепло и уютно. Джагфар первым поднялся с места. — Вот те на! Я и позабыл, что поставил на кухне чайник. Сейчас принесу, если не выкипел.
    Гаухар тоже встала, зажгла свет. Взгляд ее упал на неоконченный этюд. Это был портрет все того же Юлдаша. Кажется, она уже начала улавливать своеобразие этого мальчика: его живое изменчивое лицо, смешливость и лукавство во взгляде, способность становиться вдруг по-взрослому серьезным.
    Не надо только торопиться. Кто знает, придет время— специалисты заметят портрет. О художнице Гаухар заговорят, напишут статьи...
    Вопреки обычной своей скромности, так мечтала Гаухар, пока муж собирал на стол. Чай пили долго. Гаухар была очень оживлена, много смеялась. Смех вырывался у нее непосредственно, заразительно, в нем не было ни кокетства, ни принужденности. Это особенно нравилось Джагфару. У него доставало ума, чтоб понять: так может смеяться чистый, бесхитростный человек.
    «Впереди нерабочий день — воскресенье. Надо будет отметить окончание дачного сезона, пригласить гостей»,— думалось Джагфару за чаем. Он скажет об этом Гаухар только утром, в машине, не стоит заранее морочить ей голову. Как всякая женщина, она сейчас же взволнуется, начнет строить слишком громоздкий план приема гостей, пожалуй, и заснуть не даст. А скажешь неожиданно — ей и мудрить некогда.
    Утром Гаухар, как обычно, проснулась раньше мужа. X Тихо, чтобы не, потревожить его, вышла во двор. Кажется, и сегодня день будет теплый, тихий. Как тут выдержать, не искупаться. Ведь уже несколько дней не плескалась в реке. За чем же дело стало? Набросила полотенце на плечо, захватила резиновую шапочку, и вышла из дому.
    На берегу она, как всегда, загляделась на Волгу. Наверное, вода уже похолодела, но, право, никак не хочется этому верить: и трава как будто не сильно пожухла, и солнце просто в шутку ленится — не пылает, как летом. На реке прибавилось отмелей, вон сколько новых островков появилось. А вода и в самом деле холодная. Но Гаухар безбоязненно окунулась, быстро поплыла. Все же было знобко. Она повернула к берегу. Только когда растерлась и оделась, тело начало гореть. По дороге к дому окончательно согрелась.

    Смотри-ка, что делает тепло! Оставшиеся на клумбе цветы повернули головки к солнцу. И все-таки пора цветов миновала, они еще радуют, но не по-летнему.
    Джагфар уже давно был «на ходу» — наладил машину, заварил чай. Гаухар только успела убрать постели, как он внес чайник. За столом Гаухар не без похвальбы сказала, что купаться хорошо и в начале осени, если, конечно, человек не ленив и не боязлив. Муж, посмеиваясь, ответил:
    — Успею. Я и летом не спешил купаться, а сейчас куда торопиться...
    Джагфар вел машину быстрее обычного. Он был доволен, что «Москвич» послушен и хорошо тянет; лицо у него порозовело, глаза искрились. Нет, поистине век живи — век учись, в том числе и пониманию человека! Гаухар еще никогда не видела мужа таким оживленным, следила за ним с внутренней радостью. А Джагфар, кажется, чувствовал ее хорошее настроение. Сочтя минуту подходящей, он поделился своим намерением пригласить гостей. Вообще-то Гаухар не одобряла неожиданных застолий, но на этот раз без возражений согласилась.
    — В таком случае, я куплю продукты и буду ждать тебя дома, ты не задерживайся на работе,— ответила она.
    Гаухар поднялась на третий этаж школы, в одной руке небольшой портфель, в другой — классный журнал. Ребята уже сидели в классе.
    Она намерено задержалась у двери, выжидая, пока утихнет шум, потом вошла в класс. Тридцать шесть учеников встали. Гаухар привычно поздоровалась, так же привычно сказала:
    — Садитесь.
    За какие-то минуты она успела оглядеть ребят. Одни, чуть улыбаясь, смело смотрят на нее; другие прячут глаза, делают вид, что роются в портфелях, некоторые перешептываются с 'соседями. Знакомая картина. Гаухар словно бы чувствует дыхание класса. Затем следует опять же привычная фраза:
    — Ну, успокоились наконец?
    Гаухар уже знает, у кого в первую очередь спросить урок, с кем предстоит поговорить особо, в учительской. Но и в продолжение урока она не перестает приглядывать за отдельными учениками. Непрестанное наблюдение за классом в натуре преподавателя. Делается это тактично, чтоб не бросалось в глаза ученикам, не походило на удручающий надзор.
    И все же только очень опытные педагоги,— да и то можно ошибиться, кажущееся спокойствие принять за настоящее,— ведут себя на уроках совершенно уверенно. А молодые, вроде Гаухар,— эти волнуются каждодневно. Но, присмотревшись внимательно к их лицам, можно увидеть и затаенную радость, и надежду, что в недалекие лучшие дни, когда тревога за своих воспитанников рассеется, можно будет облегченно вздохнуть.
    Нынче суббота, день этот проходит в школе как-то особенно быстро,— последний урок подкрался незаметно. Детвора более шумно, чем в другие дин, выбегает из класса. Гаухар провожает их улыбчивым взглядом. Попытка удержать ребят была бы напрасной, да и незачем пытаться. В их годы она и сама выбегала бы на улицу так же шумно и торопливо. И совсем не потому, что слишком уже надоели уроки, просто- так, хочется бежать— вот и побежала бы. Свобода ведь всегда заставляет торопиться, бурно проявлять свои чувства.
    По пути домой Гаухар купила в магазине все необходимое, помня, что на сегодня Джагфар позвал гостей. Ему-то тем более не следовало забывать об этом, но он почему-то несколько запоздал и был явно не в духе:
    — Чего хмуришься? — спросила Гаухар.— Надо бы тебе сегодня повеселее быть.
    — Устал. Как назло, в субботу навалили всякой работы неотложной... Ты сама-то готова?
    — За мной дело не станет.
    Вскоре они были уже на даче. Джагфар сразу повеселел,— должно быть, дачный воздух освежил его. Она особой готовностью помог жене накрыть стол. С полным знанием дела расставил закуски и напитки. Сам он мало пьет,— за всю их совместную жизнь Гаухар ни разу не видела его пьяным. Но толк в винах он знает. Гаухар удивлялась этой странности, как-то даже полюбопытствовала, где он добывает вина и коньяки, должно быть особенных марок, со множеством печатей и медалей и в замысловатых, фигурных бутылках.
    — При желании можно найти,— как-то неопределенно ответил Джагфар.— На вина нельзя скупиться. Гость хоть и не выпьет всего, что расставлено на столе, но посмотреть посмотрит. Нарядные бутылки особенно производят впечатление на женщин.

    Дача обращена фасадом к Волге, и в этот погожий сентябрь комнаты целыми днями залиты солнцем. Багровые закаты над рекой — и те хорошо видны из окон. Дни удивительно ясные, на небе ни облачка. Единственное, что изменилось,— вода в реке сделалась вроде бы потемнее, чем летом.
    — В природе что-то особенное творится: будто осень с летом поменялись местами,— говорила Гаухар, хлопоча у стола.— Хорошо, если погода удержится ровной...— Должно быть, ей доставляли удовольствие и эти хлопоты, и этот невзыскательный разговор — она улыбалась, хотя улыбка была несколько усталой.
    — По-моему, учительнице следовало бы знать — погода не имеет права портиться, пока у нас не побывают гостя я пока мы не устроим проводы дачному сезону, — шутливо и дружелюбно говорит Джагфар.— А потом учтя: красота осени держится, пока светит солнце. При первом ненастном дне все мгновенно изменится к худшему. Ведь так, милая? — Отступив на несколько шагов, прищурясь, он окинул взглядом накрытый стол.— Кажется, ничего, а?
    — Лучше не придумаешь! — рассмеялась Гаухар,— Ты прямо-таки погружаешься в поэзию, расставляя эти бутылки.
    — Я тут не оригинален, Гаухар. Настоящие поэты открыли эту красоту за тысячу лет до моего рождения. Вспомни-ка Омара Хайяма, Хафиза да и других. Я всего лишь жалкий подражатель... Впрочем, сколько сейчас временя? Не пора ли поторопиться нашим гостям?— Он взглянул на круглые часы, стоявшие на туалетном столике.— Ага, вот и они!

    4

    В эту пору в дачном поселке не часто появляются автомобили, Джагфар не ошибся, когда услышал за окном гул машин,— это были гости. Через минуту-другую из-за деревьев показались «Победа» и «Москвич». Машины затормозили близ дачной калитки. Из передней кабинки «Победы» вышел инженер Исрафил Дидаров,
    Это был плотный, плечистый человек с короткой шеей, ему, должно быть, около пятидесяти. Лицо умное, спокойное, располагающее. Жена выглядит значительно моложе. Она в модном, укороченного покроя бордовом платье, на плечи накинут нарядный вязаный жакет. Из «Москвича» вышел седеющий, средних лет мужчина в зеленоватом плаще, у него очки в золотой оправе. Спутница его тоже не первой молодости, она в темном вечернем платье, волосы рыжеватого отлива уложены, как и у жены Исрафила, в замысловатую высокую прическу.
    Хозяева радушно встретили гостей на крылечке Дачи. Исрафил Дидаров обменялся с Джагфаром дружеским рукопожатием, уважительно поцеловал Гаухар руку, но мужчина в очках с золотой оправой, похожий на ученого, ограничился сдержанным поклоном; его примеру последовала с не меньшей важностью и жена. Они здесь впервые, и Гаухар даже не знает их имен, опросить у Джагфара как-то не нашла подходящей минуты, впрочем, Гаухар не была уверена, что муж знает больше, чем она,— ведь, помнится, предупреждая о гостях, он назвал только Дударовых.
    — Ну как, друзья,— непринужденно обратился Джагфар к гостям,— зайдем прямо в дом или прогуляемся на берегу? Хозяева согласны на любой вариант.
    И Дидаровы, и Джагфар почему-то смотрели выжидательно на седоватого человека. «Значит, он более именитый гость»,— безошибочно определила Гаухар и теперь острее почувствовала свою неловкость перед незнакомой супружеской парой: как держаться с ними,— важничать, как и они, или, наоборот, подчеркивать собственную простоту и приветливость?
    — В дом всегда успеем, а сейчас, пока не стемнело, полюбуемся на Волгу,— решил за всех гость, поблескивавший золотой оправой очков.
    — Что ж, будь по-вашему,— согласился Джагфар.— Прошу — вот по этой тропинке. Она выводит прямо к Волге, потом петляет вдоль берега. Пусть каждый идет, как ему нравится,— нам и торопиться некуда, и чинность соблюдать ни к чему.
    — Я не первый раз здесь,—оглядевшись, сказал Дидаров,— и все же не боюсь повториться: вы в раю живете, друзья, Вот эти сосны просто великолепны! А воздух... настоящий источник озона! Особенно легко дышится после завода. Право, никакой санаторий не нужен, будь он хоть на самом берегу моря.
    Дидаров не уставал восхищаться все новыми картинами волжской природы, ярко освещенными лучами закатного осеннего солнца. Особенно восторгался он могучей рекой, переливающейся всеми цветами радуги. — Ничего не скажешь, наши хозяева умеют находить "н ценить красоту,— продолжал он.— Я уроженец Урала, там тоже немало изумительных мест. Особенно хороши и величавы сосны в горах. В молодости мы не умеем, замечать красоту, среди которой родились и выросли. То же самое было и со мной. А вот теперь никак не выберусь на Урал.—Он покачал головой, словно снисходительно укоряя себя, и закончил с улыбкой: — Вот и приходится завидовать друзьям, их вкусу и пониманию природы.

    — Ну, и тебе, Исрафил, есть чем поделиться с друзьями,— с той же легкой шутливостью ответил Джагфар.
    — Не знаю уж, чем я богат.
    — Ну как же... Вспомни, например, как интересно ты рассказывал о происхождении своей фамилии. Лично я готов с удовольствием еще раз послушать.
    — Что ж,— охотно согласился Исрафил,— если не наскучило, почему не рассказать, коль уж напомнили о родных краях... О моем дедушке говорили, что он был своенравный, даже взбалмошный человек. Слово свое недорого ценил—что взбредет на язык, то и болтает. Говорили еще, что ему ужасно хотелось стать муллой,— од всячески старался показать, что очень сведущ в вопросах религии. Спорщик был невозможный, от восхода до заката солнца мог отслаивать свое превосходство в знании тонкостей шариата. В юности он какое-то время обучался в медресе, успел нахвататься религиозной схоластики. Но из медресе его довольно скоро выставили — дума го, что причиной тому была бедность ученика, вероучители не очень-то жаловали бедняков... Но тебя, Джагфар, больше всего интересует происхождение моей фамилии. Действительно, Дидаровы не встречаются среди татар. Корневой смысл этой фамилии невозможно установить. Некоторые грамотеи из числа наших общих знакомых склонны принимать меня за уроженца Кавказа, будто бы в Северной Осетии встречаются Дидаровы. Но ведь народ в словотворчестве не всегда идет от географии. Полагаю, что в данном случае решение загадки надо искать в необычайно быстрой речи моего покойного деда. Мысль у него не успевала за языком. И, как многие скороговоры, он часто вставлял в свою неудержную речь бестолковую частицу. А именно — «да-ди». О нем говорили: «Трудно что-либо понять, только и слышишь «ди да «ди»,— и за дедом укрепилось прозвище «Дидади». Отсюда уже недалеко и до образования фамилии Дидаров. Вот так оно и получилось Должно быть, Исрафил получил в наследство от деда словоохотливость. Он так увлекся своим незамысловатым рассказом, что все убыстрял и убыстрял шаг. Разумеется, Джагфар, как хозяин, не мог отставать от гостя и вскоре остался единственным слушателем» таи как остальная часть компании поотстала.
    .Впрочем, они не скучали. Супруга Дидарова, Фануза, оказалась не менее разговорчивой особой. Сначала она неумеренно нахваливала мужа: уж такой он деловой, на все руки мастер,— умеет из-под земли достать необходимую вещь, и везде-то у него друзья. По ее словам, мужчина в золотых очках близкий друг Исрафила. Фануза успела шепнуть Гаухар, что человек этот занимает очень высокую должность. В свое время он женился на простой копировщице, и вот теперь она бог весть кем возомнила себя. Фануза Дидарова не скрывала своей неприязни к бывшей копировщице.
    Иногда нечаянная искра от костра по-новому освещает человека с головы до ног. После этого ты смотришь на него и удивляешься: «Он ли это? Словно подменили его. Как я раньше не замечал этих неприятных черт в его характере!» Следует оговориться: столь крутая и неожиданная переоценка человека обычно происходит в том случае, если знакомство было поверхностным. Но все же бывает и по-другому. Супружескую чету Дидаровых Гаухар благодаря Джакфару узнала не вчера. Они встречались хоть и не часто, но более или менее регулярно. Обычно муж говорил Гаухар: «Сегодня вечером у нас будут Дидаровы». Или: «Завтра мы пойдем к Дидаровым». Она как-то бездумно принимала эти сообщения, всецело полагаясь на мужа: «Осмотрительный Джагфар ничего не сделает попусту». На том же основании она не давала себе труда поглубже присматриваться к Дидаровым: «Наверно, Джагфар хорошо знает их и не находит ничего плохого...»
    И вдруг жена Исрафила предстала в новом, неприглядном свете. Соперничая с бывшей копировщицей, высмеивая ее, она выглядит удивительно жалкой, серенькой. В глазах у нее мелькает скрытый испуг, словно она ожидает — кто-то, возможно, собственный муж, вдруг крикнет на нее: «Замолчи! Ведь и сама такая же ограниченная мещанка!»
    Гаухар со страхом поймала себя на мысли, что ей тоже хочется крикнуть: «Фануза-апа, что с тобой?! Ты ли это?! Зачем ты кривляешься, азартно передразниваешь эту глупенькую и, может быть, несчастную женщину?! Перестань!» Подавив в себе это желание, она не успела подумать о муже, спросить его хотя бы в воображении своем: «Почему ты так близко сошелся с этими людьми? Что ты нашел в них?»

    Закатный луч солнца скользнул по лицу Фанузы, шедшей рядом с Гаухар, осветил ее необычайно ярко. Маленькое, слегка удлиненное, это лицо было теперь очень настороженным, ревниво-любопытным. Фануза еще пристальней следила за мужем. О чем он так увлеченно говорит с Джагфаром? Почему ее, Фанузу, не вовлекут в этот разговор?
    Джагфар и Дидаров остановились у самой кромки воды. Теперь не умолкая говорил Джагфар. Он вытянул перед собой руку, обвел ладонью полукруг, должно быть еще раз обращая внимание собеседника на красоты Волги.
    Огромный раскаленный шар солнца ослепительно сияет над рекой. Через несколько минут он скроется за горами на противоположном берегу Волги. А пока что солнце разливает тепло, кажется, даже более щедро, чем днем. Вдали, поблескивая отраженными в окнах лучами, проплывают пароходы. С палуб доносятся звуки музыки. В этот предвечерний час музыка звучит над водой особенно отчетливо, то заставляет грустить, то напоминает о чем-то неуловимом, то зовет куда-то. «Если бы удалось изобразить на полотне эту реку, пароход, берега,— думает Гаухар,— вот это легкое колыхание воды, прощальный луч солнца" над величавым сосновым бором стелющим по земле огромные тени...
    Возможно, когда-нибудь я сумею запечатлеть все это. Но что делать с музыкой? Как уловить ее и какими красками передать?..— Она вздохнула с огорчением.— Как еще несовершенно искусство наше перед лицом живой, могучей природы...»
    Только половина багрового шара лежала на вершине холма на том берегу Волги. Вокруг не было ни единого облачка. Но вот скрылся весь шар. Теперь горизонт залило красное зарево. С исчезновением солнца темнота не поглощает сразу берега реки, как это бывает в южных краях. Заря здесь такая алая, чистая, отлогие горы противоположного берега выступают так рельефно на фоне зари, что хочется смотреть бесконечно. В голове рождаются непривычные мысли, фантастические и в то же время увлекательные. А небо на западе разгорается все ярче, его алый свет окрашивает и зеркально спокойную гладь воды, и светло-желтый песок, и устремившиеся в небо вершины леса.
    Вскоре заря начала тускнеть, а вечерняя синева сгущаться. Все же сентябрьские сумерки неторопливы. Гулять по совершенно пустынному берегу в эти минуты особенно приятно. Рокот моторной лодки, идущей где-то за изгибом берега, доносится отчетливо и вместе с тем мягко, будто и слышишь его, и не слышишь. На небе, еще достаточно светлом, показалась неполная луна. Она обозначилась не совсем уверенно. Лишь после того как заря совсем отгорела, луна, оставшись одна в небе и как бы пользуясь тем, что звезды не успели зажечься, рассеяла свои серебряные блики по всей широкой Волге, от берега до берега.
    Теперь Джагфар и Дидаров присоединились к другим гуляющим. Все одновременно остановились на минуту, словно каждый старался запомнить, чем особенно хорош этот вечер.
    — Не пора ли возвращаться домой? — напомнил Джагфар. И обратился к жене: — Как ты думаешь?
    — Пусть решают гости. Может, они еще не налюбовались красотами природы.
    — Пойдемте домой, стало прохладно,—решительно заявил человек в очках. Он, кажется, не уловил шутливых интонаций в голосе Гаухар и не счел нужным поблагодарить хозяев за доставленное удовольствие.
    Возвращались так же неторопливо, беседуя ужо несколько натянуто. Дидаров и Джагфар опять удалились. У них разговор шел более оживленный, Исрафил чему-то смеялся. Кажется, это единственный в компании по-настоящему веселый и беззаботный человек. Гаухар раньше, подчиняясь каким-то смутным впечатлениям, недолюбливала его, но сегодня вроде бы примирилась с ним,— должно быть потому, что он все же несколько выигрывал в сравнении со своей женой.
    Гаухар первая вошла в дом и, как водится, пригласила гостей.
    — Добро пожаловать. Руки мыть вот здесь. Через десять — пятнадцать минут они уже сидели за столом.
    — Прошу вас, угощайтесь,— хлопотала Гаухар.— Вот яблоки, виноград, сливы. А вот редиска, огурцы, помидоры... Кому нравится, выжмите лимон в салат. Не стесняйтесь, пожалуйста.— При всем радушии Гаухар была недостаточно опытной хозяйкой. Закуски предлагала как-то вразброд, не в традиционной последовательности.

    — А мы, с разрешения хозяина» сейчас попробуем божественные напитки,— говорил неунывающий Исрафил Дидаров.— Ого, да тут полный букет: и мускат «Черные глаза», и Алиготэ, коньяк болгарский и армянский... А вот и беленькое отечественного производства! Кто чего желает, прошу вас...
    Показав нарядные этикетки и расхвалив вина, Дидаров сперва налил женщинам, потом взял толстую бутылку, прищелкнул языком, обратился к соседу, то и дело озабоченно поправлявшему очки:
    — Пожалуй, е коньячка начнем, а? К водочке успеем вернуться.— Он рассмеялся.— Как говорится, перво-наперво бери, что мило душе. С этого милого и начнем.
    На неподвижном, холодном лице молчаливого соседа его мелькнуло подобие улыбки. После того как Дидаров провозгласил тост за здоровье и благополучие хозяев, мужчины дружно выпили; женщины чинно пригубили вино и отставили бокалы. И Дидаров, и важничающий гость не забыли, конечно, что им предстоит вести машины на обратном пути, но, по-видимому, были вполне уверены в себе.
    Как бывает в начале застолья, мужчины уделяли внимание преимущественно своим женами выпить предлагали, в тарелки с закусками подносили. Но после трех-четырех рюмок с усиленной настойчивостью принялись угощать, уже не отличая чужих от своих, при этом позволяли себе некоторую игривость. Словно очнувшись от какого-то полузабытья, все заговорили враз, перебивая друг друга: у всех зарумянились лица.
    Больше всех неожиданно повеселел человек в очках, имя которого почему-то так и не было произнесено за столом. Его высокомерие и холодность оказались деланными. Он не жалел комплиментов для женщин, смешил анекдотами, метко парировал шутки. Он стал подлинен» «украшением стола», а Исрафил Дидаров оказался всего лишь его тенью. Женщины больше всего уделяли внимания герою вечера. Он принимал это как должное, однако не забывался, не позволял себе ничего лишнего, для него все женщины, разделявшие веселую компанию, были одинаково милы и приятны, хотя на первом плане оставалась жена. Хорошо сложенный, с отработанными манерами, этот мужчина средних лет, казалось, предназначен был находиться в центре любой вечеринки, где умели оценить хорошего собеседника. Он вел непринужденный разговор о писателях, актерах, композиторах. Сначала Гаухар казалось, что он, будучи человеком безусловно восприимчивым, просто понахватался там и здесь верхов. Но вот он повел речь о местном выдающемся художнике, творчество которого Гаухар хорошо знала, рассуждал достаточно обоснованно, проявляя достаточный вкус Гаухар была вынуждена переменить свое мнение о госте. Ей даже стало неловко за свои любительские рисунки. Она осудила себя и за то, что порой с опрометчивой пренебрежительностью отзывалась о том или ином человеке: «Что он понимает в не искусстве — а себя словно бы выделяла молчаливо как знатока художественного мастерства. Оказывается, ценители прекрасного могут обнаружиться совсем неожиданно.
    Словно угадав мысли Гаухар, гость еще раз окинул взглядом этюды ее, развешанные на стенах, сказал извиняющимся тоном:
    — Вы уж, пожалуйста, простите меня, Гаухар-ханум, я разболтался об искусстве, тогда как в этом доме» судя по надписям под рисунками, живет человек, более тонко понимающий искусство и даже владеющий кистью.
    — Вы преувеличиваете,— смущенно возразила Гаухар.— Я всего лишь любитель, каких тысячи. Эти мои наброски очень далеки от совершенства.
    — Скромность украшает человека. Но принижать себя. Гаухар-ханум, тоже не следует. Насколько мне дано судить, в этих рисунках весьма заметно зерно дарования. Правда, мое пристрастие к художеству скорее всего слабость, присущая романтическим натурам.
    Гаухар хотела бы продолжить интересный для нее разговор, но Дидаров, разлив всем вино, вручил» бокал и Гаухар, возгласив при этом:
    — За будущие успехи молодой художницы!
    Все принялись чокаться. А гость в золотых очках прочувственно сказал Гаухар:
    — От всей .души желаю вам подняться на высшие ступени!
    После этого разговор к искусству не возвращался. Все забыли о только что провозглашенном тосте. Взяли верх другие, часто менявшиеся темы. Временами даже трудно было разобрать, кто о чем говорит. И Гаухар оставалось только потчевать гостей.

    Гостя разъехались в двенадцатом часу. Джагфар и Гаухар вышли на улицу проводить их. Это были недолгие минуты. Вот машины прощально загудели, потом где-то на повороте в последний раз сверкнули фары и тут же исчезли.
    Пора бы хозяевам вернуться в дом. Но на улице так ярко светит луна. На небе ни облачка, вокруг полна? тишина. Только на берегу реки словно бы слышатся какие-то вздохи и шорохи. Волны, что ли, тихо плещут о камни? Хорошо бы хоть недолго посидеть на берегу. Но Джагфар уже позевывал. За столом он, хотя и «передергивал» последние рюмки, тем не менее выпил изрядно.
    Пока Гаухар раздумывала, Джагфар вдруг повернулся к ней, предложил:
    — Может, все-таки прогуляемся? Правда, пора бы спать, но признаться, после сытной еды тяжело, да и в голове пошумливает. Неплохо бы размяться и освежиться на ночь.
    Гаухар сразу же согласилась, Миновав тенистую рощу, они вышли на берег. По воде далеко протянулась лунная дорожка. Вот по этой дорожке так и прошагать бы к настоящему мастерству, к известности. Коротенький, скорее всего случайный разговор за столом о живописи взволновал Гаухар. Ведь дома такие разговоры и не возникали. Джагфар всегда с усмешкой, порой снисходительной, чаще страдальческой; относился к увлечению жены. Неужели ее опыты только смешны? Может, по-настоящему сведущие люди и в самом деле увидят в ее рисунках проблески дарования? Но своими раздумьями Гаухар не решилась делиться с мужем.
    Джагфар вдруг, словно угадав мысли Гаухар, добродушно рассмеялся.
    — Глядя на Волгу да на луну, ты, должно быть, размечталась о своем рисовании? Не вздумай принять за чистую, монету похвалы этого очкарика. Он крутил привычную пластинку. Для него не существуют отдельные художники и их картины, есть только искусство вообще. Если он и называет одну-другую фамилии, так для того, чтобы пустить пыль в глаза.
    — Не наговаривай на человека, Джагфар. По-моему, он достаточно осведомлен и правильно судит о живописи.
    — Я так и знал, что ты это скажешь. Он же финансист, какое ему дело до картин?
    — Ну и что? Он ведь и не выдавал себя за художника.
    — Ладно, на этом и закончим. Мы оба всего лишь дилетанты в искусстве. Спорить без достаточных знаний— это пустая трата времени.
    Они повернули к дому. Гаухар все же хотелось возразить мужу, но, право, в такую ночь лучше не затевать споров. Кажется, она слегка недовольна собой: за время прогулки не расспросила мужа о госте в очках. Расспрашивать сейчас, после недружелюбного отзыва Джагфара об этом несколько странном человеке, как-то неудобно. У нее так и не осталось в памяти имя гостя, хотя кто-то из Дидаровых перед уходом назвал его. Гаухар только вздохнула, подумав: «Ладно, можно прожить и без этого, если не встретимся еще раз».
    На следующий день с самого утра погода начала резко портиться, похолодевший ветер взметал сухие листья, пожелтевшую хвою; к вечеру заморосил дождь.
    Джагфар только что вернулся из города, ему понадобилось съездить за какими-то бумагами, забытыми на работе. Он стоял у окна и задумчиво говорил:
    — Вот и кончилось бабье лето... Очень уж быстро кончилось.
    — Что ты там бормочешь? — добродушно и как-то безотчетно спросила Гаухар, хотя слышала, что сказал муж.
    — Так просто... Размышляю об изменчивости природы,— ответил Джагфар, почему-то смутившись. И вдруг оживился; — А знаешь, гостям повезло. Какой чудесный был вчера день! Говорят, когда теряешь человека» всегда бывает хорошая погода... Впрочем, мало ли пустых предрассудков.
    Гаухар хотя и почувствовала какую-то странную многозначительность в словах его, но не стала допытываться,— она вообще не любила выспрашивать, выяснять недоговоренности.
    А на следующий день, в понедельник, она узнала в школе, что погиб любимый ученик ее, мальчик Юлдаш, Он попал под машину. Это было настолько неожиданно и оглушающе, что у Гаухар потемнело перед глазами. С трудом она закончила урок и пошла к родителям Юлдаша. Она не первый день знала родителей мальчика и не находила слов, как утешить их. Поплакали вместе. Выяснялось, что несчастье случилось позавчера, в субботу. Юлдаш возвращался из школы, перебегал улицу. Ухватился за прицеп, чтобы прокатиться, и сорвался... Что тут можно еще добавить? « Вечером Джагфар сказал жене:

    — Ты прости меня, Гаухар. Я узнал о беде еще вчера, когда ездил в город, но не решался сказать, чтоб не испортить тебе настроение. Сегодня я узнал все подробности. Шофер затормозил, но...
    — Не надо, молчи,— глухо проговорила Гаухар, И вдруг, закрыв лицо руками, зарыдала.

    4

    Как уже говорилось, Джагфар в недалеком прошлом успешно защитил кандидатскую диссертацию. Ему поручили преподавание политэкономии в одном из высших учебных заведений города, Он был па хорошем счету, как молодой способный преподаватель. Его часто вызывали и для консультаций, и как оппонента при защите научных работ. Жизнь молодых супругов, казалось, вошла в ровную колею. Денежные затруднения, возникшие было после покупки машины и строительства дачи, Остались позади. Все налаживалось как нельзя лучше. Конечно, если дать волю прихотям, никогда не будешь доволен. Деньги, приобретение вещей, новые и новые бытовые удобства — все это может захлестнуть человека, коль он забудет пословицу: «По одежке протягивай ножки».
    Джагфар а нельзя было отнести к таким людям. Безусловно, он знал цену житейским удовольствиям, но, кажется, еще лучше знал меру во всем. Он был достаточно благоразумен. И все же со временем стал терять некоторые прежние ориентиры. Еще не так давно заработок Гаухар казался ему большим подспорьем в их бюджете. А теперь он думал по-иному. Он словно бы сверх меры возвысился в собственных глазах. Но ощущение это умел прятать даже от себя за осторожными словами. С некоторых пор он стал намекать, не пора ли Гаухар покинуть работу: «Ведь ты очень много занималась в школе, теперь имеешь право отдохнуть. Зачем женщине так перенапрягаться, раньше времени утрачивать молодость?»
    Эти слова его казались Гаухар ребячеством, и она, слушая, только улыбалась. В то же время она невольно гордилась мужем: «Он хочет сохранить мою молодость. Ну что ж, а кто из мужей желает того, чтоб жена его скорей состарилась?»
    Но она не знала других мыслей Джагфара, которыми он редко делился даже с собой: «Велик ли заработок у Гаухар? Право, если все переводить на деньги, так жена умелым хозяйничаньем в доме заработает гораздо больше. Став только хозяйкой, она больше будет заботиться и обо мне. А это улучшит мое настроение и работоспособность. Следовательно, мой заработок повысится. А сейчас она и хозяйничает, и служит. И ни там, ни здесь не может полностью проявить себя».
    Так думал Джагфар наедине с собой. Одно время он серьезно вознамерился пригласить к себе мать жившую в Башкирии: «Пусть она возьмет на себя домашнее хозяйство, а Гаухар будет преподавать, если уж решительно не хочет покидать школу». Удержало Джагфара другое столь же фактическое соображение. Вместе с матерью жил отчим и трое детей. Нельзя же всю эту ораву посадить себе на шею. В деревне у них — плохое ли, хорошее ли,— свое хозяйство, ну и пусть живут. Ведь не бедствуют. Джагфар не любил ни отчима, ни сводных своих братьев, ни сестру. Сам он уехал из родных краев сразу же после окончания районной десятилетки и после этого ни разу не навещал мать Даже в очень трудные времена не просил поддержки у отчима, ее жаловался матери. Но и сам не помогал им, когда вышел в люди», да они, судя по письмам, и не нуждались в помощи. Гаухар несколько раз заводила разговор; «Пригласил бы мать, хочу увидеть ее». Но Джагфар все уклонялся, то говорил: «Сейчас в деревне горячая пора», то ссылался на плохую и дальнюю дорогу; «От их деревни до железки не менее ста километров наберется». Наконец Гаухар поняла, что мужу попросту неприятны напоминания о матери, и замолчала. Сам Джагфар тоже не заводил разговора.
    Но в последнее время он вернулся к прежним своим намерениям:
    — В самом деле, может, вызовем маму? Тебе ведь очень трудно: и в школу беги, и за домашним хозяйством смотри...
    Теперь Гаухар отвергала это предложение — Если хочешь, пригласим маму в гости. Встречу как положено. Но взваливать на нее домашние дела, сам понимаешь, неудобно.
    Через некоторое время Джагфар осторожно высказал другое предложение:
    — Тебе невозможно разрываться иа две части. Может, хотя бы временно уйдешь с работы? Отдохнула бы. На досуге этюдами своими занялась бы.

    Но Гаухар не прельстилась ни временным уходом с работы, ни этюдами. Школа для нее была дороже всего.
    Человек доверчивый, бесхитростный, Гаухар и на этот раз не раскусила мужа. Она все еще верила, что Джагфар обеспокоен больше всего заботами о ней.
    Ему на руку было это заблуждение жены, С первых же дней их совместной жизни он скрывал от нее свой внутренний мир. «Не обязательно Гаухар все знать, пусть она спокойней будет спать»,— говаривал он себе, когда задумывался о таких тонких материях, как искренность и правдивость между супругами.
    Джагфар с малых лет был так воспитан, что чужого не трогал, но и своего добра не уступал. Он и на жену смотрел как на собственное, ревностно оберегаемое добро. Гаухар была женственна, привлекательна, многие мужчины заглядывались на нее. Джагфар враждебно хмурился, перехватывая эти взгляды. Перед женитьбой он вызнал всех молодых людей, интересовавшихся Гаухар, и, действуя очень тонко, изобретательно, сумел устранить со своего пути возможных соперников; Ни сами незадачливые поклонники, ни Гаухар так и не узнали, что за странные и таинственные причины разъединили их. А после женитьбы Джагфар стал задумываться над тем, как ненадежнее запрятать свой драгоценный камушек. Это была щекотливая и очень трудная задача. Ведь до того, как Джагфар крепко встал на ноги, он сам был заинтересован в том, чтобы Гаухар работала. А позже Гаухар уже ни за какие блага не хотела расстаться со школой. Джагфар Отлично понимал: действовать нажимом б данном случае никак невозможно — могут так осадить, и прежде всего сама Гаухар, что пожалуй, сядешь на мель. Надо действовать еще более осторожно и умно, чем он действовал раньше, добиваясь завоевания Гаухар.
    Может быть, Джагфар и придумал бы что-нибудь действенное, если бы не этот печальный случай с Юлдашем. Положение Гаухар было сложным, ответственным. Конечно, она ничуточки не повинна в происшедшем. Но если бы именно сейчас она под влиянием Джагфара покинула школу или хотя бы осталась равнодушной и гибели своего ученика, чего бы только не наговорили досужие языки. Досталось бы и учителям, которые совсем не смотрят за поведением школьников на улице, а как случилась по их вине беда, они торопятся сбежать из школы. Разве это порядки!
    Джагфар согласен: с безвременной и столь ужасной смертью ребенка, рожденного и для счастливой жизни, и, возможно, для больших дел, очень тяжело примириться не только родителям, но и коллективу преподавателей, в особенности Гаухар. Как-никак, она не может превозмочь чувства своей ответственности. Но если рассуждать здраво, что тут поделаешь? Не разбивать же голову о камень. В жизни бывает всякое. Тут поможет единственный врач — время. Как ни тяжело, надо терпеть, минуют эти черные дни. Джагфар старался втолковать Гаухар свои доводы, облегчить ее страдания. Он был очень внимателен к ней, ни при каких обстоятельствах не говорил ничего обидного. Он связался со следователем, который вел дело. Было установлено мальчик погиб далеко от школы, вечером. Шофера винить нельзя: он не мог видеть, что делается у него на прицепе. Выслушав рассказ Джагфара о переживаниях Гаухар, следователь и тот посоветовал:
    — Слов нет, тяжелый случай. Но ваша обязанность, Маулиханов, убедить Гаухар-ханум, чтоб не падала духом. Ведь на руках у нее тридцать пять учеников, надо и о них подумать.
    Все же, как ни суди, сейчас и думать нельзя об уходе Гаухар из школы. Надобно и Джагфару, терпеть, дождаться более спокойного времени. Самое главное — не раздражаться, не выходить из себя, видя печальную, замкнутую в своем горе Гаухар. Успокаивая себя, он рассуждал; «Если бы женщина временами не проявляла слабости, она не была бы женщиной».
    Желая как-то развлечь Гаухар, он предложил ей съездить на дачу:
    — Нынче выходной, сядем в машину, не успеем оглянуться—.уже там. Нагуляемся досыта в лесу.
    Зная, как Гаухар любит лес с его поздними осенними красками и загадочно притихшие берега реки, Джагфар не сомневался, что жена примет это разумное предложение. Ее неожиданный отказ по-настоящему расстроил и огорчил его. Но он и в этом случае проявил завидную выдержку, спокойно сказал:

    — Воля твоя... Я хотел только, чтобы тебе было лучше. Природа ведь успокаивает. Говорят, люди искусства особенно чувствуют это благотворное влияние природы.
    Гаухар взглянула на мужа с благодарностью, но от поездки все же отказалась. Каждое лишнее движение словно бы усиливало душевную ее боль. Это хорошо, что в такие тяжелые дни муж находит силы сохранять внешнее спокойствие, заботиться о ней. Гаухар больше всего хочется сейчас покоя. Муж не настаивает на прогулке,— значит, им не о чем спорить. Гаухар довольна, что близкий человек без лишних слов понимает ее.
    Гаухар часто смотрела на неоконченный портрет Юлдаша (некоторые свои зарисовки она привезла на городскую квартиру). «О чем она сейчас думает? — старался разгадать Джагфар.— Может быть, теперь, когда мальчика не стало на свете, усилилось ее желание поскорее закончить портрет? В ее представлении это был бы своего рода памятник Юлдашу. И родители ребенка, и школьный коллектив поняли бы ее и по достоинству оценили этот труд. У Гаухар полегчало бы на душе. Не завести ли с ней разговор об этом? — подумал Джагфар. Но сейчас же возразил себе: — Нет, не следует, нельзя. Если у нее есть такое намерение, пусть выскажет сама, а я одобрю, поддержу. Так будет деликатней. Подскажи эту идею кто-то другой — Гаухар вдруг расстроится из-за своей недогадливости, помрачнеет еще больше и, пожалуй, не найдет сил взяться за портрет». Рассуждениям Джагфара нельзя отказать в тонкости, и порой трудно было понять, расчет руководит им или искренее сочувствие жене.

    * * *

    В выходной день, под вечер, на городскую квартиру неожиданно позвонил Исрафил Дидаров. Заговорил было о каких-то пустяках. Но Джагфар, обрадованный звонком, прервал:
    — Знаешь что? Заходи к нам. Посидим, потолкуем.
    — Стоит ли? Может быть, Гаухар-ханум сейчас не да гостей?
    — Почему же? Думаю, ей будет приятно. Она отвлечется, повеселеет.
    Гаухар слышала этот разговор и не проявила особой радости от предстоящей встречи с Дидаровым. Молча ушла на кухню, чтобы приготовить чай.
    Вскоре явился Исрафил. Шляпу он снял еще на лестнице и пальто расстегнул, должно быть, трудновато ему подниматься на третий этаж — одышка мешает. Сегодня как-то больше заметны у него и седина в волосах, и пополневший живот. Будь Исрафил повыше ростом, пожалуй, не бросалась бы в глаза эта обозначившаяся полнота, да вот рост маловат, И все же Дидарову не откажешь ни в своего рода элегантности, ни в живости манер. Не скажешь, что Исрафил небрежно одевается, жена присматривает за ним, а он умеет оберегать свежесть только что выглаженного костюма. Речь его безукоризненно ясна и сопровождается отработанной жестикуляцией.
    Гаухар нередко замечает и другое: ее муж Джагфар внутренне как бы любуется Исрафилом, старается походить на него и предупредительным отношением к людям и готовностью поддержать разговор на любую тему. Джагфар в меру и умело шутит, любит смешить других, да и сам непрочь посмеяться,— кажется, и это в какой-то мере идет от Исрафила. Впрочем, в присутствии Дидарова он держится настороже, редко обнаруживает склонность к явному подражанию приятелю,— дескать, у меня есть своя голова, которая живет собственным умом.
    Если смотреть внимательно,— а Гаухар не лишена наблюдательности,— можно заметить, что Джагфар кое-что перенимает и от человека, которого он называет то «финансистом», то «очкариком» после какой-либо удачи на работе в манерах Джагфара вдруг появляется та же важность, некая медлительность. А если обобщить наблюдения, то можно безошибочно заключить: Джагфар склонен подражать людям, способным в какой-то мере влиять на других. Но Гаухар не вдается в подобные обобщения, ей и неприятно это, и обидно за мужа, за себя.
    Хотя Джагфар уверен, что умеет глубоко прятать свои потаенные мысли и стремления, достаточно проницательный Дидаров хорошо понимает его. Он отчетливо видит скрытый эгоизм своего дружка, его осмотрительность, а также ревнивые старания уберечь жену от посторонних влияний и от каких-либо неожиданных, непонятных для него поступков. Трудно определить, давно ли Дидаров начал с любопытством присматриваться к приятелю, но можно сказать определенно: в тот вечер, когда она гуляли компанией по берегу Волги, у него уже было довольно точное представление о характере Джагфара. И он тогда еще больше укрепился в своем мнении. Одно оказалось неожиданным для него: мнение Гаухар бывает в некоторых случаях далеко не безразлично для Джагфара.

    Как и всегда, Дидарова встретили приветливо. Квартира наполнилась оживленными голосами хозяев и гостя. Гаухар тоже несколько приободрилась — это впервые за последние столь тяжёлые для нее дни. Она сейчас же принялась хлопотать на кухне. В маленьком белом передничке, она, на взгляд Дидарова, была очень хороша. Правда, Гаухар несколько похудела и побледнела, но это делало ее еще привлекательнее. Исрафил Дидаров не хотел показывать, что Гаухар нравится ему. Ведь тогда, на даче, он не проявил особого внимания к ней. И на этот раз он был любезен не больше того, чем требовало хорошее воспитание. Но с глазами своими он ничего не мог поделать. Глаза каждый раз загорались у него, как только молодая красивая хозяйка проходила мимо.
    — Почему вы один, Исрафил-абы?— спросила Гаухар.— Почему не позвали с собой Фанузу?
    — Ах, Гаухар-ханум, поди пойми вас, женщин! Мне показалось, что Фануза даже на свежий воздух не желает сегодня выйти. Хочет подомовничать. К тому же вы... у вас такое несчастье... В той же школе преподает моя свояченица,— может быть, вы ее знаете: Фаягуль Идрисджанова. Она называет себя Фаей, Фаечкой: так, мол, больше к лицу, раз преподаю иностранный язык. Так вот, Фаягуль и говорила моей жене об этом прискорбном случае.
    Короткий этот разговор произошел уже за столом, когда хозяйка подала чай. Выслушав ответ гостя, Гаухар промолчала. Тень мелькнула на ее лице. Вскоре хозяйка опять вышла на кухню.
    — Кажется, я нечаянно расстроил Гаухар-ханум? — забеспокоился Дидаров.
    — Если бы женщина не была так изменчива, ее не называли бы женщиной,—с улыбкой ответил Джагфар любимой своей поговоркой.— Это пройдет. Он/1 все еще не может успокоиться. Но, слава богу, начинает оживать понемногу.
    Когда Гаухар вернулась к столу, Дидаров больше не напоминал ей о гибели ученика. Он говорил о всяких мелочах, порой забавных, стараясь развлечь хозяйку.
    Гаухар не могла не заметить этого, подумала: «Он все же умеет быть тактичным». Она почувствовала было себя несколько спокойней. Но ненадолго. Кончилось тем, что она, боясь испортить настроение гостю, оставила мужчин одних, сославшись на головную боль.
    Исрафил проводил ее сочувственным взглядом, вздохнул.
    — Если хозяйка плохо себя чувствует, уют покидает дом. Не правда ли?
    Джагфар ответил полушутливой любезностью;
    — Уют возвращается вместе с приходом желанного гостя.
    — Спасибо,— кивнул Дидаров.
    И продолжал уже деловым тоном:
    — Прости, Джагфар, мою забывчивость. Я ведь намеревался с первых же слов поздравить тебя с избранием в депутаты райсовета. Всем сердцем рад!.. Нет-нет, не скромничай. Это ведь очень большая честь и немалая ответственность — быть депутатом райсовета. Я всегда думаю: для того чтобы подняться на более высокую ступень, надо крепко стоять на низшей. Но, друг мой, прими совет: не переставай быть просто человеком, не задирай нос,— мол, я теперь видный общественный деятель. Удача... как бы тебе сказать... не вечно сопутствует нам: сегодня есть, а завтра нет. Но я уверен, Джагфар,— тебя не ослепит суетная слава. Ты человек интеллигентный, образованный. Только невежественные, темные люди, едва возвысятся немного, уже думают, что достигли вершины мира. А между тем наше общество подняло их не для зазнайства... Ты вот говоришь: быть депутатом райсовета — ничего особенного. Конечно, если рассуждать трезво, это всего лишь деятель районного масштаба. Но общество оказало тебе доверие, вот что важно! И если будешь действовать с умом... Скажем, тебя выбрали в какую-нибудь комиссию. Приходишь, заседаешь, когда надо, высказываешься, подписываешь какой-нибудь там акт или постановление. Предположим, об улучшении жилищных условий. Так ведь? Наш народ такой: потерпит, подождет, была бы подана надежда... Это не мои слова. Так говаривал один мой знакомый, бывший депутат... Так вот, глядишь, и удобный случай выдастся тебе. Ведь жизнь не всегда поворачивается спиной к человеку... Впрочем, хватит. Слишком разболтался я. Еще раз поздравляю, дорогой Джагфар. И желаю удачи.— Он взглянул на часы.— Ну, мне пора домой, Гаухар-ханум, кажемся, прилегла, Ладно, не будем тревожить ее. Передай привет и пожелания здоровья... Да, чуть не забыл напомнить. Ты, конечно, придешь к вам на завод с лекцией? Это на пятницу запланировано... С начальством своим договорился? Отпустят, не возражают? Ну и отлично! Аудитория будет избранная — только инженеры и техники,- то есть командиры производства. Разумеется, надо подготовиться... Впрочем, ты и сам превосходно знаешь это. До скорого свидания.

    Проводив Дидарова, Джагфар заторопился к жене, Гаухар была в спальне, сидела, задумавшись.
    — Тебе что, нездоровится? — забеспокоился Джагфар.— Ты совсем бледная, Гаухар.
    Будто не слыша мужа, она спросила настороженно.
    — Зачем Приходил Исрафил-абы?
    — Просто так, навестить. Я думал, ты сама это поняла.
    Гаухар покачала головой,
    — Навряд ли он сделает что-либо просто... Он и на работу к тебе захаживает?
    — Очень редко. Сама знаешь, у нас нет особенно близкой дружбы. Исрафил пригласил меня читать у них на заводе лекции по политэкономии. Один раз в месяц, для инженерно-технического состава. Он только что напомнил мне об этом.
    Гаухар молчала несколько минут, потом уже без всякой неприязни к мужу, скорее озабоченно проговорила:
    — Исрафил-абы почему-то все больше беспокоит меня, даже тревожит. В тот раз, на Волге, я впервые как-то особенно остро почувствовала это.
    — Мне кажется, это у тебя от нервов,— осторожно сказал Джагфар.
    Еще помолчав, Гаухар спросила:
    — А что за человек этот... в очках с золотой оправой? Я даже имени его не запомнила.
    — Я его не видел с тех пор,— неохотно ответил Джагфар.— Это приятель Исрафила. Он немного помог, когда мы покупали машину. Там, знаешь, такая очередь была.
    — Ты ведь говорил, что дождался своей очереди,
    — Дождался бы, конечно. Почти дождался... А зачем тебе понадобился этот очкарик? Чтобы говорить об искусстве? — В голосе Джагфара послышались неприязненные нотки.
    Гаухар, пожав плечами, промолчала. — Пожалуй, хватит. Не будем думать о всякой ерунде.— Джагфар взглянул на ручные часы.— Чего нам ломать голову из-за Дидарова или из-за этого... в очках? Надо поберечь себя для более серьезных забот. Ложись-ка, отдохни, Я сам уберу со стола.
    Но Гаухар медленно поднялась с дивана, молча принялась наводить порядок. Муж помогал ей. Когда посуда, была убрана, стулья расставлены вокруг стола, Джагфар открыл портфель, достал книги с бумажными закладками внутри.
    — Ты, право, отдохни, Гаухар, а я посижу немного,— надо подготовиться к лекции.
    Все так же молча она направилась в спальню. Но когда Джагфар, уже в первом часу ночи, тоже пришел в спальню, жена все еще не спала.
    — Почему не спишь? — с тревогой спросил Джагфар.— Зачем изводишь себя?
    — Мне кажется, у Исрафил-абы есть какое-то дело к тебе,— глухо проговорила Гаухар. И добавила после молчания: — К тебе как к депутату.
    Джагфар рассмеялся. Это был неумеренно громкий смех для столь позднего часа.
    — У кого есть дело, Гаухар, тот не станет целый вечер болтать о пустяках... Давай-ка отдохнем, уже час ночи. Не проспать бы, завтра столько всяких дел.
    Он начал раздеваться.
    — Спокойной ночи, Гаухар.
    — Спокойной ночи,— уже дружелюбно ответила Гаухар.
    Полураздетая, она подошла к окну, приоткрыла занавеску. На улице пусто — лунный свет и тишина. Только смутно слышен гул одинокой запоздавшей машины. Почему-то не хочется спать. А Джагфар уже тихо посапывает. Гаухар накинула теплый халат, вышла на балкон.
    Луна плывет и плывет по бескрайнему небу. Порой на нее набегает жидкое, просвечивающее облако. Вскоре, словно растаяв, исчезает. Прохладный воздух время от времени колышется. А в доме будто замерло все живое.
    — Фая — свояченица Исрафил а!—безотчетно вслух проговорила Гаухар, Сказала — и удивилась, словно сделав неожиданное открытие.
    Странными бывают отношения людей между собой. Гаухар никогда не ссорилась с Фаягуль Идрисджановой по-настоящему. Да и как ссориться, если им разговаривать ни разу не доводилось? И по работе они не связаны! Гаухар учительствует в младших классах, Фаягуль преподает немецкий язык в старших. Они встречаются далеко не каждый день, да и то в учительской на переменах, подходя, чуть кивнут друг другу — только и всего. Почему же Гаухар неприятно удивилась неожиданному открытию, что Фаягуль доводится свояченицей Исрафилу? До того неприятной была новость, что в прошлую ночь у Гаухар сон пропал. Она не могла ответить себе на этот вопрос. Но ведь неспроста же они в учительской как бы случайно обмениваются недружелюбными взглядами. Еще в старину говаривали: «Между двумя красивыми женщинами всегда стоит тень мужчины». Но Фаягуль незамужняя, да если б и был у нее муж, какое до него дело Гаухар? Что касается Джагфара, он, наверно, и в глаза не видал вертлявую свояченицу Исрафила Дидарова. Значит, нет причин для смутной тревоги. Зачем же вспоминать еще одну народную поговорку: «При желании всегда найдешь ком грязи под ногами». При желании... А по существу, у Гаухар не найдется ни малейшего основания в чем-то подозревать мужа. С работы приходит вовремя, вечерами никуда не отлучается, заработок полностью приносит Гаухар; в нарядах жену не стесняет, о своих костюмах заботится меньше Чего же еще не хватает ей? Да, случаются кое-какие неприятности. Но у кого их не бывает?

    И все же сегодня Гаухар в первый раз не ответила на короткий поклон Фаягуль. Сделала вид, что не заметила» Если кого и могла ввести в заблуждение эта наивная уловка, только не Фаягуль. Проходя мимо Гаухар, она чуть усмехнулась. Усмешка показалась Гаухар очень коварной. Но именно в этот момент ей сказали, что у нее в классе подрались ученики: Она побежала в класс, Распахнула дверь — и остановилась, пораженная. Ребята сбились в кучу, летят книги, тетради, портфели, на полу пролиты чернила.
    — Что вы делаете?! — насколько хватило голоса, крикнула Гаухар.
    Но разве в таком содоме услышат голос учителя! Наскакивая друг на друга, мальчишки кричали: победители — торжествующе, побежденные — плаксиво. Невозможно было понять, что это — игра, в которой забыта мера, или настоящая драка.
    Гаухар, не помня себя, кого-то оттолкнула» кого-то оттянула за уши, за волосы. Кое-как разняла драчунов. Поостыв, ребята рассаживались по местам. Бледная и гневная, как никогда в жизни, Гаухар подошла к своему столу.
    — Кто начал драку? Из-за чего началась свалка? — допрашивала она.— Ну, почему молчите? Чья это чернильница разбита? — Она показала на осколки возле парт.— Нет хозяина? Чья чернильница, спрашиваю?
    — Моя,— еле слышно ответила девочка по имени Зюбаржат.
    — Надо отвечать стоя. Забыла школьные правила? Девочка встала, так же тихо повторила:
    — Моя. Мальчики уронили.
    — Сейчас же вытри пол, выбрось осколки. Девочки, помогите ей. Остальным привести в порядок парты, тетради, книги, свою одежду.
    Через какие-нибудь пять минут в классе был наведен порядок. Чернила на полу вытерли, но пятно осталось, придется отмывать порошком. Гаухар пересчитала взглядом учеников. Все на месте. Осталось выяснить, кто, из-за чего начал потасовку. Девочка, у которой разбили чернильницу, всхлипывая, терла заплаканные глаза.
    — Видите, к чему привела ваша свалка? Взгляните на лицо Зюбаржат — на кого она похожа!
    Кто-то засмеялся было, но, встретив суровый взгляд учительницы, сконфуженно умолк. Все же получилось так, будто единственной виновницей происшествия была Зюбаржат. А между тем она не принимала никакого участия а драке, даже не заметила, кто схватил с ее парты чернильницу. Гаухар как-то не успела сообразить, что в данную минуту Зюбаржат выглядит как бы зачинщицей всего. Классу было объявлено, что завтра выяснится, кто зачинщик озорства и в чем причина.
    — Виновные понесут наказание. А пока продолжим урок.
    Какой уж там урок! Гаухар все еще не могла успокоиться, а ребята сосредоточиться. В классе чувствовалась какая-то тяжесть, словно не хватало воздуху. Наконец раздался звонок.
    В учительской Гаухар вволю наплакалась. А когда обрела дар речи, рассказала директору о том, что произошло у нее в классе.
    — Завтра я все выясню,— коротко сказал Шариф Гильманович.
    Гаухар сквозь слезы взглянула на него.
    — Я прошу вас, очень прошу... разрешите, я сама... мы сами разберемся во всем. Должно быть, вся вина на мне... Почему это случилось именно в моем классе?! Я как следует поговорю с ребятами. Потом расскажу вам, ничего не скрою!
    — Хорошо, Гаухар, я верю вам. Разберитесь и доложите мне. А возможно, и на педагогическом совете.
    Вдруг резко открылась дверь. Быстро вошла, почти вбежала молодая женщина, бросила директору: «Здравствуйте!» Но, увидев расстроенную Гаухар, повернула обратно, успев сказать, что зайдет позже. Это была Фаягуль Идрисджанова.
    Здесь уместно будет сказать несколько слов об этой особе. Преподавательница немецкого языка Фаягуль Идрисджанова на год или два моложе Гаухар. Она красива, но красота у нее какая-то холодная, отчужденная, будто неживая. Густые светлые волосы высоко и горделиво уложены в замысловатую прическу. Голубые глаза у Фаягуль почти всегда полуприкрыты длинными ресницами, трудно сказать что-либо о выражении этих глаз. Нельзя отрицать — фигура у нее стройная, походка уверенная, чеканная. Говорят, что Фаягуль уже побывала замужем, вскоре развелась. Замкнутое лицо ее позволяет предполагать скрытный характер. Она и в самом деле необщительна, зато остра на язык, как правило, говорит о людях иронично. Ходит Фаягуль, подняв высокомерно голову, будто никого не замечая «округ,

    Гаухар каким-то внутренним чутьем поняла, что Фаягуль неспроста заходила в учительскую. И ее случайно удалилась так быстро. Впрочем, ей было не до размышлений в эти минуты. Домой Гаухар вернулась невеселая. Разделась, постояла, устремив хмурый взгляд куда-то в угол передней и словно не решаясь войти в свою квартиру. Опять ей представилась Фаягуль, потом шумный класс, расплывшееся на полу чернильное пятно... Она глубоко и прерывисто вздохнула.
    Как-то год или два тому назад Гаухар сказали, что на улице видели ее мужа с какой-то блондинкой. Она не придала этому никакого значения и тут же забыла о сообщении досужей соседки. Вскоре после того как Джагфар купил машину, его опять видели с блондинкой. На этот раз они будто бы ехали в машине. Теперь Гаухар не удержалась, спросила нерешительно мужа, что за блондинка была с ним. Джагфар громко рассмеялся; «Ты ревнуешь?» Через несколько дней он показал на улице пожилую, но молодящуюся белокурую женщину, работающую в том же институте, где преподавал Джагфар.
    — Вот кого я по пути подвез в магазин. Что успокоилась? А то пойдем, спросим ее.
    Гаухар посмеялась над собой и опять все предала забвению. Она ведь безоговорочно верила мужу. И вот сегодня ее воображение никак не могло расстаться с Фаягуль Идрисджановой, стройной, высокой и так уверенной в собственной неотразимой красоте.
    Вернулся с работы Джагфар. Пообедали спокойно, но молча, разговор почему-то не клеился.
    — Ты опять чем-то расстроена, Гаухар? Опять что-нибудь неприятное случилось в классе? — Джагфар испытующе взглянул на жену.
    Гаухар только что перемыла посуду и теперь сидела за кухонным столом, как-то неловко облокотись.
    — Да, Джагфар, очень неприятный случай.— Она попыталась как бы встряхнуться, но сейчас же опять поникла.— Тут одно к одному... Видишь ли, какое дело...
    — Успокойся, все пройдет,— прервал ее Джагфар.— А если и не сразу пройдет, возьми себя в руки. Не навечно же ты привязана к школе.
    Гаухар, словно испугавшись, вскинула голову, взглянула на мужа с глубоким упреком,
    — Ты ведь даже не знаешь, что произошло, Джагфар.
    — А мне и не обязательно знать подробности. Смотри на все проще. Если тяжело работать в школе, зачем терзать себя?
    — Погоди, Джагфар. Что ты говоришь, разве это возможно?!
    — Вполне возможно. И давно бы надо расстаться с этой школой. Если бы ты слушалась моих советов... Впрочем, еще не поздно, я могу потолковать кое с кем.
    — Джагфар, я тебя не понимаю! Ты говоришь что-то уму непостижимое. Или я сама...—Гаухар вдруг зарыдала. Все тяжелые, но не совсем ясные мысли, каждый раз угнетавшие ее после очередной, как бы мельком оброненной Джагфаром фразы,— дескать, пора бы ей, покинуть школу,— теперь облеклись в реальную, мрачную для нее перспективу.— Я ведь догадываюсь, к чему ты клонишь, Джагфар. Это значит — сидеть дома, в темном углу. Уж сколько раз я слышу это! Нет, ты не разговаривай так с мной, Джагфар. Я не заслужила этого. Не хочу, слышишь, не хочу! Для чего же я училась? Хотела быть полезной... Да, у меня большая неприятность в школе. Но я должна сначала осознать, в чем тут моя вина. И если виновата, исправить. Работой, делом исправить. Бежать от того, что, возможно, сама натворила... это было бы низко, Джагфар!
    — Ты, как всегда, сгущаешь краски, Гаухар,— мягко возразил Джагфар.— Подумай-ка хорошенько. Что мы, стеснены в деньгах? Нужда схватила нас за горло? Ведь ничего похожего нет! Пока необходимо было, ты работала, кто тебя удерживал? А теперь отпала эта необходимость. К тому же ты еще и учишься. Хоть и заочно, все равно учеба. А если захвораешь? Зачем рисковать из-за каких-то лишних десятков рублей, без которых мы вполне обойдемся?
    — Но я люблю школу, не могу без нее. И учиться тоже должна. Верно, трудновато, Джагфар, да ведь ничто не дается без трудностей.
    — Эти правильные слова, Гаухар, ты могла бы высказать на собрании. Возможно, кто-нибудь похлопает тебе. А дома разговаривать готовыми лозунгами». Я и сам мог бы ответить тем же. Речь идет о более конкретном и серьезном: как нам построить дальнейшую жизнь.

    Если сейчас ты не готова принять мое предложение, потерплю. Рано или поздно ты сама придешь к той же мысли. А теперь прошу тебя — успокойся. Такие сцены тяжелы и для тебя, и для меня. Побережем друг друга.
    Джагфар вышел из кухни. Подобные не столь уже острые стычки случались у них и прежде. Они никогда не пугали Гаухар. В сущности, муж у нее мягкой души человек. В основе всех его советов лежит доброе намерение. Возможно, сегодня он несколько резковат, более требователен. Это случается и с самой Гаухар. К тому же в конце разговора Джагфар уступил, согласился подождать. Ну что ж, она тоже готова прислушаться к некоторым его суждениям, А впрочем, посмотрим. Время — лучший советчик.
    И Гаухар занялась подготовкой к завтрашним урокам. Постепенно успокоилась. И отступили куда-то обрывки неприятных мыслей о Фаягуль. Иногда она задумывалась над тем, как ей хорошенько разобраться в том, что произошло в классе. С чего начать? Какое вынести решение о зачинщиках?
    Джагфар — в другой комнате. У него своя работа, быть может, нелегкая. Гаухар прислушивается. Вон как углубился, даже шороха не слышно из его комнаты. Надо все же признать — она частенько мешает мужу каким-нибудь женским капризом. А ведь, если вдуматься, главную ношу жизни несет на себе Джагфар. А она, Гаухар, во многом пользуется результатами его трудов. В самом деле — хорошая мебель а квартире, дача, машина, модная одежда... На зарплату Гаухар не приобретешь этого. А ее уверенность в завтрашнем дне, не держится ли и она на их семейном благополучии? Гаухар не очень-то обременяет себя заботами о материальном фундаменте их житья-бытья, это дело мужа. Если вникнуть, у него хватает забот...
    Уже почти двенадцать часов. Гаухар сложила стопкой тетради, конспекты лекций в заочном институте, вышла в комнату к мужу. Джагфар при свете настольной лампы просматривает книги» делает выписки, тут же разложены какие-то диаграммы, таблицы.
    Гаухар растрогалась, погладила мужа по голове. Он оторвался от своих записей, взял руку ее, признательно поцеловал.
    — Отдохнул бы. Наверно, устал?—сказала она.
    — Есть немного. Завтра начинаю новый цикл лекций. Вот готовлюсь к первой лекции. Жизнь с каждым годом меняется, если не просматривать новинки, не заметишь, как отстанешь.
    Гаухар села рядом с мужем, положила голову на плечо ему.
    — Я мешаю тебе?
    — Нет, я уже закончил... Как у тебя настроение?
    — Кажется, успокоилась.
    — Вот и отлично. Если ты спокойна, можешь своротить гору дел. И не устанешь... Ой, смотри, у тебя седой волосок!
    — Где?
    — Вот, на виске. Вырвать?
    — Конечно.
    Он вырвал волосок, положил ей на ладонь. Гаухар долго смотрела. В сущности, это ведь еще не седина. До настоящей седины еще далеко.
    Они поговорили еще немного. Этот легкий, сдобренный взаимными шутками разговор окончательно примирил их. Потом они пошли в спальню, разобрали постели, Джагфар по своему обыкновению вскоре засопел, а Гаухар, тоже по привычке, долго лежала с открытыми глазами. Она вспоминала свою педагогическую работу, которая длится всего каких-нибудь пять-шесть лет, да и те прошли сравнительно гладко. А ведь опыт, закалка даются главным образом в преодолении испытаний. Успела ли она накопить достаточный опыт? Нет, конечно. Старшие коллеги говорят ей: бывает, недели, месяцы, годы ведешь класс без сучка и задоринки, думаешь, уже до мелочей знаешь свое дело, ребята привыкли к тебе,— и вдруг... все меняется, летит кувырком, а ты вроде не тот, и ученики не те. Не сразу придешь в себя после такой передряги... Гаухар как раз переживает сейчас такое испытание. Тут есть над чем призадуматься. Впрочем, она, кажется, знает, что надо делать. Но горький урок этот запомнят.

    * * *

    Утром Гаухар, как всегда, скромно, но аккуратно одетая, явилась в школу за полчаса до звонка на первый урок, Сказать правду, мужчины-коллеги не обходили ее своим вниманием. Даже завуч, человек немногословный, педантичный, заметил: «Вы, Гаухар-ханум, словно изнутри светитесь».
    Учителей, особенно учительниц, являвшихся в класс небрежно одетыми, Гаухар в душе строго осуждала. Неряшливость казалась ей прежде всего неуважением к школе. Еще на третьем году ее работы в группу Гаухар перевели из параллельного класса мальчика, слывшего озорником. Его неоднократно уличали в неблаговидном поведении: свою учительницу он рисовал в тетрадке в виде лохматого черта, и чтоб не оставалось сомнений, кто был прообразом рисунка, он ставил под ним имя своей учительницы. Надо сказать, что сам «художник» был великим неряхой. Приходил в школу грязным, растрепанным, вероятно, даже неумытый. При первом же знакомстве с мальчиком Гаухар вернула его домой, строго приказала сходить в этот же день в баню, постричься, надеть чистую рубашку и завтра явиться на занятия.

    Мальчик не задумываясь ответил, поразив Гаухар, дерзостью:
    — Пусть Раушания-апа сперва сама сходит в баню, вымоет шею, причешется и пришьет пуговицу к кофточке, потом и я пойду мыться.
    Раушания — прежняя учительница мальчика. Неряшливая по внешнему своему виду, она еще допускала грубое обращение с учениками.
    Гаухар постаралась замолчать выходку мальчика, но с того дня стала особенно следить за своей одеждой, за манерой держаться. Что касается дерзкого мальчика, он назавтра явился в класс подстриженный, а через месяц-другой стал вообще аккуратистом, легко переходил из класса в класс. Но Гаухар не забывала его отзыва о прежней учительнице. Самый придирчивый взгляд взрослого человека может оказаться недостаточно наблюдательным, но десятки острых детских глазенок видят все!
    Класс привычно встал, здороваясь с Гаухар. Она в обычном, ровном тоне начала урок. Вскоре заметила, что ребята удивленно переглядываются. Несомненно, они ждлли7 что учительница начнет урок с разговора о вчерашнем происшествии. А она, будто ничего и не случилось, рассказывала о живой природе.
    К середине дня ребята держались уже свободнее,— вероятно, думали, что все обошлось, с них ничего не спросят. Нет, Гаухар не забыла. Когда до конца последнего урока остались какие-нибудь пять минут, она вдруг закрыла книгу, которую держала в руках, подошла вплотную к передней парте, обвела класс строгими глазами.
    — А теперь поговорим о вчерашнем. Случай, надо сказать, очень редкий и тревожный. Но прежде всего давайте объяснимся с Зюбаржат. Получилось так, будто она чуть ли не главная зачинщица всего. И вы, витать, готовы согласиться с этим. Между тем поведение ваше следует назвать не только плохим, но прямо-таки позорным. Вы затеяли драку, словно хулиганы. И чернильницу у Зюбаржат разбили.
    — Гаухар-апа,— обратилась девочка,— мне принесли новую чернильницу. Такую, как моя прежняя.
    — Кто принес? Тот, кто разбил твою чернильницу?
    — Не знаю, Гаухар-апа. Когда я пришла утром в класс, чернильница стояла на моей парте. Чернила налиты, и мешочек мой рядом лежит,
    — Садись, Зюбаржат.
    В классе Гаухар не было подлиз и ябед. Она, насколько это было в ее силах, приучила детей не лгать. Если же ребята правдивы, то и «доносчики» не заводятся. И сейчас она не сомневалась, что Зюбаржат говорит чистую правду. Ну, а какой смысл допытываться, кто именно разбил чернильницу? Поставить виновного черед классом, чтобы проучить? Но ведь он уже признал свою вину, добровольно исправил свой, возможно, нечаянный, проступок. Если бы чернильница не была принесена, все равно вряд ли удалось бы найти виновного. Скорее всего это случилось во время свалки, когда никто ничего не видел. Да и сам виновный в первую минуту мог не заметить, как смахнул чернильницу с парты.
    — Я не буду допытываться, кто поставил на парту Зюбаржат новую чернильницу,— продолжала Гаухар разговор с учениками.— Вероятно, тот, кто разбил старую. Но кто бы ни сделал это, он осознал свою ошибку. Вот это самое ценное. Осознал,— следовательно, впредь будет осторожным. Да и в драку не полезет. Так ведь, ребята?
    Класс молчал. Гаухар тоже перевела дыхание. — Ну, из-за чего все же поднялась драка? Кто хочет сказать? Поговорим откровенно. Неужели нет желающих? Не думаю, чтобы она началась ни с того ни с сего. Ты хочешь сказать, Ахмет?
    Поднялся мальчик, сидевший на последней парте. Он был самый рослый в классе, потому Гаухар и посадила его позади других. Ребята иногда называли его жирафом. И вот что сказал Ахмет:
    — У нас в классе больше всех любит хвалиться Каюм. Ну, он начал уверять: «У меня лобзик самый острый. Не только дерево — железо распилит». Гафар ему? «Неправда, не распилит. Только мой лобзик возьмет железо!»
    Ахмет замолчал. Да и не нужно было продолжать. Конечно, из-за лобзика и разгорелся сыр-бор. Каюм» разумеется, толкнул Гафара: «Замолчи ты со своим лобзиком!» Гафар ответил толчком посильнее. И началось. У каждого нашлись сторонники. И пошло — полетели чернильница, тетрадки, книжки.
    — Вот мы и добрались до корня,— заключила Гаухар.— Теперь совершенно ясно — не было серьезной причины, чтобы начать драку, которая опозорила весь класс. Вы горячились, как петухи. Позабыли о чувстве товарищества. Директор школы Шариф Гильманович хотел сам все расследовать. Я попросила разрешить, чтоб разобрался класс. Теперь надо оправдать доверие директора. После урока я должна зайти к нему и рассказать все, как было. И, пожалуй, не буду наказывать зачинщиков драки, они без того поняли свою ошибку. Но я строго предупреждаю: чтоб больше такое не повторялось! Пусть это будет в первый и последний раз. На том и кончили, можете расходиться. Не шуметь. Споров, кто виноват больше, Каюм или Гафар, не затевать.

    Ребята чинно вышли из класса. Но уже на лестнице начался галдеж. Что ни говори, дети есть дети, дисциплина, пока не привыкли, сковывает, утомляет их. К тому же надо дать выход лишней энергии.
    Гаухар зашла к директору, рассказала обо всем. Сидевшая у директора преподавательница, выслушав, заметила:
    — На первый взгляд все вроде бы правильно, А если вникнешь, получается вроде бы не так гладко... Не обижайся, Гаухар, вовсе не оказываешь ли ты ребятам медвежью услугу тем, что слишком доверяешь им? Они, почувствовав мягкость вою, сядут тебе на шею. Это одно. А второе — надо ли выгораживать Зюбаржат? Я не хочу считать ее главной виновницей, но чернильницу-то разбили именно у нее. Раз уж так случилось, она не лучше Других. Значит, отвечай вместе со всеми. Насколько я поняла, вначале 'вы держались той же мысли, потом передумали. Чуть ли не извинялись перед Зюбаржат. Мне кажется это непедагогичным. Как бы ни поступил учитель» он в глазах класса всегда должен остаться правым. Что будет, если ученики усомнятся в этом?
    — Извините,— ответила Гаухар старой учительнице,— но мне кажется совсем не обязательным охранять правоту учителя во что бы то ни стало. Ведь ребята заметят, что преподаватель был не прав, промолчат, но останутся при своем мнении. Что плохого, если тут же, на главах у детей, учитель сам исправит свою ошибку?
    Он докажет хороший пример ребятам.
    Старой учительнице не понравились слишком вольные рассуждения Гаухар, да еще в присутствии директора школы. «Вот они, молодые учителя! Их самих еще надо воспитывать. Сегодня она не заметит свою маленькую ошибку завтра не увидит и большую».
    — Я, милая Гаухар, тороплюсь на урок,— колюче сказала она,— а то потолковала бы с тобой подробней. Я тридцать семь лет учу детей. Из моих учеников немало вышло и Профессоров. Я многое видела. Надо бы тебе посчитаться с этим.
    Она с достоинством вышла из учительской. Гаухар смущенно обратилась к директору:
    — Мне, Шариф Гильманович, не хотелось спорить с ней, но как-то так получилось... Я ведь тоже ищу свой путь. Если неверно беседовала в классе, скажите мне об этом, я умею извлечь урок на будущее.
    — Не обижайтесь на старую учительницу, Гаухар-ханум,—сдержанно улыбнулся Шариф Гильманович,— и от своего пути не отступайте, если считаете его правильным. Педагогическое дело, как и все живое, постоянно обновляется жизнь выдвигает перед ним все более сложные задачи. Мы ведь воспитываем нового человека. И здесь нет проторенных путей. Воспитатель-одиночка, возможно, и не сразу проторит прямую дорогу. Надо общаться с коллективом, присматриваться к товарищам... Что касается происшествия в вашем классе, тут опять же нельзя действовать по шаблону. Поэтому я не собираюсь давать вам «руководящие указания». Вы нашли свое решение задачи. Посмотрим, каковы будут результаты. Я больше склоняюсь к вашей точке зрения: преподаватель все же должен искать, самостоятельно проявлять инициативу.
    Гаухар поблагодарила директора за понимание и вышла из учительской в приподнятом настроении, Но на улице ей вспомнились со всеми подробностями возражения старой учительницы. И опять встревожилась Гаухар: «Возможно, какая-то правда остается и за моей противницей. Ведь не зря же она десятки лет проработала в школе. У нее большой опыт, много наблюдений. Может быть, надо действительно прежде всего оберегать авторитет преподавателя?..— Но тут она спросила себя:— Оберегать даже вопреки правде? — И все запротестовало в ней:— Нет, это недопустимо! Предположим, дети заметят мою неправоту. Но вот они подрастут, будут учиться в старших классах, а потом выйдут в большую жизнь, не осудят ли они меня за нарушение справедливости? Если же ошибка будет исправлена мною при них, не вспомнят ли они с благодарностью свою учительницу? «Правильно поступила тогда Гаухар-апа». Новаторские поиски преподавателя — что это, дежурная фраза на педагогических советах или действительно творчество, смелый шаг в будущее?..»
    У Гаухар даже заломило в висках от напряженных раздумий. Но ведь учитель обязан думать! Глубоко, взволнованно! Иначе что же... согласиться с Джагфаром, замкнуться в своих комнатах на даче? Жить только для себя, для мужа?.. Легкая, но бесплодная жизнь... Нет, пусть дорога будет неровной, трудной, но Гаухар не изменит профессии учителя. Это — крепко, на всю жизнь!


        продолжение >>
    Габдрахман Әпсәләмов
    Зеленый берег, роман на русском языке.
  • Габдрахман Әпсәләмов:
  • Икенче гомер (хикәя)
  • Абушажман (хикәя)
  • Хәйбулла солдат (хикәя)
  • Зәңгәр кыя (хикәя)
  • Белые цветы (роман)
  • Ак чәчәкләр (роман)
  • Вечный человек (роман)
  • Зеленый берег (роман)
  • Свет неугасимый. Внучка Абдурахмана Абсалямова рассказывает о своём деде




  • ← назад   ↑ наверх