• История -Публицистика -Психология -Религия -Тюркология -Фантастика -Поэзия -Юмор -Детям                 -Список авторов -Добавить книгу
  • Константин Пензев

    Хемингуэй. Эпиграфы для глав

    Мусульманские праздники

    Тайны татарского народа


  • Полный список авторов

  • Популярные авторы:
  • Абдулла Алиш
  • Абдрахман Абсалямов
  • Абрар Каримулин
  • Адель Кутуй
  • Амирхан Еники
  • Атилла Расих
  • Ахмет Дусайлы
  • Аяз Гилязов
  • Баки Урманче
  • Батулла
  • Вахит Имамов
  • Вахит Юныс
  • Габдулла Тукай
  • Галимжан Ибрагимов
  • Галимъян Гильманов
  • Гаяз Исхаки
  • Гумер Баширов
  • Гумер Тулумбай
  • Дердменд
  • Диас Валеев
  • Заки Зайнуллин
  • Заки Нури
  • Захид Махмуди
  • Захир Бигиев
  • Зульфат
  • Ибрагим Гази
  • Ибрагим Йосфи
  • Ибрагим Нуруллин
  • Ибрагим Салахов
  • Кави Нажми
  • Карим Тинчурин
  • Каюм Насыри
  • Кул Гали
  • Кул Шариф
  • Лев Гумилёв
  • Локман-Хаким Таналин
  • Лябиб Лерон
  • Магсум Хужин
  • Мажит Гафури
  • Марат Кабиров
  • Марс Шабаев
  • Миргазыян Юныс
  • Мирсай Амир
  • Мурад Аджи
  • Муса Джалиль
  • Мустай Карим
  • Мухаммат Магдиев
  • Наби Даули
  • Нажип Думави
  • Наки Исанбет
  • Ногмани
  • Нур Баян
  • Нурихан Фаттах
  • Нурулла Гариф
  • Олжас Сулейменов
  • Равиль Файзуллин
  • Разиль Валиев
  • Рамиль Гарифуллин
  • Рауль Мир-Хайдаров
  • Рафаэль Мустафин
  • Ренат Харис
  • Риза Бариев
  • Ризаэддин Фахретдин
  • Римзиль Валеев
  • Ринат Мухамадиев
  • Ркаил Зайдулла
  • Роберт Миннуллин
  • Рустем Кутуй
  • Сагит Сунчелей
  • Садри Джалал
  • Садри Максуди
  • Салих Баттал
  • Сибгат Хаким
  • Тухват Ченекай
  • Умми Камал
  • Файзерахман Хайбуллин
  • Фанис Яруллин
  • Фарит Яхин
  • Фатих Амирхан
  • Фатих Урманче
  • Фатых Хусни
  • Хабра Рахман
  • Хади Атласи
  • Хади Такташ
  • Хасан Сарьян
  • Хасан Туфан
  • Ходжа Насретдин
  • Шайхи Маннур
  • Шамиль Мингазов
  • Шамиль Усманов
  • Шариф Камал
  • Шаукат Галиев
  • Шихабетдин Марджани
  • Юсуф Баласагуни




  • Абдульманов Ильдар Хусаинович

    ЦАРЬ МИРА

    ПОСВЯЩАЕТСЯ ГАЛИНЕ К.

    Часть первая

    НОЧЬ ИНВЕРСИЙ

    О звезды, не глядите в душу мне, Такие вожделенья там на дне!

    – Смотри, какой красавец!!!- Эдик поднял выкопанного червя, держа его двумя пальцами, и показал Илье.- Толстенький, прямо сам бы съел!

    – Дай половинку, моего стянули с крючка,- отозвался Илья.

    Они почти одновременно закинули удочки со свежей наживкой и с надеждой уставились на поплавки.

    Солнце уже село. Сгущались сумерки. Остатки того, что удалось выловить из озера на рассвете, остывали в котелке. Водка была выпита, и рыбалка близилась к концу. Просто кто-то должен первым сказать: «Ну что, сматываем?» - но ни Илье, ни Эдику не хотелось произносить этих слов. Обоих ждало возвращение в налаженный, неизменный быт к изрядно наскучившим женам. Илья думал, что дочка, может быть, уже спит и, если жена в хорошем настроении, им удастся позаниматься любовью, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить ребенка. Но если она встретит его с кислой или злой физиономией - дескать, ты отдыхаешь на рыбалке, а мне приходится заниматься стиркой и кухней,- тогда о любви придется забыть. Они женаты несколько лет, но все чаще Илья подумывал о том, чтобы найти себе утешение на стороне. Не то чтобы жена его не привлекала, но она к сексу относилась именно как к супружеской обязанности и не проявляла ни малейшего энтузиазма. Эдику лучше, с завистью подумал Илья, у него детей нет, да и работает в театре, а там нравы вольные. Впрочем, хотя жену он не любит, и это не секрет, для него, пожалуй, существует только Алина, да еще этот рыжий здоровенный кот. Илья покосился на огромное пушистое существо, свернувшееся в клубок на траве. Кот наелся рыбы до отвала и теперь дремал. Рыбалку он любил еще больше, чем хозяин.

    – У тебя кот кастрированный? - спросил Илья.- А то мы взяли котенка, жена говорит, что надо кастрировать.

    – Да, моя тоже настояла. Может, у баб тайная мечта - самцов холостить. Изуродовали животное, а зачем? Так что ты своего пожалей, он тебе будет благодарен.

    – Ладно. Не хочу калечить зверя. Они помолчали еще минут пять.

    – Слушай, мы с женой в пятницу были в театре,- сказал Илья.- Что с Алиной происходит? Или она каждый раз так выкладывается? Так же с ума сойти недолго. Ирина вообще была в шоке, она же у меня театралка. Говорит, что так нельзя играть.

    – Да, там целая история,- после паузы ответил Эдик.- Она же играла как бы не свою роль.

    – Как это?

    – Вообще я не хотел ставить «Трех сестер». Ну... пришлось. Сначала она играла Ирину, потом Гаврилина возникла, за ней Цветкова. Сказали, что я все время отдаю Алине лучшие роли. Представляешь, эти дуры считают, что Ирина - это главная роль, а Маша - так, побоку.

    – Так Алина актриса, а они... Послал бы их на хрен. Кстати, по-моему, это действительно то, что им нужно.

    – Да,- усмехнулся Эдик.- Уж на что я вроде не отличаюсь особым аппетитом в этой области, но они ко мне так липнут - даже неудобно. Сейчас хоть Цветкова малость успокоилась, крутит любовь с Медведевым. А Гаврилина еще злее стала.

    – М-да, нехватка витамина X. Ну и что? Ты поменял роли?

    – Нуда, я поговорил с Алиной, она пожала плечами: «Мне все равно кого играть». Представляешь? В общем, она и стала играть Машу. И весь спектакль пополз к чертям. Медведев до тех пор нормально смотрелся в роли Вершинина, а как Алина

    взяла роль Маши,- все, финиш. Превратился в глупого резонера, а она же не свою любовь к нему играла, а нечто обобщенное, то есть она понимает, что это такой же недоумок, как остальные, только поболтливее, а все лучше ее мужа. Ну и отсюда такой надрыв. Безысходность. Ирина у этой Цветковой превратилась в истеричную дурочку... Короче, забила она всех. Да что там говорить! Кто там сыграет, кроме Алины?! У нее двойная безысходность - и от роли, и от жизни в этом театре.

    – Уехать бы ей,- вздохнул Илья,- «в Москву, в Москву».

    – Там сейчас не лучше,- сказал Эдик, поморщившись от обиды. Он вспомнил, что все-таки он режиссер местного театра, и то, что у Алины нет достойного окружения,- это отчасти и его вина.- Я встречался с ребятами знакомыми. Тоже склоки, тоже делят хрен знает что. Денег нет, в общем...

    Он замолчал, Илья тоже не стал возобновлять разговора. И так все было ясно. Не от хорошей жизни Эдик идет на поводу у этих двух истеричек. Просто приходится жить и работать в существующих условиях, иначе станешь шизиком. Сам он уже прошел этап «бунтарства» и понял, что для преуспевания надо ломать натуру. Не хочешь - ищи отдушину, лучше вне работы. Так он и делал.

    Эдик думал о другом. Разговор с Алиной, о котором он упомянул, на самом деле шел несколько иначе. Когда он предложил ей играть Машу, она действительно пожала плечами и действительно сказала, что ей все равно. А потом взглянула на Эдика каким-то насмешливым и жалостливым взглядом, который его обжег. Он смутился, неожиданно предложил ей выпить, хотя это больше нужно было ему самому.

    – Ну давай выпьем,- также неожиданно согласилась Алина. Он налил по полстакана водки - больше ничего у него не было. Алина терпеть не могла водки, но все же не отказалась. Эдик закусил коркой хлеба, Алина задумчиво скатала из мякиша шарик, потом швырнула его в сторону.

    – Ну как у вас с Серегой? - вдруг спросил Эдик. Вести с Алиной разговоры на темы, не касавшиеся театра, не получалось. Эдик чувствовал себя неловко, боялся насмешек и потому задавал дурацкие вопросы.

    – Нормально,- сухо ответила она,- как у всех.

    – Замуж не собираешься?

    – За него?

    – Ну да.

    – Нет. А зачем?

    – Да, действительно.- Он ждал, что Алина спросит у него, как живется ему с женой, и он бы тогда намекнул ей, что жена гораздо хуже Алины, и снова это прозвучало бы глупо и неуместно. Но она ничего не спросила, и он подумал, что ей это просто неинтересно. Тогда Эдик снова задал глупый вопрос: - А за кого ты бы вышла замуж?

    – За кого? - Алина усмехнулась.- Не знаю. Таких не встречала. Наверно, как в сказке - за того, кто выполнит три желания.

    – И какие?

    Алина улыбнулась грустно - не Эдику, а словно про себя.

    – Я хочу, чтобы у меня был свой дом - старинный замок на берегу моря, яхта, чтобы я могла путешествовать по всему миру. Чтобы был театр, где я могла бы нормально работать. Чтобы я любила мужа, а он был бы сильным, смелым, умным, знаменитым. Кажется, уже больше трех желаний? И еще я хотела бы родить ему сына и дочь - таких же умных и красивых... Да Господи, обычные мечты любой провинциальной бабы.

    – Да, у многих это выражается в одном эквиваленте, денежном,- сказал Эдик.- Все это можно оценить в какие-то суммы.

    – Не все,- сказала Алина.- Далеко не все.

    Вот так и завершился этот разговор. Эдик тогда еще подумал, что ни одно из этих желаний тот же Серега не осуществит, однако он спит с Алиной, он, а не Эдик. И это бесило больше всего, хотя Сергей и был его другом, пожалуй самым близким.

    Вечер был тихий, по небу спокойно проплывали редкие облака, и потому внезапная вспышка молнии, ударившей буквально в нескольких десятках метров от них, а за ней оглушительный гром заставили обоих вздрогнуть. Кот вскочил на ноги и приготовился удирать, но, увидев, что хозяин рядом, немного успокоился.

    – Что за черт,- сказал Эдик, глядя вверх.- Гроза не гроза. Откуда это?

    Илья лишь пожал плечами. Он смотрел не на небо, а на то место, куда попала молния. Там, в невысокой траве, что-то поблескивало.

    – Я сейчас,- сказал Илья, положив удочку, надел ботинки - здесь отдыхали городские дикари и могли остаться разбитые бутылки - и пошел по сухой шелестящей траве.

    В том месте, куда ударила молния, трава почернела и обуглилась. На выжженном участке, как это ни странно, лежало зеркало в широкой асимметричной рамке. Илья приподнял его за угол, убедился, что оно не слишком тяжелое и можно нести его одному. Рамка была теплой, и он приписал это тому, что действительно сюда ударила молния.

    Вернувшись на берег со своей находкой, он прислонил ее к себе зеркальной стороной наружу.

    – Посмотри на свою гениальную физиономию,- сказал он Эдику. Потом положил зеркало.

    – Это что, в него ударила молния? - спросил Эдик удивленно.- Вообще, рамка вроде бы металлическая.

    – Да, в него, нам повезло. А то бы в нас попала,- сказал Илья.- Хотя это в своем роде романтично - погибнуть от молнии.

    Чико - так звали кота - явно испугался незнакомого предмета. Шерсть его была взъерошена, уши прижаты, он нервно бил хвостом, прижавшись к ногам Эдика.

    – Интересно, откуда оно здесь? - Эдик потрогал рамку.- Теплая. И форма какая-то необычная. Но на антиквариат не похоже. Надо Алине подарить,- добавил он, улыбаясь.- Она давно просила поменять зеркало в гримерной. Там маленькое и тусклое.

    – Что, потащим с собой? - осведомился Илья.

    – Ну да, все равно пустые идем. На безрыбье и зеркало - рыба.

    – Ладно. Ну что, сматываем?

    Эдик лишь пожал плечами: «А что еще делать?» - вытащил удочку, очистил крючок и стал наматывать леску на проволочные уголки у основания удилища. Илья последовал его примеру. Несколько минут спустя друзья брели по лугу к городу. Эдик нес удочки и пустые рюкзаки, Илья тащил зеркало, зажав его под мышкой здоровенной ручищей.

    ***

    Домой Илья вернулся поздно. Они шли мимо театра, и там он расстался с Эдиком. Тот сказал, что занесет зеркало и даже, скорее всего, останется в театре. Илья вполне его понимал. Ему тоже не очень-то хотелось идти домой. Он предпочел бы отправиться на дачу и чем-нибудь заняться вместо предстоящего выяснения отношений с женой.

    Но все прошло гораздо лучше, чем он ожидал. Жена уже легла и сделала вид, что спит, а пятилетняя дочка важно пыталась разогреть ему ужин. Полюбовавшись на ее усилия, Илья сказал, что не голоден и обойдется бутербродами с чаем. Поставив чайник на плиту, он усадил девочку к себе на колени и грозным басом сказал:

    – Кто-то из нас уже должен спать.

    – Это ты,- без колебаний заявила она.

    – Возможно. Тогда мне завтра в детсад, а тебе на работу.

    – Да,- весело согласилась девочка.

    – Мой шкафчик - с утенком?

    – Да, с утенком. А мой стол с компьютером?

    – Да, слева от входа. Ты умеешь его включать?

    – Нет.

    – Тогда и не включай. Сэкономим на электричестве. Кстати, что в детсаду обычно на обед?

    – Суп и котлета с кашей. Можешь не есть. Сэкономишь целую котлету.

    – Хочешь, чтобы я стал худым, как ваша воспиталка?

    – А у тебя не получится, тебе надо двести лет не есть.

    – Начну с завтрашнего дня. А сейчас - пить чай.

    – Сколько за тебя съесть бутербродов?

    – Пять,- мрачным голосом сказал Илья.

    – Ладно, я за тебя съем пять и за себя один. Всего шесть. Только ты сам сыр нарежь. Он скользкий.

    – Да, это большое искусство - резать сыр,- задумчиво сказал Илья.- Так, чайник вскипел. Все-таки отнесу я кое-кого в постельку.

    – Нет,- обиженно протянула девочка, но он уже подхватил ее на руки и направился в ее комнатку.

    ***

    Расставшись с Ильей, Эдик прошел под небольшой портик, украшавший вход в театр, и увидел прижавшуюся к одной из колонн женскую фигуру. Он подошел ближе. Это была девушка лет шестнадцати - семнадцати, в испачканной и разорванной белой блузке и длинной черной юбке с глубоким боковым разрезом. Глаза ее были полузакрыты, но, услышав шаги Эдика, она открыла их, и Эдик сразу подумал, что девчонка ангельски хороша. Длинные распушенные волосы, высокая и очень полная грудь, тонкая талия и красивые ноги, стройность которых не скрывала юбка.

    – Ты что здесь делаешь? - спросил Эдик. Вообще-то он не умел никогда «клеиться», но проходить мимо такой особы не хотелось.

    – Ничего, стою,- насупившись, ответила она,- а вы кто?

    – Я режиссер этого театра.

    – Ой, правда? - Она улыбнулась, и он сразу понял по этой детской улыбке, что это, скорее всего, школьница. И тут же вспомнил, что в школах города шли выпускные вечера.

    Девушка чуть качнулась по направлению к нему, не отпуская колонну, и стало понятно, что она немного пьяна.

    – Что, вечеринка веселая была? - с улыбкой спросил он.

    – Да-а. У нас выпускной был, потом пошли погулять, и эти придурки стали приставать...

    – Какие? Ваши же ребята?

    – Ну да. Придурки.- Она обиженно выпятила губу.- Вот блузку испачкали. Как я теперь домой явлюсь? Папа меня вырубит.

    Она растягивала слова, и, если бы ей было лет тридцать, это было бы противно и раздражало бы, но она была так юна и прелестна, что даже опьянение красило ее. Чико подошел к ее ногам, потерся, и она улыбнулась, взглянув на кота, но не рискнула наклониться и погладить его.

    – Это ваш кот? - спросила она.

    – Да, его зовут Чико.

    – Какой хороший.- Она взглянула на Эдика, словно вопрошая, что делать дальше, и предоставляя ему инициативу.

    – Ну, хочешь, пошли туда,- предложил Эдик, кивнув на вход.

    – А можно?

    – Со мной можно,- гордо сказал он, почувствовав преимущество своего положения.

    – Пойдемте,- тихо сказала она.

    Эдик прошел к двери и позвонил. Минуты через две появился заспанный старик-вахтер и, заторопившись, стал открывать дверь. Чико вбежал первым - он вообще любил театр, где его все угощали.

    – Привет, Михалыч,- весело и небрежно сказал Эдик,- я к себе пройду, а это моя знакомая, она со мной.

    – А, давай,- сказал старик, даже не пытаясь скрыть изумления. Он хорошо знал Эдика. Тот не раз ночевал в театре, но чтобы появиться с девчонкой, да еще подвыпившей,- такого за ним не водилось.

    На лестнице Эдик поддерживал ее под локоток, и она виновато улыбалась, когда, не справившись с непослушным телом, наваливалась на его плечо. Впрочем, Эдик ничуть не возражал против этого.

    – У вас тут есть... ну, умыться? - спросила она, когда они шли по коридору к его кабинету.

    – Есть. Вот здесь вот,- он показал на дверь женского туалета,- а вон та коричневая дверь - это мой кабинет. Ты потом иди туда, я приду.

    Она кивнула, зашла в туалет, а Эдик прошел дальше, в гримерную, и вслед за ним шел кот. В гримерной Эдик поставил зеркало на стул, взял со стола старое, потускневшее и засунул его в щель между стеной и шкафом. Потом водрузил находку на стол и сел напротив, глядя на свое отражение. Действительно, странное зеркало, подумал он. Ну и ладно, Алина любит оригинальные веши. Он взглянул на свое отражение. Всего двадцать пять, а выглядит он на все тридцать, если не больше. Припухшее лицо, начинают отвисать щеки, а в глазах какое-то неуверенное, не мужское выражение. Он вспомнил о девушке, быстро вышел в коридор и прошел в свой кабинет. Ее там не было. Он достал из сломанного холодильника початую бутылку водки, взял стакан и так же быстро вернулся в гримерную. Налив полстакана, он с отвращением выпил залпом теплую водку и снова сел напротив зеркала. Мало, подумал он, хотя водка еще не успела подействовать. Он выпил еще полстакана, его передернуло, и он отставил бутылку. Его вдруг охватила злоба - в общем-то без явной причины, но давно назревающая. Жизнь шла не так, как хотелось. Он постоянно ощущал свою профессиональную ущербность. Он мог поставить неплохой, хорошо сработанный «в классическом варианте» спектакль, но он был из тех, кто звезд с неба не хватает, и если ни разу его не упрекнули в этом, то только потому, что все вокруг были такими же, средними, сероватыми личностями. И только Алина... Живой укор. Она чертовски талантлива. И она вынуждена прозябать в этом театре, с этим режиссером. Чайка в клетке. Как он хотел поставите «Чайку» с Алиной! Но труппа была против. Вернее, ее женская часть. Они тихо ненавидели Алину и сразу поняли, что в этой пьесе она будет примой и благодаря ее таланту, и из-за самой пьесы. Эдику пришлось пойти на компромисс и ставить «Три сестры», где явно выделявшейся одной женской роли не было. Он сдался, и воспоминание об этом разозлило. Но потом они заставили тебя дать Алине роль Маши вместо Ирины, злобно напомнил он самому себе, и ты снова пошел у них на поводу. А она... Как она сыграла Машу на первом же спектакле!

    Эдик вспомнил, как при ее словах: «У лукоморья дуб зеленый...» - в зале наступило мертвенное молчание, потом раздались женские всхлипы. Кто и как объяснит, почему из всей труппы зал выбрал ее, откуда эта колдовская сила? Ведь он,

    режиссер прекрасно знает актерские штучки, позволяющие тянуть одеяло на себя, перебивая партнеров. Но с Алиной было не то Пронзительное ощущение истины, глубины, внутренней силы. Остальные на ее фоне выглядели ремесленниками. Да кто они такие, чтобы строить козни против нее! Ничтожества! Но хуже всего, что он сам как бы заодно с ними, хотя и любит Алину.

    Ему стало жалко себя. Он вжался в кресло и зажмурился. Он «плыл» Тело казалось невесомым, оно парило в пространстве, вращаясь во всех направлениях. Ему нравилось это ощущение. В памяти почему-то всплыли строки:

    Полмира спит, природа замерла, И сновиденья искушают спящих. Зашевелились силы колдовства И прославляют бледную Гекату.

    Откуда это? Из «Макбета», кажется. Черт возьми. Шекспир - вот кого надо ставить. К дьяволу этих анемичных чеховских героев, слишком «местных» персонажей Островского, безликих современников с их тусклым языком. Шекспир! Кровь, плоть, страсть, поэзия. И неизмеримая мощь. Я должен поставить «Макбета», сказал он себе. И тут же заработала привычная рефлексия. Эта уверенность - от водки, подумал он. Она пройдет, когда он протрезвеет, и останется только отвратительное похмелье.

    Эдик криво усмехнулся, не раскрывая глаз. Опять! Опять эта дурацкая неуверенность! Он сжал в руке стакан, открыл глаза. Зеркало стояло перед ним. Но что-то было странно. Что-то происходило из ряда вон выходящее. Эдик взглянул в зеркало и вздрогнул. Там застыло его отражение. Это был он. Он усмехался, и глаза его были зажмурены. Эдик наклонил голову влево. Отражение не отреагировало. Оно продолжало усмехаться с закрытыми глазами.

    – У-ух,- изумленно выдохнул Эдик.

    И ужас, словно волна, захлестнул его с головой. Стало холодно, и дрожь охватила все тело. Только сейчас он услышал негромкое гудение. Ему показалось, что оно исходило от зеркала. И вдруг словно огненное мерцающее облако отделилось от него и начало приближаться к Эдику. Он попытался встать, но не смог. Снова зажмурился, крепко-крепко сжав веки. Перед глазами поплыли цветные змейки, голова закружилась. Но когда Эдик вновь открыл глаза, все уже было нормально. Гудение прекратилось. В зеркале было его отражение, настоящее отражение. Он покачал головой влево-вправо и убедился, что оно делает то же самое.

    – Чертовщина какая-то,- пробормотал он.- Водка дурная!

    Злоба снова охватила его, и он с размаху швырнул стакан в зеркало. Стакан разбился вдребезги. Эдик привстал, уже сожалея,- ведь он хотел подарить это зеркало Алине. На зеркале, однако, не осталось ни малейшей царапины. Эдик погладил рукой поверхность стекла - она оставалась безупречно гладкой. «Хорошая вещь»,- пробормотал он, чувствуя, что язык слегка заплетается. И тут же вспомнил о девушке. Он встал, прошел к двери, оглянулся, пошатнувшись, увидел, что в бутылке еще остается граммов сто, вернулся и забрал ее с собой.

    На этот раз он застал девушку в кабинете. Она сидела на диване, подперев голову рукой, опиравшейся на валик. Когда Эдик вошел, девушка открыла на секунду глаза, потом вновь прикрыла. Он подошел, присел рядом вполоборота, положил руку на спинку дивана:

    – Как тебя зовут хоть?

    – Катя.

    – Ну вот, познакомились. Меня Эдуард, Эдик. Она попыталась улыбнуться.

    – Ну как? - спросил он.

    – Немного мутит,- жалобно сказала она.

    Эдик поднялся, налил в стакан оставшуюся водку, вспомнил, что у него есть шипучий аспирин, и, достав его из ящика стола, бросил таблетку в стакан. Потом снова сел рядом с девушкой, уже поближе, чувствуя ее разгоряченное тело. Таблетка растворилась, и он протянул ей стакан:

    – Выпей, тебе будет легче.

    – А что это?

    – Тут аспирин и еще... немного водки...

    – Ой, только не водку!

    – Да она просто входит в рецепт,- усмехнулся он.- Пей, это вещь проверенная. Только залпом, а то очень горько. И не нюхай, пей сразу.

    Девушка послушно взяла стакан, поднесла к губам, но не смогла одолеть содержимого одним глотком. Закашлялась. Эдик наклонился над ней, обхватил за шею, другой рукой взялся за стакан и заставил девушку поднести его к губам.

    – Выпей,- настойчиво сказал он.

    Она сделала еще глоток, сморщилась.

    – Гадость какая,- с трудом проговорила она.

    – Нормально,- сказал Эдик, встал и поставил стакан на стол. Потом взглянул на девушку.

    Она прикрывала ладонью лицо, но, почувствовав его взгляд, отняла ладонь. Теперь он смотрел прямо ей в глаза, уже не стараясь скрыть ни своих желаний, ни намерений. Она приоткрыла рот, пытаясь что-то сказать, но Эдик решительно шагнул к дивану, обнял ее обеими руками, прижал крепко к себе и поцеловал в полуоткрытые губы. Девушка все же попыталась отстраниться.

    – Зачем?...- слабым голосом произнесла она, безуспешно

    пытаясь оттолкнуть Эдика.

    – Все будет нормально,- сказал он и вновь прижался к ее губам. Теперь она ответила на его поцелуй, и Эдик, высвободив руку, коснулся ее груди. Наслаждение было таким острым, что он едва не закричал от упоительного ощущения.

    – Ну не надо,- пыталась проговорить девушка, пока он раздевал ее горячими руками.- Ты как они... зачем ты... а-аа!...

    Обнаженное тело было так прекрасно, что Эдик застыл на несколько секунд, глядя на него.

    – У тебя был кто? - спросил он, порывисто дыша и срывая с себя ненужную одежду.

    – Не-ет,- тихо сказала девушка, выгибаясь всем телом, и, запрокинув голову, вдруг протянула руки навстречу ему.

    ***

    В понедельник вечером Сергей Калинин сидел, как обычно, дома и ждал прихода Алины. Готовить он не умел и не любил, поэтому накупил всяких вкусных вещей - то, что любила она, а к ним и бутылку вина, хотя сам предпочел бы водку. Но при Алине он обычно не стремился захмелеть от спиртного: вполне достаточно было ее присутствия.

    Он взглянул на часы. Обычно Алина приходила часов в девять. Однако было уже четверть десятого. Позвонить ей он не мог - у нее дома не было телефона, а в театр звонить не имело смысла - в понедельник там, как правило, выходной. Если б она не могла прийти, то позвонила бы. И как только он подумал об этом, раздался телефонный звонок. Он поднял трубку.

    – Сережа?

    – Да. Привет, Алина.

    – Привет. Слушай, я сегодня не смогу прийти. У нас репетиция.

    – Ну вот. Как это не сможешь? Сегодня же понедельник, какая к черту репетиция? - Калинин был так раздражен, что хотел уже бросить трубку, но сдержался: терять вечер было неохота.- Алина, в чем дело? Если просто не хочешь, так и скажи.

    – Дело не в этом. Просто мы сейчас очень заняты. Мы готовим новый спектакль, и Эдик хочет сделать его как можно быстрее.

    – Ты мне ничего об этом не говорила. Да и Эдика я видел недавно, он даже не упоминал о премьерах.

    – Мы только во вторник начали репетиции. Он как-то неожиданно загорелся. Ты знаешь, кажется, это что-то стоящее.

    – И что же именно?

    – Он хочет поставить «Макбета». Ну и очень вдохновенно об этом говорит.

    – Алина, что-то ты привираешь, по-моему. Чтобы нашего милого толстячка вдруг озарило - такого сроду не бывало. И в нашей провинции ставить Шекспира, да еще «Макбета» - это же вообще смех. Может, у него крыша поехала?

    – Господи, да ты со своим скептицизмом все разъедаешь. Как кислота.

    Калинин с удивлением услышал в ее голосе искреннее раздражение: кажется, ей не понравилась его ирония. Странно, к Эдику она сама относилась весьма иронично.

    – В общем, Сергей, все равно...

    – Что «все равно»?

    – Я не приду. Хочешь, приходи в театр, сам все посмотришь. Правда, еще смотреть не на что. Но нам надо поговорить.

    – О чем? О новом спектакле?

    Как ни пытался Сергей унять иронию в голосе, это ему не удалось.

    – Не только, вообще. Это касается наших отношений.

    – Я не знаю, Алина, может, приду. А о чем ты хотела поговорить? По телефону нельзя?

    – Лучше увидеться.

    – Хорошо, я постараюсь.

    – Ну ладно, я побежала, у нас перерыв кончился. Я из кабинета Эдика звоню. Пока.

    Сергей положил трубку и задумался. Потом повторил медленно: «Это касается наших отношений». Ему вдруг стало не по себе. Его вполне устраивали их отношения, хотя об их прочности не стоило говорить. Он знал Алину и прекрасно понимал, что все это временно.

    Они вместе учились в школе: Алина, он и трое его друзей - Эдик, Алексей и Илья. И все четверо были в нее влюблены. Потом она уехала поступать в театральное училище, Эдик подался за ней и выучился, как ни странно, на режиссера, хотя приятели весьма скептично относились к способностям этого увальня. Но он любил Алину - наверно, это было более серьезное чувство, чем у троих его друзей. Алексей работал в угрозыске и был теперь примерным семьянином и отцом двух пацанов, Илья тоже был женат, обитал в каком-то НИИ, но - для души - пытался писать картины и пьесы. И то и другое получалось довольно сносно для их городка, и одну из его пьес Эдик даже поставил в театре. Впрочем, особого успеха она не имела. Сергей насмешливо сказал тогда, что неважную пьесу может спасти талантливый режиссер, а плохого режиссера иногда спасает отличный текст, но симбиоз двух посредственностей неплодотворен. Сам Сергей стал журналистом и работал в местной газете. Он оставался холостяком.

    Вечер понедельника - это было их время, его и Алины. У обоих выходной день, и, как правило, они проводили его вместе. Так продолжалось уже несколько месяцев, почти год, и теперь это стало привычкой, но отказаться от нее Сергею было бы мучительно трудно. И теперь, почувствовав в словах или даже в интонациях Алины угрозу каких-то перемен, да еще осознав необходимость выходить из теплой квартиры, тащиться в театр, терять драгоценные свободные часы, Сергей разозлился. Он понимал, что вечер уже испорчен и что без веских оснований Алина не стала бы этого делать. Что-то произошло. С минуту колебался: может быть, плюнуть на все, обидеться, завалиться на диван, втайне ожидая, что она все же придет? Но профессиональная привычка выведывать и торопить события взяла верх.

    Вечер был прохладным. Сергей накинул ветровку, вышел на лестничную площадку, запер дверь. И, как уже много раз, опять подумал о стереотипности всех своих действий. Рутина разъедала душу, но не было сил, а главное, и особого желания вырваться. Да и как? Денег хватало лишь на бытовые нужды, даже к отпуску не удавалось скопить мало-мальски приличную сумму. И он знал, что не может позволить себе такую женщину, как Алина. Это просто удача, везение. Около нее постоянно увивались нувориши с самыми заманчивыми предложениями, и Сергей понимал, что ее гордости вряд ли хватит надолго. В конце концов она его не любит, и рано или поздно найдется некто, чье богатство прямо пропорционально душевным и физическим достоинствам.

    Вахтер в театре знал Сергея и пропустил его, царственно махнув ладонью.

    ***

    Зал был пуст, только директор театра Евгений Сергеевич Батанов сидел в партере в третьем ряду. Сергей подсел к нему, они пожали друг другу руки, и Сергей шепотом спросил: «А где Эдик?» Батанов кивнул в сторону ложи, прилегавшей к сцене, и Сергей увидел в ней Власова. Тот сидел вполоборота к нему, уставившись на сцену. То, что увидел там Сергей, немало изумило его. Три балерины стояли рядышком, чуть поодаль от них в длинном черном платье, с гордо вскинутой головой - Алина, у противоположного края сцены, уперевшись в пол бутафорским мечом и ссутулившись, застыл Медведев, один из ведущих актеров театра. Неподалеку от него, в глубине сцены, стояло пианино, и за ним сидел Давид Каган, лучший, а вернее, единственный городской композитор.

    – Попробуйте еще раз,- сказал Власов незнакомым Сергею резким и пронзительным голосом.- Входит Макбет.

    Каган повернулся к клавиатуре, и зазвучал негромкий вальс. Медведев выпрямился, вложил меч в ножны и тяжелой поступью прошел на середину сцены.

    М а к б е т. Чем заняты, ночные вы чертовки?

    В с е. Нельзя назвать.

    М а к б е т. Откуда бы ни шли

    Познанья ваши, я вас заклинаю

    Тем, что творите вы, ответьте мне.

    Пусть ваш ответ повалит колокольни,

    Утопит в океане корабли,

    Прибьет хлеба поднявшеюся бурей,

    Деревья с корнем вывернет в лесах,

    Обрушит крыши замков на владельцев,

    Пускай перемешает семена

    Всего, что существует во вселенной,

    Ответьте все равно на мой вопрос!

    П е р в а я в е д ь м а. Так спрашивай.

    В т о р а я в е д ь м а. Задай вопрос.

    Т р е т ь я в е д ь м а. Ответим.

    П е р в а я в е д ь м а. Ты хочешь знать ответ из наших уст Или от высших духов?

    М а к б е т. Пусть предстанут.

    П е р в а я в е д ь м а. Кровь свиньи, три дня назад Съевшей девять поросят, И повешенного пот На огонь костра стечет.

    В с е. Мал ли ты или велик, Призрак, покажи свой лик [1].

    Каган ударил по басовым клавишам, изображая, видимо, гром, а затем снова заиграл вальс, но уже быстрей, и Сергей вдруг сжал подлокотники кресла. Странная это была музыка. Красивая и нежная мелодия вдруг то искажалась какими-то бесовскими интонациями, то замедлялась и делалась зловещей, то вдруг звучала на октаву выше и становилась похожей на детский смех. Три балерины, они же ведьмы, кружились в танце, а Алина свободно вальсировала по всей сцене, соблазнительно выгибаясь перед тяжеловесным Макбетом - Медведевым.

    – Стоп, стоп! - раздраженно прервал Власов и повернулся в зал.- Евгений Сергеевич, так невозможно. Мне нужно проводить все репетиции при полном антураже,- все должно быть, как я изложил в плане постановки.

    – Помилуйте, Эдуард Васильевич.- Батанов даже поднялся с кресла, словно нерадивый ученик, распекаемый учителем.- Я еще даже не успел толком прочесть весь план постановки, но это же немыслимо. Мы пригласили девушек из балетного училища, Давида Самойловича...

    – Да к черту! - вдруг оборвал его Власов.- Нельзя на этом раздолбанном пианино играть, да и вообще нельзя эту музыку играть на пианино! Давид, я же говорил тебе! Нужен оркестр, камерный, струнный, нужны электроорган и челеста [2], мы же говорили с тобой, Давид! Я в гробу видал пианино и фортепьяно, мне нужно глиссандо [3], ты сам же это прекрасно понимаешь, надо струнные и деревянные духовые, нужно, чтобы звучало это соприкосновение земли и космоса, а оно в этой трагедии сильнее, чем в других!

    – Я понимаю,- спокойно отозвался Давид, пожимая плечами и с улыбкой глядя на Сергея, словно обращаясь к нему за поддержкой.- У меня аранжировано для камерного оркестра, челесты, электрооргана, но ты же сам понимаешь, что людей надо пригласить, дать им аванс, им надо разучить партии - да ты сам пойми, я чуть ли не сутками работал, чтобы сделать аранжировку, а быстро хорошо не бывает...

    – В самом деле, Эдуард,- вмешался Батанов, почувствовав, что не он один в недоумении,- куда ты гонишь? Актеры текста не выучили, и толком ничего не понять, что ты здесь понаписал! - Батанов потряс листочками, испещренными записями. - Это просто немыслимо, у нас денег нет, да и не разрешит никто, пойми, мы не в Большом театре...

    – Да не хочу я больше все это слышать! - взорвался Власов.- Сто лет одно и то же! Театр должен быть большой, иначе это не театр, а дешевый балаган! Вы поймите, мне нужно создать у актеров определенный настрой, иначе они не сыграют, они просто не смогут. Мне нужно все, что способствует созданию этого настроя.

    – Да вы их просто загнали, голубчик,- возразил Батанов, вспомнив, что он все же директор и что никогда еще Власов не говорил с ним в таком требовательном тоне,- вы им даже не объяснили, чего вы, собственно, хотите. Может, они и без антуража сыграют - пока, на репетициях...

    – Нет, не сыграют,- раздосадован но прервал его Власов,- этим нужно жить, чтобы сыграть как надо.

    – Да я же не могу из-под земли достать в одночасье все, что вы просите. Тут такие спецэффекты нужны - мы же не Голливуде, у нас нет миллионов долларов на постановки. Надо иметь чувство реальности, Эдуард.

    – Плевать на реальность,- вдруг спокойным, но зловещим каким-то тоном сказал Власов.- Мне все это нужно, любой ценой. Хотите, сдавайте все комнаты фирмачам, хотите - заложите весь театр, в долги влезайте, валяйтесь в ногах у спонсоров, но мы должны это сделать, иначе...- Он поднял руку, словно хотел махнуть ею в отчаянии, но потом ударил изо всех сил по барьеру ложи.- Ничего не будет иначе,- устало сказал он.

    Последовала минутная пауза, никто не решался нарушить молчание, потом Власов сказал угрюмым голосом:

    – Наверно, в чем-то вы правы. Но мы должны это сделать. Я прошу вас, сделайте все возможное и невозможное. А я действительно сейчас объясню актерам свой замысел - я как-то упустил это из виду.

    Ни хрена себе, подумал Сергей, что же ты тогда хочешь? Он не узнавал своего друга. Его словно подменили. Даже лицо Власова, казалось, изменилось - вместо добродушного и терпеливого выражения на нем появилась какая-то ярость, лихорадка.

    – Сейчас,- сказал Эдик, проводя ладонью по лбу.- Я сейчас приду, перерыв пять минут.

    Он быстро прошел к выходу и попросил у вахтера сигарету.

    – Да ты ж не курил никогда, Артемьич,- изумился тот.

    – Ну вот, закурил,- отрывисто ответил Власов.

    – Да ради Бога, вот только папиросы у меня.

    – Ничего, все равно,- быстро сказал режиссер,- и спички дай.

    Он закурил, отдал вахтеру спички и вышел на улицу.

    – «Пока не двинется наперерез на Дунсинанский холм Бирнамский лес»,- продекламировал он.- Черт, надо же это придумать, фантазия...

    Вечер был прохладным, но Власов этого не чувствовал. Все лицо и тело горело. Он подошел к колонне и с размаху ударил по ней сжатой в кулак рукой.

    – Им не сыграть! - в отчаянии произнес он. Затянувшись несколько раз папиросой, он, как это ни странно, успокоился.

    Надо смотреть правде в глаза. Никто не предоставит ему роскошного антуража, никто не даст ему другого театра и других актеров. Нужно обходиться тем, что есть. А у него есть Алина, и это уже немало. Нужно донести до актеров свой замысел, а потом заразить их своим настроем, передать свою энергию. Директор был прав: он слишком быстро погнал. Эти несколько дней он работал как одержимый, но не учел, что все другие, кроме разве что Алины, остались прежними. Отсюда их недоумение. Они не привыкли так работать, они живут в другом темпе, в другом измерении. Их нужно расшевелить, заставить. Но одной Алины на сцене было мало, хотя он дал ей и роль леди Макбет, и роль Гекаты. Она должна была почти все время быть на сцене, и весь спектакль держался бы на ней и на Макбете. Но на роль Макбета, кроме Медведева, назначить было некого, и Эдик понимал, что это может разрушить весь его замысел, «перекосить» спектакль.

    В конце концов, подумал он, чуть ли не у каждого возникают гениальные замыслы, но далеко не всякому удается осуществить их. Мало быть талантом - надо совпасть с требованиями эпохи. Вот что самое скверное - приходится приспосабливаться к миру. Некоторым кажется, что они изменяют мир по своему замыслу, но на самом деле все равно мир использует их для воплощения назревших в нем изменений. Тот, кто в самомнении своем идет против течения, быстро гибнет. Даже бессмертные боги Олимпа... впрочем, бессмертные многое могут себе позволить.

    ***

    – Ну что скажешь, Сергей? - обернулся к Калинину Батанов.- Ты его видел? По-моему, он слегка сошел с ума. Дал мне план, от которого волосы дыбом встанут. Никаких искусственных декораций. Я должен завезти сюда какие-то булыжники весом по две-три тонны, деревья; на сцене у него огонь все время - да пожарники так взовьются, что... и главное, все это стоит денег бешеных, у нас их нет, а ему все до фени. Вынь да положь, пусть весь театр сгорит синим пламенем, но без огня на сцене нельзя. Да только опять-таки настоящего. И никому толком не объяснил, чего он хочет. Одна Алина глядит на него как на Бога...- Батанов смутился слегка, вспомнив об отношениях Алины и Сергея,- вот. Да в него будто бесы вселились.

    Сергей молчал. Он вспоминал лицо Власова, когда тот смотрел на сцену: пылающее от внутреннего жара лицо с хищным профилем, как у Мейерхольда на портрете. Но откуда? У Эдика вообще-то лицо простоватое, нос совсем не орлиный, а это для профиля главное. Но почему тогда сравнение с Мейерхольдом сразу пришло в голову? Что случилось со спокойным, флегматичным человеком, который много лет был его другом, которого он прекрасно знал? Что-то должно было произойти из ряда вон выходящее, но ведь раньше и в критических ситуациях Эдик оставался самым спокойным и рассудительным из них.

    Директор продолжал что-то жужжать над ухом, но Сергей его не слушал. Его вдруг обожгла догадка. Алина! А что еще могло так зажечь этого флегматика?

    Давид спустился со сцены, подошел к Сергею, пожал руку, сел рядом.

    – Что-то наш Эдик запылал вдруг,- весело сказал он, и Сергей понял, что не только у него именно такие огненные ассоциации.

    – Он что-то говорил про аранжировку. Это что, не твоя музыка?

    – В том-то и дело, что нет. Он сам решил ее написать, хотя нот не знает. Часа три с ним сидели, он мне напевал мелодии и подробно объяснял, как это все должно звучать. Все это было бы смешно, Сергей, - вдруг серьезным тоном добавил Давид,- но только музыка-то... музыка-то, что называется, от Бога. Настоящая музыка.

    Сергей знал, что Давид талантливый композитор, и уж если он согласился так безропотно аранжировать мелодии, напетые полным дилетантом, значит, это действительно серьезно.

    – Мне казалось, что музыкальный дар так внезапно не прорезывается, да и вообще любой дар...

    – М-да, науке подобные случаи неизвестны. Ну ладно там в литературе, ну в живописи - Гоген там и прочее,- но музыка... да, обычно с детства. Что-то его вдруг ударило, а? Яблоко свалилось с дерева, да не простое. Но я не шучу, Сергей. Не знаю, что он задумал с пьесой, но по музыке что-то дьявольское.

    Давид перегнулся через кресло Сергея и обратился к Батанову:

    – Уж вы, Евгений Сергеевич, проникнитесь. Надо помочь юному дарованию. Музы вам скажут спасибо.

    – Лучше бы они деньжат подкинули, ваши музы,- вздохнул Батанов.

    Власов вернулся, прошел в ложу. Он был уже спокойнее. Глянул в зал, кивнул Сергею.

    – Давид, на сегодня ты свободен,- сказал он.- Прошу тебя, договорись как-нибудь с камерным, ну нельзя без него.

    – Хорошо, я попробую уговорить,- отозвался Каган.- Ну пока. Пойду еще поработаю.

    Он вышел. Эдик опустился в кресло, потом сказал актерам:

    – Я, наверно, не совсем правильно сделал. Я попробую вам объяснить суть своего замысла. Вы можете спуститься в зал, сесть. На сегодня хватит. Я сейчас расскажу, как я вижу будущий спектакль, а потом - несколько слов о сегодняшней репетиции и о предстоящих репетициях.

    Актеры расселись в партере, только Алина и балерины предпочли остаться на сцене.

    – «Макбета» ставят реже, чем «Гамлета» или «Ромео и Джульетту». Здесь нет особой интриги, меньше драматических ходов, все кажется грубее и проще: честолюбец и властолюбец, подталкиваемый еще более честолюбивой женой, убивает всех соперников в борьбе за трон, потом свидетелей или возможных мстителей и в конце концов гибнет, что называется, по уши в крови. Симпатий эта фигура, в отличие от того же Гамлета или Лира, обычно не вызывает. Он не слишком колеблется, он способен убить спящего соперника, он идет на поводу у предсказывающих ему судьбу ведьм, в отличие, например, от Эдипа, бросившего вызов судьбе.

    Все это так. Но мне кажется, что Макбет - один из самых лиричных героев Шекспира, как ни странно это звучит. Я вижу его человеком, открывшим внезапно для себя иной мир, божественный, горний мир. И этот мир я хочу показать не зловещим и мрачным, представленным уродливыми ведьмами, а прекрасным, как карнавал - кружение, танец, веселое действо, развлечение богов. Это не ведьмы, по сути дела, а богини судьбы. Они дразнят Макбета, его жену, манят их в свой мир, мир Олимпа, воплотившихся грез. Вот почему я хочу, чтобы они танцевали на сцене практически весь спектакль, наблюдая, но не вмешиваясь в действо.

    Макбет стремится к власти. Но что есть власть? Интриги, политиканство, тяжелая возня, грязь, а главное - проституирование личности, необходимость подчинить себя реалиям бытия, потребностям толпы. Власть - это сублимация не воплотившейся мечты, ложный путь ее воплощения.

    Макбет и его жена пытаются прорваться в горний мир, но разве может смертный дышать разреженным горным олимпийским воздухом? И их мечты выливаются в кровавую вакханалию - нет, это неправильное слово, просто в откровенную уголовщину. Танец ведьм, богинь - и тяжелая поступь Макбета, сказочный шутливый шабаш с ритуальным варевом - и трупы, несмываемая кровь при попытке повторить это на земле.

    Почему я дал Алине и роль Гекаты, которая тоже будет участвовать в олимпийских плясках, и роль леди Макбет? Леди Макбет - это ее земная ипостась. Она не может ее выдержать, сходит с ума от лихорадочного желания отмыться от крови, выйти из приземленного состояния, воспарить, перейти в другое измерение.

    А ведьмы играют. Они насылают духов, видения. И смертные боятся, у них нет ощущения Бога в себе, собственной божественности, и им нужно внешнее, наружное божество. И Макбет наивно спешит к веселящимся ведьмам, просит их предсказать будущее, верит их шуткам о Бирнамском лесе и убийце, не рожденном женщиной. Верит до такой степени, что проигрывает решающее сражение. Но в глубине души он уже проиграл его заранее, поняв, что ему не удалось вырваться, что, пытаясь сделать это, он, напротив, погряз в крови и подчинении бытию. Может быть, самое трудное - быть достойным дара богов.

    Вот то, что нам нужно показать. Подумайте, осмыслите свои роли, поймите, что я от вас буду требовать. Давайте попробуем в последний раз эту же сцену.

    Актеры вновь заняли те же позиции, но Сергей видел по лицу Медведева, что тот мучительно пытается одновременно и обдумать то, что ему сказали, и играть, и что для него оба этих действия - вещи несовместимые.

    М а к б е т. Чем заняты, ночные вы чертовки?

    В с е. Нельзя назвать.

    М а к б е т. Откуда бы ни шли Познанья ваши, я вас заклинаю

    Тем, что творите вы, ответьте мне.

    Пусть ваш ответ повалит колокольни,

    Утопит в океане корабли,

    Прибьет хлеба поднявшеюся бурей,

    Деревья с корнем вывернет в лесах,

    Обрушит крыши замков на владельцев,

    Пускай перемешает семена

    Всего, что существует во вселенной,

    Ответьте все равно на мой вопрос!

    П е р в а я в е д ь м а. Так спрашивай.

    – Стоп,- вмешался Власов.- По-моему, вы устали. Это не то. Саша, ты ведешь себя как властелин, в тебе есть какая-то высокомерность - да это совсем не то! Здесь совершенно другая динамика. Макбет - это простой полководец, рядовой офицер. На него сваливается все это - новая судьба, новая роль. Он еще до конца не верит в это. Он приходит к ведьмам-богиням, чтобы еще раз удостовериться, что его не надули, что все это не отнимут и все не закончится крахом и стыдом. Он словно нищий, которого вдруг приняли за короля, и он боится, что обман вот-вот раскроется и его вышвырнут. Поэтому он с робостью начинает, а этот монолог - не грозные проклятия, а мольба. Он просит чуда, чтобы поверить. И ведьмы продолжают игру, они предъявляют ему призраков в шлемах, они пророчат бессмертие и непобедимость, хотя знают, что гибель его предопределена. И Макбет начинает убеждаться, что он действительно важная персона, что он приобщен к пиру богов, его судьбой занимаются высшие силы. Поэтому нарастает его уверенность, с ней самодовольство, и лишь тогда появляются нотки властности и высокомерия, но ни в коем случае не вначале. Вот так. Ну, хватит на сегодня.

    Он наклонил голову, сжав губы, и все вдруг почувствовали, что будет сказано что-то еще, может быть, самое важное, что ему нелегко это сказать. Никто из актеров не двинулся, и тогда Власов произнес:

    – Да, и вот еще что. На роль Макдуфа у нас пока никого нет. Я хотел пригласить кое-кого, но, пожалуй, это не нужно. Саша, Медведев, возьмешь ее себе.

    – Ну вот,- удивленно протянул Медведев,- а Макбета кто будет играть?

    – Я сам сыграю,- тихо, но внятно сказал Власов. Возникла пауза. Все прекрасно знали, что Власов ни разу не играл на сцене. Но он прервал молчание:

    – Все. Теперь несколько слов о репетиции и о том, как будем репетировать в следующий раз.

    ***

    Сергей вышел из зала и прошел в гримерную. Он знал, что Алина придет туда минут через пятнадцать, после того как режиссер подведет итоги репетиции.

    Он зашел в тесную, захламленную, темную комнату, включил свет и сел напротив зеркала - наконец-то его поменяли, подумал он. Новое было длиннее и уже прежнего, но самым странным в нем, бросающимся в глаза, была асимметричная рамка. Она была сделана вроде бы из металла темно-вишневого цвета и с трех сторон ее ширина была одинаково небольшой, а левая длинная сторона была широкой, сантиметров десять, и покрыта странным узором. На две трети он состоял из значков, напоминающих буквы или иероглифы, а внизу был ряд прорезанных квадратиков с изображенными на них закорючками. Это похоже на клавиатуру счетной машинки, подумал Сергей, а вот буковки и значки мне совершенно незнакомы. Он прикоснулся к одному из квадратиков и удивленно отвел руку, потом прикоснулся вновь. Привычного и ожидаемого металлического холода он не ощутил. Рама была теплой, теплее даже, чем воздух в комнате, хотя на вид и на ощупь все же казалась металлической. Сергей даже приподнялся и заглянул за столик, подумав, что зеркало может нагреваться от батареи отопления, но батарея стояла у другой стены, да и к тому же была уже вторая половина июня и отопление давно отключили. Сергей обхватил ладонью край зеркала, потом попробовал приподнять его. Толщина зеркала не превышала сантиметра, а весило оно килограмма три-четыре. Сама отражающая поверхность была безупречно чистой, Сергею даже казалось, что его отражение ярче, чем должно быть при таком освещении.

    ***

    – На сегодня все, все свободны,- сказал Власов, знаком показав Алине, чтобы она задержалась.

    Актеры стали быстро собираться: время позднее, в этот день и в такое время никогда еще не репетировали, но вслух пока никто не ворчал, все понимали, что недовольных попросту лишат работы, а в городе актеру податься больше некуда. В труппе не было звезд, которые могли себе позволить капризы и пререкания с художественным руководителем и режиссером спектакля - тем более когда он в таком состоянии. Одни роптали про себя, что их лишили выходного, свободного вечера. Другим запала в душу короткая речь Власова, и они вдруг почувствовали, что в театре начинается что-то новое, настоящее и, может быть, то, о чем актер мечтает всю жизнь.

    – Как ты думаешь, поняли они что-нибудь? - спросил Власов, когда они с Алиной остались одни в зале.

    – Наверно. По крайней мере, начали понимать,- ответила она, присев на край сцены.

    Эдик перескочил через барьер ложи и уселся рядом с ней.

    – Ты и вправду собираешься играть сам?

    – Да, больше некому. Я не смогу передать Медведеву свои чувства, а он не потянет эту роль. Это ты сможешь сыграть богиню с Олимпа и одновременно земную грешницу. Но у меня нет Алины мужского пола. К сожалению.

    – Но ведь ты никогда не играл. Сможешь?

    – Да.

    – А раньше ты не был таким самоуверенным.

    – Это было раньше, теперь я другой.

    – С чего бы это? - кокетливо спросила Алина, словно догадываясь, каким будет ответ. Голос ее чуть вздрагивал, как пламя свечи.

    – Заколдовали,- сказал он, стараясь, чтобы тон был шутливым, но голос его был хрипловатым от волнения.- Ты знаешь. Это из-за тебя.- Он внезапно положил руку ей на шею, привлек к себе, прижался губами к ее уху и прошептал: - Ты настоящая колдунья.

    Его губы скользнули по ее щеке. Алина не сопротивлялась. Он никогда не пытался за ней приударить, и она догадывалась, что причина не в том, что она ему не нравится, а в его робости, неуверенности в себе. Теперь это прошло, теперь все должно было стать иначе, он словно перешагнул некий барьер, и изменения в их отношениях были естественны. Она интуитивно понимала это, и поэтому заранее предупредила Сергея, хотя в момент их разговора это было лишь ее догадкой.

    Власов начал медленно расстегивать ей блузку. Алина попыталась возразить: «Не здесь же».- «Нет, именно здесь»,- сказал он...

    Потом он прошел с ней почти до гримерной, остановил за несколько шагов от двери, приблизил свои губы к ее рту, но не поцеловал, а сказал:

    – Тебе нужно с ним расстаться. Сегодня же. Сейчас. Ты мне нужна.

    Она лишь молча кивнула.

    Перед зеркалом лежал томик Шекспира, Сергей наугад открыл его и чуть вздрогнул, наткнувшись сразу на строки из «Макбета». Он пробормотал их вслух:

    Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра».

    Так тихими шагами жизнь ползет

    К. последней недописанной странице.

    Оказывается, что все «вчера»

    Нам сзади освещали путь к могиле.

    Конец, конец, огарок догорел!... [4]

    Он закрыл книгу и вновь взглянул на свое отражение. Самое печальное, подумал он, что, скорее всего, я лет через двадцать вот так же посмотрю в зеркало и увижу все того же рядового провинциального журналиста, только постаревшего на двадцать лет. Неужели я останусь тем, кто я сейчас? Этого не хотелось бы, но изменений тоже не очень хочется, обычно они к худшему.

    В глубине души он знал, что его удручает вовсе не внешность и не перспективы карьеры. Плохо было то, что он увидел в себе человека поникшего, упавшего духом. И он знал, что лучше всего это чувствуют женщины и что разговор с Алиной вряд ли будет приятным.

    Он окончательно понял это по тому, как она вошла. Актриса, она всегда делала это по-разному - иногда старалась войти неслышно и закрыть ему глаза руками, иногда останавливалась у двери и ждала, пока он подойдет и обнимет ее, иногда врывалась стремительно и сама бросалась ему на шею. Но сейчас она вошла равнодушно, так, как входят к человеку, который тебе безразличен или просто для малозначащей деловой встречи.

    Алина опустилась на стул, даже не подойдя к Сергею.

    – Устала смертельно,- словно в оправдание сказала она.

    – Что, тяжело быть и леди, и ведьмой? - саркастически спросил Сергей. И тут же понял, что его юмор неуместен. Теперь ее все будет во мне раздражать, вдруг осознал он. Так бывает, когда проходит страсть или любовь.

    – Должен получиться хороший спектакль,- тихо сказала Алина.

    – У Эдика прорезался талант?

    – Ты можешь смеяться, но это похоже на правду. Именно прорезался. Я его сама таким не видела.

    – И что теперь?

    – Что... именно?

    – Я имею в виду наши отношения. Ты о них вроде бы хотела говорить.

    – Да. Давай пока не будем встречаться,- порывисто сказала она.

    – Пока?

    – Ну, Сергей, сейчас нужно работать... и вообще...

    – Ладно, понял. Один вопрос можно? У тебя кто-то появился?

    – Ну какое это имеет значение?

    Сергей усмехнулся, поняв вдруг, как стандартен их разговор. Каждый говорит то, что положено говорить в таких случаях. Теперь он должен или уйти оскорбленно, или заверить ее: «Что бы ни случилось...» Ни того, ни другого ему не хотелось. Он пытался придумать какой-то нестандартный ход, но осознание того, что он лишается самого лучшего и главного в своей жизни, мешало ему.

    – Ну ладно,- сказал он.- Тогда я пойду. Провожать тебя не надо?

    – Нет. Спасибо.

    Он пожал плечами в ответ на это беспомощное «спасибо».

    – Вообще это окончательное решение? - все же спросил Сергей.

    – Думаю, что да.

    Это «думаю» могло означать какие-то варианты в будущем, и вдруг он почувствовал вспыхнувшую ненависть к ней, безжалостно отвергавшей его, и к себе, все еще пытающемуся выпросить на прощанье маленькую надежду.

    – Ну, раз так...- Больше он уже не мог ничего произнести, все звучало бы слишком глупо, и он стиснул зубы, чтобы заставить себя замолчать.

    ***

    После репетиции актеры расходились небольшими группами. Некоторые, уже оказавшись на улице, возмущались тем, что Власов отнял у них выходной, заставил в считанные дни разучить новые роли, вообще затеял нечто невообразимое, беспрецедентное, а значит - угрожающее привычному налаженному существованию, хотя и полунищему, но не требующему дополнительных усилий.

    Медведев и Цветкова шли вместе - он провожал ее домой, где ее ждал довольно старый, но любящий супруг. Она предпочла бы пойти к любовнику, но Медведев тоже был обременен семьей. По понедельникам, впрочем, они встречались у него, пока его жена была на работе. Так что Эдик, сам того не зная, «сломал кайф» не только Сергею.

    – Ну и что ты обо все этом думаешь? - спросила Цветкова, самим раздраженным тоном подсказывая желаемый ответ.

    – О чем?

    – О новом замысле нашего новорожденного гения?

    – Трудно сказать.

    Медведев старался быть невозмутимым, хотя это скорее было амплуа, а где-то в глубине души он оставался немалым паникером.

    – Трудно? Ты что, не понимаешь, что происходит?! - Цветкова привычно повысила тон. Она любила и на сцене играть роль «по нарастающей», даже когда сценарий требовал обратного.

    – Ну... Возникла у человека идея, он пытается ее воплотить.

    – Да ты слепой, что ли, Саша? Идея! Просто эта, извини за выражение, шлюшка его охомутала и заставила все это затеять. С «Тремя сестрами» нам удалось чего-то добиться, так она начала свои выкрутасы на сцене, чтобы нас сбить. А теперь и вовсе решила отыграться, власть свою показать над этим недотепой.

    – В «Трех сестрах» она Машу сыграла, как никто.

    – Вот именно - никто так играть не будет! Она и играла эту... леди Макбет вместо Маши. А теперь хочет все прибрать к рукам. Ты что, собираешься им потворствовать?! У тебя же только что роль отобрали! Ты заслуженный артист, а Эдик - это же бездарность, он вообще на сцену не выходил! И все молчат. А зачем он это сделал? Да чтоб ее еще ярче выделить, дабы никто не затмил. Эдик в роли Макбета - я тащусь! Нам всем в лицо плюют, а мы утираемся!

    При всей своей сварливости Цветкова была неглупой женщиной и прекрасно знала, на что надо давить, чтобы переманить Медведева на свою сторону. Он призадумался. Действительно, у него отняли роль, да еще при всех, а это унизительно. И теперь играть ее будет дилетант. Да, Алина играла просто потрясающе, но тем самым она отодвинула всех, в том числе и его, на второй план. Пусть даже это из области конфликта моцартов и сальери, но, если он, Медведев, не Моцарт и сам это прекрасно сознает, почему он должен вставать на сторону своих противников? Из благородства? Но его на хлеб не намажешь.

    – Ну и что ты предлагаешь? Он же режиссер.

    – Ну и что? Тоже мне - пуп земли,- сказала Цветкова уже спокойнее: ее стратегическая цель - переманить Медведева - была достигнута.- Они и Батанова напугали. Или она и с ним переспать успела? В общем, мы завтра должны собраться вместе - все, кто не хочет молчать и хочет нормально работать,- и идем сначала к Батанову. А если потребуется, то и выше.

    – Сейчас не те времена, райкомов нет.

    – Не надо! Какие бы ни были времена, таких наглецов надо осаживать, иначе вообще на шею сядут, спасу не будет. Не хочешь - оставайся в стороне. Дождешься, что тебя на улицу выставят.

    – Да я как все. Мне тоже как-то это... не понравилось.

    – Вот и правильно.- В награду Цветкова прижалась грудью к его локтю, кокетливо улыбнулась, и Медведев понял, что надо остановиться и поцеловать подругу и союзника.

    ***

    Оставив Алину около гримерной, Эдик прошел в туалет - в другой конец коридора. Он снял часы, положил их на полочку. Было уже почти половина двенадцатого. Здорово я их задержал, скоро начнут возникать, подумал он. Лицо горело, и он открыл кран и подождал, пока пойдет холодная, почти ледяная вода. Ждать пришлось минуты три, но зато он с наслаждением умылся, потом снял рубашку и стал обтирать разгоряченное тело. Он подумал, что ему лишь двадцать пять, а уже появляется брюшко. Надо от него избавиться - ведь он занимался спортом, когда учился в столице. Раньше эта ленивая мысль проскользнула бы в голове и, не встретив особого сочувствия, ушла бы до следующего раза. Но теперь он твердо знал, что в ближайшие выходные обязательно примет меры: сходит на корт, потренируется у стенки, а потом найдет партнера. Впрочем, зачем искать - он предложит Алине играть с ним. Она давно хотела научиться большому теннису. Он даже решил, что подарит ей всю экипировку. Мысль о жене заставила его поморщиться. Но теперь он решит и эту проблему. Слава Богу, что у них нет детей. Он не решался их завести, она боялась тоже - из-за его неуверенности в будущем. Теперь он твердо был намерен покончить с этим унылым браком, не приносящим радости ни одному из супругов.

    Он снял с гвоздика рубашку и остановился, держа ее в руке. Взглянул на себя в зеркало. Он долго ждал какого-то переломного момента в своей жизни, но почему-то считал, что это будет связано с критическими обстоятельствами: несчастным случаем, стихийным бедствием, войной,- где-то в глубине души он жаждал, чтобы хоть что-нибудь произошло и выбило его из наезженной жизненной колеи. И вот этот момент наступил, но произошло другое, более важное: он изменился сам, изнутри. И теперь мог изменить мир вокруг себя. Услышав какой-то сдавленный крик в коридоре, он высунул голову за дверь. Сначала было тихо, и он подумал, что, может быть, кричали на улице, но вдруг отчаянный пронзительный голос Алины словно пронесся по всему коридору и ворвался ему в уши:

    – Сережа! Нет! Не надо! - услышал он внятно и четко. Эдик выскочил в коридор, услышал какой-то глухой звук, потом звон стекла и помчался к гримерной, сжав в кулаке рубашку.

    Он влетел в комнатку, толкнув дверь плечом. Та легко подалась, и Эдик едва не упал. Ему сразу бросилось в глаза разбитое окно, а когда он повернулся, то увидел лежавшую на полу Алину. Он подошел к ней, встал на колени и хотел приподнять ее голову. Когда он коснулся ее затылка, рука стала влажной. Кровь...

    – Алина...- прошептал Эдик. Надо было бежать в кабинет директора и звонить в «Скорую», и он заставил себя подняться с колен. В это время на улице послышался шум автомобиля, и, судя по скрипу тормозов, машина остановилась прямо под окном. Эдик быстро подошел к разбитому окну - под его ногами что-то хрустнуло - и выглянул на улицу. Прямо под ним стоял вышедший из машины милиционер, второй дергал входную дверь. Увидев Эдика, милиционер крикнул:

    – Стоять и не двигаться!

    Входная дверь открылась, на улицу вышел вахтер вместе со вторым милиционером и, запрокинув голову, увидел Власова.

    – Это вы, Эдуард Артемьевич? - хрипло крикнул он.- Что там случилось? - Он повернулся к милиционеру и сказал: - Это режиссер наш, они репетировали.

    – Что у вас произошло?! - крикнул милиционер.

    – Нужно срочно «скорую», здесь Алина, она... Скорее вызовите «скорую»!

    – Проще съездить, чем звонить,- сказал один из милиционеров,- давайте вы оба наверх, посмотрите, что случилось, а я съезжу за врачами.

    Полминуты спустя в комнатку вошел молодой милиционер.

    – Что с ней? - спросил он Эдика.

    Тот развел руками. Милиционер выглянул в окно, крикнул вслед отъезжающему напарнику:

    – Саша, здесь что-то серьезное. Давай за «скорой», вызови опергруппу и скажи, что эксперт понадобится.

    Обернувшись к вахтеру и Эдику, милиционер строго сказал:

    – Ничего не трогать.

    Он подошел к Алине, внимательно осмотрел ее, не притрагиваясь, поднялся, сказал, ни к кому не обращаясь:

    – Черепно-мозговая травма, нужно ждать врачей. Ее нельзя трогать.- Он повернулся к Власову, спросил: - Вы можете объяснить, что здесь произошло?

    – Когда закончилась репетиция, она пошла в гримерную, то есть сюда. Я проводил ее почти до дверей. Ее там ждал знакомый. Сам я пошел в туалет. Услышал крик, ее крик. Я подбежал, открыл дверь и увидел... вот это все.

    – А куда делся ее знакомый? - несколько иронично спросил милиционер.

    – Ушел, должно быть.

    – Через окно? Тогда он, наверно, лилипут. Вы видели, как он уходил? - обратился милиционер к вахтеру.

    – Нет. Но он мог пройти мимо моей комнаты, я чай пил и не смотрел в окошко. Но не слышал я - чайник у меня закипал, шумел.

    Через разбитое стекло в принципе при известной ловкости мог пробраться и человек нормального телосложения, и тогда он попал бы на довольно широкий карниз второго этажа и мог спрыгнуть вниз, на улицу. Но Эдик не стал ничего этого излагать милиционеру, прекрасно зная, что люди терпеть не могут, когда другие суются в то, что относится к их компетенции.

    – Кто этот знакомый? Вы его видели?

    – Да, он был в зале, потом ушел. Я думаю, сюда, он всегда ждал ее здесь.

    – Так кто он?

    – Калинин. Сергей,- сглотнув слюну, с усилием произнес Эдик, хотя все равно пришлось бы это сказать. Калинина видели все.

    – Журналист?

    – Да.

    Приезд «скорой» избавил Власова на время от расспросов. Врач распорядился немедленно госпитализировать пострадавшую и милиционер попросил лишь действовать осторожнее, чтобы не «задеть следы».

    – У каждого свои проблемы,- хмыкнул врач и сказал санитару и пришедшему на помощь шоферу: - Подождите, надо очень осторожно.

    Он помог им уложить Алину на носилки, придерживая ее голову. Когда они уже выходили, в дверях появился Алексей Клюкин - он дежурил в эту ночь, и с ним еще один оперативник.

    – Товарищ капитан,- обратился к нему милиционер,-

    пострадавшая - актриса театра, ее зовут Алина. Ее обнаружил режиссер, вот он...

    – Да знаю я его,- оборвал Клюкин,- подожди, Руслан. Мужики, что с ней? - обратился он к врачам.

    Носилки уже вынесли, врач задержался и с порога, пожав

    плечами, ответил:

    – Черепно-мозговая травма, довольно тяжелая, судя по первому впечатлению. Она жива, но без сознания. Сейчас отвезем в реанимацию, а там видно будет. Извините, нам надо спешить.

    – Никого к ней не пускать без моего разрешения,- распорядился Клюкин.- Утром я пришлю охрану - сейчас просто некого с ней отправлять. Попросите приглядеть, чтобы никто к ней не зашел.

    – Да, если она выживет,- сказал врач.

    Он быстрым шагом спустился вслед за носилками, и через несколько секунд послышался шум отъезжающей «скорой».

    – Так. Эдуард, что здесь было?

    Эдик повторил то, что уже рассказал милиционеру.

    – Серега? - мрачно переспросил Клюкин.

    Власов с минуту размышлял, надо ли говорить о том, что кричала Алина, потом решил, что надо,- все и так очевидно. Он как-то еще не думал, что подозрение может пасть и на него: ведь Алина без сознания и неизвестно, придет ли в себя.

    – Она кричала: «Сережа, не надо!» - глухо сказал он. Клюкин и опер переглянулись.

    – Они могли поссориться? - в упор спросил Клюкин, не спуская глаз с Власова.

    Тот молча кивнул.

    – Из-за чего? - безжалостно продолжал Алексей.

    – Они должны были расстаться. Алина так хотела.

    – Она сама тебе сказала?

    – Да.

    Клюкин потер подбородок. Он хорошо знал Сергея и был уверен, что это человек трезвомыслящий и уравновешенный. Но в критических ситуациях... Бог его знает, как себя поведет мужчина, если он любит женщину, а она его отвергает.

    – А это что, пудра? - спросил Клюкин. Столик около зеркала был засыпан белым порошком, немного порошка было и на полу, там же валялись осколки. Клюкин нагнулся над ними.- Похоже, что она разбила пудреницу,- сказал он.- Или кто-то наступил на нее.

    – Наверно, я, когда подходил к окну,- сказал Эдик, вспомнив хрустнувший под ногами предмет.- Но пудра уже была.

    – Может, она бросила в него пудреницу, но почему-то рассыпано в основном на столике,- сказал Клюкин.- Ладно. Вот что. Сейчас уже почти полночь. Саша, ты давай за Гершензоном, он должен быть у себя в лаборатории. С тобой, Эдик, давай поговорим, только не здесь. А ты, Руслан, побудь пока тут, ничего не трогай, пока Абрамыч не явится. Что это гудит?

    И только тут, когда он спросил об этом, Власов вдруг понял, что с той самой секунды, когда он ворвался в эту комнату, здесь действительно раздавалось какое-то тихое гудение, словно от трансформатора старого телевизора.

    – Не знаю.

    – Похоже, что здесь,- сказал Руслан, подойдя к зеркалу и наклонившись над ним.- О, перестало.

    Гудение действительно прекратилось.

    – Может, в батареях, в отоплении? - предположил Власов.

    – Да с чего им гудеть, все отключено,- хмуро отозвался Клюкин.- А что это за странная штука? - Он кивнул на зеркало.

    – Мы на рыбалке его нашли.

    – Какое-то оно... не наше,- с трудом подобрал слово Клюкин.- Ладно, черт с ним. Пойдем покурим, поговорим.

    Они вышли из комнаты, прошли на лестничную площадку, где стояло жестяное ведерко для окурков. Клюкин протянул свою пачку Эдику, зажег спичку и, внимательно глядя в глаза режиссеру, подождал, пока он прикурит, потом прикурил сам, так и не отведя глаз от Власова. Он знал, что раньше Эдик не курил.

    Оставшись один, Руслан, несмотря на запрет, прикоснулся тыльной стороной ладони к рамке зеркала - ему показалось, что оно должно быть теплым, ведь откуда-то исходило тепло, батареи были отключены. Обнаружив, что он не ошибся, Руслан даже отдернул руку, настолько ощутимо горячей была рамка. Он взглянул на свое отражение и пробормотал несколько сур из Корана. Суеверным он не был, но был убежден в необходимости присутствия высшего начала в мире.

    Странно сложилась его судьба. Отец его был врачом и рано умер от сердечного приступа. И Руслан тоже хотел стать детским врачом, но семья была большая, он был в ней старшим и, когда закончил школу, понял, что шесть лет учебы в медвузе - недопустимая роскошь, мать не сможет одна прокормить их. Ему пришлось идти работать. А в восемнадцать, чтобы не идти в армию, он стал милиционером. Служба не нравилась Руслану, хотя начальство было о нем высокого мнения и предлагало учиться, делать карьеру. Он еще не решил, сможет ли постоянно сдерживать себя, ежедневно сталкиваясь с опустившимися родителями-алкоголиками и с их несчастными детьми. Но бытовые драки и даже убийства не шли в сравнение с тем, что ему пришлось увидеть и пережить сейчас. Одно дело - окровавленные трупы алкоголичек с испитыми лицами, дряблой кожей и никчемной жизнью в прошлом, и совсем другое - эта прекрасная молодая женщина, которую он знал, потому что несколько раз был в театре, и именно на тех спектаклях, в которых она играла, и именно из-за того, что она должна была выйти на сцену. Впрочем, многие в городе были влюблены в Алину, и не раз Руслан видел, как после спектакля очередное существо из «новых русских» с неизменно протокольной физиономией несло к сцене корзину с роскошными цветами, шампанским и скромно вставленной в букет визиткой. Одна такая корзина стоила бы Руслану месячного заработка, но все равно он не решался пойти против совести и начать «стричь» всех, кто чуть-чуть преступил закон, как это делало большинство его коллег. Задумавшись, он уселся на стул напротив зеркала, прикрыв глаза и ожидая, пока вернутся Клюкин и Власов.

    ***

    Алексей и Эдик первую минуту курили молча, потом Клюкин спросил:

    – Ты что-то мне не сказал?

    – Ну, разве что... что мы с Алиной...

    – Понятно. И Сергей узнал об этом? Или он вас, извини, застукал?...

    – Нет. Была репетиция, Сергей ушел незадолго до ее конца в гримерную, он всегда там ждал Алину. Мы с Алиной были вместе - минут пять, не больше, потом я ее проводил почти до дверей и попросил расстаться с Сергеем. Вот так все и было. Сказала она ему, что было между нами или нет,- этого я не знаю. Я был в туалете, пока они разговаривали, и прибежал уже на крик. Это все. Сергея я не видел после того, как он вышел из зала.

    – Довольно странно. Если он выскользнул из окна в такую дыру, это требует известной ловкости. Если он был невменяем, то мог просто разбить окно в ярости, а потом выйти через дверь. Вахтер его просто не заметил. Сколько прошло времени с того момента, когда ты услышал звон стекла, и до того, как ты выскочил в коридор?

    – Стоп! - вдруг сказал Эдик.- Сначала она закричала, потом я вышел. Я уже был в коридоре, когда услышал звук, будто упал кто-то, а потом зазвенело стекло. Если бы Сергей вышел через дверь, я бы его увидел. Значит, он выскочил в окно. Слушай, Леха, а если это был кто-то еще? Сергей ушел быстро после объяснения, а потом кто-то другой появился и...

    – Это, конечно, хорошая версия,- хмыкнул Алексей,- но кому понадобилось бить Алину?

    – Если какой-нибудь маньяк...

    Алексей снова хмыкнул, и Эдик понял, что все же основное подозрение ложится на Сергея. Тут никуда не денешься. Если он узнал от Алины, что она переспала с Эдиком и теперь собирается бросить его, Сергея, это могло вывести его из себя. Он всегда иронизировал над режиссером-ремесленником, и такой поворот был бы тяжелым ударом по его самолюбию.

    – Здравствуйте, Марк Абрамович.- Клюкин приветствовал неторопливо поднимавшегося по лестнице старика-эксперта Гершензона.

    Тот пожал обоим руки и спросил:

    – Ну-с, что у нас плохого? В первом часу ночи отрывать человека от работы... Надеюсь, не убийство?

    – Пока нет,- хмуро ответил Клюкин.- Покушение. Ну давайте пройдем на место. Ничего, что так поздно вас потревожили? Или вы как раз работали?

    – Как раз работал,- сказал Гершензон.

    Они зашли в фимерную, и Клюкин быстро рассказал Гершензону о ходе событий, не забыв сказать, что так они были изложены Власовым. Это означало, что он отнюдь не поверил Эдику безоговорочно и в голове строит другие возможные версии.

    – И он вылез в эту дыру и спрыгнул со второго этажа? - уточнил Гершензон.

    – Пока это версия,- уклончиво ответил Клюкин.

    – Довольно ловко проделано. Слишком расчетливо для случайного убийства или попытки убийства. Чем он ее ударил? И ударил ли вообще? Или, может, толкнул, а она упала и

    ударилась?

    – Не знаю, врачи ничего не сказали.

    – М-да... Руслан, вы видели ее, пока она лежала?

    – Да.

    – Сможете примерно обрисовать контур тела.'

    – Да.- Руслан взял у эксперта кусок мела и стал обводить на полу то место, которое занимало упавшее тело.

    – Тут придется долго поработать,- заметил Гершензон.- А если это отложить до утра? Как, Алексей?

    – Можно. Даже, пожалуй, есть смысл. Я попробую найти Калинина, да и Алина, может быть, придет в себя.

    – Я схожу в больницу,- сказал Эдик порывисто.

    – Вот что,- неохотно выговорил Клюкин.- Ты дай мне подписку о невыезде. Я не говорю, что ты... Хотя ты тоже под подозрением, да и свидетель главный. Ну то есть «или-или»,- смущенно закончил он. Не каждый день приходится говорить такие неприятные вещи близким друзьям. И теперь, когда сразу двое из них оказались замешаны в скверной истории, а жертвой стала женщина, к которой и сам Алексей был когда-то неравнодушен, обычная невозмутимость изменяла милиционеру.

    – Хорошо,- тихо согласился Эдик.

    – И в больнице к ней тебя не пустят. Узнай у врачей, как дела, потом, если не пойдешь домой, заскочи в отделение. Может, Сергей будет уже у меня. Разберемся.

    – Хорошо,- снова сказал Эдик.

    – Руслан, остаешься здесь. Все под твою ответственность. Никого не пускать, ничего не трогать. Оружие у тебя серьезное...- Клюкин взглянул на автомат, который Руслан так и не решился куда-нибудь положить.- Так что давай. Как только освобожусь, подъеду. И Абрамыч подойдет. Телефон здесь есть?

    – Есть, а также у вахтера и в моем кабинете,- сказал Эдик.

    – Ладно. Лучше сиди здесь. Мы еще не знаем, с кем имеем дело. Вдруг ему захочется вернуться. Ну да ты парень не из пугливых.

    Руслан молча кивнул.

    – Марк Абрамович,- вдруг сказал он, когда все уже собирались расходиться,- может быть, вы возьмете с собой зеркало?

    – Зеркало? - удивился Гершензон.- Вот это?

    Он указал на зеркало, стоявшее на столике, переспрашивая скорее по привычке: других зеркал в комнате не было.

    – Да.

    – А зачем, позвольте узнать? Отпечатки с него я и здесь сниму.

    – Да, кстати,- почти одновременно сказали Клюкин и Власов, потом переглянулись, и Клюкин продолжил:

    – Очень странная штука. Во всяком случае, это не просто зеркало. Оно гудело, и потом, оно теплое.

    Гершензон приблизился к зеркалу, притронулся к рамке тыльной стороной ладони, как несколько минут назад это делал Руслан, потом сказал:

    – Ну и ну. Оно действительно теплое. И очень странной формы. Или, лучше сказать, конструкции. Откуда оно?

    – Мы с Ильей нашли его у озера,- сказал Эдик.

    – Что, оно просто валялось на берегу?

    – Ну да. В него еще молния ударила. Поэтому мы его и заметили.

    – Странная вещь,- задумчиво сказал эксперт.- Было бы заманчиво его исследовать.

    – Это, наверно, опасно,- вдруг вмешался Руслан.

    – Почему вы так думаете? И почему, кстати, вы попросили меня взять его с собой?

    – Не знаю,- неохотно сказал Руслан.- Вы ученый, вам виднее. Если честно, я его побаиваюсь немного. Что-то в нем есть... по-моему, оно как-то связано с этим убийством.

    – Ну, положим, убийства еще не было. Надеюсь на это, во всяком случае. А бояться предметов тебе не пристало,- назидательно сказал Клюкин.

    – Дело в том, что оно может быть радиоактивным,- сказал Гершензон.- И тогда это действительно опасно. Пожалуй, я возьму его в лабораторию. Подвезете меня? - спросил он Клюкина.

    – Конечно.

    Эксперт огляделся, и Эдик, догадавшись, что он ищет, сказал:

    – Здесь есть старые занавески, в них можно завернуть.

    Он вытащил из шкафчика полинявшие занавески и протянул одну из них Гершензону. Старик обмотал ею зеркало, приподнял его.

    – Оно не такое тяжелое, как кажется,- заметил он.- Ну что, мы идем?

    – Да, пошли,- сказал Клюкин.

    ***

    Придя домой, Сергей включил телевизор, но спустя полчаса убедился, что не только не слышит или не понимает, что там говорят, но и сама светящаяся картинка его раздражает. Самое лучшее, что я могу сделать, подумал Сергей, это выпить глоток-другой и завалиться спать. Больше ничего не придумаешь. Что без толку анализировать очевидное? Он посидел еще на кухне, тупо глядя перед собой. Был уже почти час ночи.

    Он достал из холодильника початую бутылку водки, налил полстакана, потом долил еще, а потом наполнил стакан до краев. Пить пришлось в два приема, и его передернуло, когда, сделав мощный глоток, он увидел, что еще осталось допивать довольно много. В это время на улице раздался истошный женский крик. Сергей поставил бутылку в холодильник и вышел на балкон. За деревьями не было видно прохожих, но по доносившимся голосам он понял, что кричавшую успокаивают две или три подруги, а она пытается что-то им объяснить срывающимся, всхлипывающим голосом. Похоже было, что кто-то покушался на ее честь. Сергей криво усмехнулся: он знал, что после десяти вечера в городе лучше не прогуливаться. Времена изменились.

    Заперев балконную дверь, он уже хотел выйти из кухни, когда непонятные блики на стене заставили его обернуться. От того, что он увидел на балконе, сразу пересохло в горле. Там кто-то стоял. Силуэт был человеческий, но это был не человек. Сергей не мог бы сказать ничего определенного о нем - разве что, сославшись на фантастические триллеры, назвал бы его виртуальным человеком. Силуэт был, несомненно, объемным и слегка светился или, вернее сказать, мерцал - это и давало блики на стене. Но самым страшным было абсолютно белое лицо этого существа, похожее на гипсовый слепок. И это было его, Сергея, лицо,- он скорее почувствовал это, чем ясно увидел. И оттого ноги его приросли к полу. Тот, на балконе, беззвучно приблизился к двери, стал вплотную к ней, и Сергей в ужасе подумал, что он сейчас попросту пройдет через дверь. Он заставил себя шагнуть назад и закрыть дверь на кухню. Эта дверь тоже имела большое стеклянное окно, и он стоял, сжимая в ладони круглую дверную ручку. И тут послышался звук, что-то вроде дребезжания стекла. Он продолжался несколько секунд, стих, и вдруг внезапно в ночной тишине раздался громкий звон, и осколки выдавленного стекла балконной двери разлетелись по кухне.

    Сергей увидел, как его двойник с гипсовым лицом вошел или скорее влился в кухню и стал приближаться ко второй двери, за которой стоял хозяин квартиры. Сердце Сергея стучало так, что ему казалось, призрак идет на этот стук. Собравшись с силами, Сергей ринулся в прихожую, распахнул стенной шкаф, достал туристический топорик и повернулся лицом к кухне. И снова послышался тот же звук - дребезжание стекла, словно от сильной вибрации. Сергей вдруг понял, что топор не поможет ему. Тогда он отодвинул защелку на замке и, выскочив из квартиры, бегом спустился по лестнице и вылетел на улицу с судорожно зажатым в руке топориком.

    По дорожке, ведущей к подъезду, к нему приближались трое мужчин. Увидев его, они отпрянули назад, но тут же один из них выхватил пистолет и, направив его на Сергея, властным голосом сказал:

    – Серега, не дури! Брось топор, быстро.

    Сергей узнал Алексея Клюкина, своего друга, работавшего в угрозыске. Он облегченно вздохнул, перевел наконец дыхание, но не мог разжать пальцы, и Алексей снова сказал суровым голосом:

    – Брось топор. Себе только хуже сделаешь.

    Двое коллег Алексея тоже достали оружие и настороженно смотрели на Сергея. Он бросил топорик под ноги и хрипло сказал:

    – Там, в квартире...

    – Ой, это он, кажется! - вдруг раздался визгливый голос, и в конце дорожки Сергей увидел трех женщин.- Только лицо белое было!

    – Потише, дамочки! - сказал Алексей. Он подошел к Сергею и, ловко завернув ему руки за спину, прикоснулся чем-то холодным.

    Сергей понял, что на него надели наручники.

    – Что в квартире? Там кто-нибудь есть? - быстро спросил Алексей, повернув Сергея к себе лицом.

    – Да... там... какой-то... призрак,- с трудом произнес Сергей.

    – Леша, постой с ним. Саша, за мной. Посмотрим квартиру. Там открыто? Ключи у тебя есть? - спросил он Сергея.

    – Нет, открыто там,- сказал тот.

    Алексей с напарником исчезли в подъезде. Третий милиционер стоял метрах в двух от Сергея, держа в руках пистолет, правда уже опустив ствол.

    Через несколько минут Алексей вышел из подъезда.

    – Ладно, надо ехать,- сказал он.- Саша останется там, так что хату твою не ограбят. Только врать не надо было, никого там нет, никаких призраков. Я чувствую, ты перебрал или у тебя слегка крыша поехала, а может, и не слегка. Зачем ты стекла выбил?

    – Это не я,- зло сказал Сергей.- И какого черта я с вами поеду? Я что, арестован?

    – Задержан.

    – Личность будешь выяснять, что ли?

    – Да, буду выяснять,- угрюмо сказал Клюкин, и Сергей вдруг понял, что его друг явно настроен резко против него. С чего бы это? - подумал он.

    – Слушай, ты что, всерьез думаешь, что я напал на этих дамочек? Я тебе объясню, кто их напугал.

    Тут же он осознал, впрочем, насколько неубедительно прозвучит его объяснение. Но иного не было.

    – Ты мне объяснишь другое,- жестко сказал Клюкин.- Об этих дамочках - после. Они тоже поедут с нами, и мы выясним, кто их напугал. Но ты мне объяснишь другое!

    – И что же именно?

    – Ты мне объяснишь,- сказал Клюкин все с той же непонятной, но явно нарастающей злобой,- почему после разговора с тобой Алина лежит в гримерной с пробитой головой. Вот это тебе придется объяснить! В машину его!

    Он грубо дернул Сергея за локоть, с другой стороны взялся его напарник, и несколько секунд спустя все сели в машину. Дамы отказались ехать, и напарник Алексея записал адрес той, что подверглась нападению неизвестного пока лица, очень похожего на задержанного с топором в руке журналиста Сергея Калинина.

    Алексей протянул руку к ключу зажигания, но в этот момент заработала рация, вызывая «Первого».

    – Да, на приеме,- отозвался Алексей.

    – В театре ЧП,- раздался хриплый голос,- давай срочно туда.

    – Я задержал Калинина,- возразил Алексей,- хочу его доставить в отделение. Что там стряслось?

    – Твою мать! - взорвался голос в рации.- Руслан твой палит из автомата по прохожим! Уже троих ухлопал! Давай быстро, с журналистом потом разберешься!

    – У, едрит твою!...- ошеломленно сказал Клюкин.- Ночь кошмаров, блин! Ладно, едем туда. Чтобы Руслан...- Он изумленно помотал головой, словно отгоняя наваждение, и резко рванул с места.

    ***

    Улица, на которой стоял театр, уже была загорожена с двух сторон грузовиком и патрульной машиной. Несмотря на поздний час, множество зевак повыскакивали из близлежащих домов, и четверо милиционеров, поставленных с обеих сторон ограждения, раздраженно отгоняли тех, кто пытался сунуться за машины. Прибыла и «скорая», но врачи стояли в стороне, их к пострадавшим не пускали.

    Начальник УВД подъехал почти одновременно с Клюкиным на своей машине, явно ошарашенный. Хотя преступность в городе держалась на вполне современном уровне, такого еще здесь не видывали.

    Несколько окон в театре были освещены, у входа тоже ярко светили фонари, и Клюкин увидел, что на тротуаре напротив входа лежат три человека. Судя по их неподвижности и позам, они были мертвы.

    – Что происходит? - спросил начальник УВД полковник Семенов у дежурного по городу майора Батищева.

    – Почти в полночь в театр вызвали опергруппу. Одна из актрис была найдена в гримерной с серьезной травмой головы. Туда выехал капитан Клюкин, и в его группе был и Руслан Саибов, оперуполномоченный. Потом Клюкин поехал к Калинину - были улики против него,- а Саибова оставил дежурить в гримерной. Экспертиза была закончена, Саибов там остался один. В театре был только сторож. А буквально пятнадцать минут назад позвонил один из жильцов и сообщил, что на улице стреляют и есть убитые. Мы подъехали, нас обстреляли из автомата. Стреляли из окна - вон то, темное, над входом. Это гримерная и есть?

    – Да,- подтвердил Клюкин.

    – Стрелял Саибов? - спросил полковник.

    – Точно утверждать нельзя, его не видно. Просто вроде и некому больше.

    – У него автомат был? - обратился полковник к Клюкину. Тот кивнул.

    – Магазин один?

    – Плюс запасной,- хмуро ответил капитан.

    – Черт! Надо из области вызвать подкрепление,- сказал полковник.- Батищев, давай. Нужен ОМОН и снайперы. Сами мы его не сможем взять, только людей угробим.

    – Там, в гримерной, есть телефон,- сказал Клюкин.- Разрешите с ним связаться? Я просто себе не верю. Ладно бы кто, но Саибов...

    – Это тот «божий одуванчик»? - саркастично спросил Семенов.

    – Ну,- сказал Клюкин.- Он даже с отпетыми, как с детьми, обращался.

    – Да уж. А может, это и не он. Сторож там кто?

    – Да старик, вполне безобидный,- сказал Клюкин.- Не исключено, что это кто-то третий. О, Эдик здесь, сейчас спросим.

    Режиссер театра подошел к ним быстрым шагом.

    – Что здесь такое? - изумленно спросил он.

    – Как она там? - нетерпеливо спросил Клюкин.

    – Жива, врачи говорят, что выкарабкается. Сотрясение мозга, но не очень сильное. Ты говорил с Гершензоном?

    – Нет, я сразу уехал к Сергею, ты же сам сказал...

    – Задержал его? Он здесь?

    – Там, в машине,- сказал Клюкин, кивая на «жигуленок».

    – Врачи сказали, что она, возможно, упала и ударилась об угол стола. Может, ее толкнули, но вроде не били.

    – Ладно, разберемся,- прервал его Клюкин.- Кто еще оставался в театре после того, как ты ушел?

    – Только милиционер твой и Захарыч, сторож. А что случилось-то?

    Не успел он договорить, как вдруг резко затрещала короткая очередь, в толпе с противоположной стороны раздались крики ужаса.

    – Гоните всех отсюда к... матери! - заорал полковник.- К стене прижмитесь! И давайте все посторонние катитесь отсюда к чертям собачьим! Что там? - крикнул он в сторону второго ограждения.

    – Ранили одного!

    – Отгоняйте всех к черту! Сами к стене! - Он повернулся к Клюкину: - Вытащи этого из машины, не дай Бог подстрелит и его.

    Клюкин подошел к «жигуленку», выпустил Сергея. Подумав, снял с него наручники.

    – Что там с Алиной? - спросил тот порывисто.

    – Вон поговори с Эдиком,- хмуро бросил Клюкин и зашел в подъезд соседнего дома вместе с одним из жильцов, предложившим ему воспользоваться его телефоном.

    – Эдик, как она? - спросил Сергей.

    – Да вроде нормально. Сотрясение, конечно, сильное. Ты... ее толкнул?

    – Да нет же, я ушел спокойно.

    – Я слышал, как она кричала. Кричала: «Сергей, не надо!» Ты извини, но я должен был сказать Леше. Он и поехал за тобой. А зеркало на экспертизу взяли.

    – Какое зеркало? А, там, в гримерной? При чем тут зеркало?

    – Думаешь, ни при чем? А Гершензон взял его снять отпечатки и вообще...

    – Ну и что, там есть мои отпечатки, я его трогал! Что из этого? Я там был, я же не идиот, чтобы отрицать...

    – Да погоди ты. Оно было странное, теплое.

    – Да, я заметил.

    – И Гершензон тоже, и я, и Илюха, когда нес. Гершензон сказал, что оно может быть радиоактивное, и унес в лабораторию.

    – Черт с ним. Илья где сейчас? На даче? Не знаешь?

    – Не знаю.

    – В больницу меня не пустят,- проговорил Сергей.

    – Она в реанимации, к ней все равно пока не пустят.

    – Надо у Илюхи спрятаться, обмозговать все.

    – Ты что, хочешь удрать? Тебя же привлекут...

    – Что, хочешь меня схватить и орать: «Держите убийцу!»? Я ее пальцем не тронул, клянусь!

    – А почему она кричала? - угрюмо спросил Эдик.

    – Не знаю. Призрак... если он сначала... и зеркало...

    – Что ты бормочешь?

    – Ладно, слушай, пока здесь суета, я смоюсь. Скажешь, что не видел, куда я делся. Скажи, что в больницу побежал. Да, так и скажи. Потом увидимся, объясню, если узнаю. Пока.

    ***

    Внимание всех милиционеров было приковано к окну, и Сергей отступил к стене, скользнул по ней до угла и, убедившись, что никто не заметил его маневра, завернул за угол и быстро зашагал по темной улице.

    В квартире, куда зашел Клюкин, не спали. Телефон стоял на тумбочке рядом с застеленной кроватью. Клюкин буркнул извинения и, вытащив блокнот, набрал номер.

    Руслана Саибова он знал не меньше года. За это время молодой милиционер успел прослыть самым большим оригиналом среди работников. Он был неизменно вежлив, всегда говорил ровным, тихим голосом, даже когда задержанные явно издевались над ним. От методов, практикуемых его коллегами, то есть избиения, запугивания, шантажа подозреваемых, он отказался напрочь. Может быть, поэтому служебная карьера, по общему мнению, ему не светила. Да и слишком не похож он был на типичного милиционера. Тем не менее товарищи уважали его за эрудицию и мужество. Он не боялся столкнуться с самыми опасными преступниками и был незаменим при бытовых конфликтах. Почему-то пьяницы, гоняющие жен с ножами в руках, утихомиривались, увидев Руслана. Как-то он поведал товарищам странную теорию о том, что мир спасет русская женщина, ее смирение и душевная красота. После этой «проповеди» его стали считать слегка чокнутым, но безобидным. Впрочем, повышение ему не грозило, в том числе и из-за этой странной теории.

    Вспомнив все это, Алексей подумал, что говорить с Русланом будет нелегко: видимо, он и впрямь свихнулся. А вдруг это не он? Но кто же тогда? Маньяк-убийца? После пяти или шести гудков трубку подняли.

    – Да, я слушаю,- раздался спокойный, тихий голос Руслана.

    – Руслан? Это я, Клюкин. Зачем ты это делаешь? Ты убиваешь невинных людей.

    – Невинных людей не бывает,- спокойно возразил Руслан.- Все виноваты. Нужно искоренить зло. Нужно, чтобы люди поняли, что все они в ответе. Их нужно пробудить. Поэтому я стреляю ночью. Я хочу, чтобы они пробудились и поняли, что они в ответе за все.

    – Ну хорошо, ты добился своего. Они пробудились. Наверно, хватит жертв. Достаточно и этого.

    – Нет. Нужно, чтобы собрались все. Весь город должен здесь собраться и решить, как жить дальше, определить, что должен делать каждый, чтобы искоренить зло.

    – Утром здесь соберется огромная толпа,- сказал Клюкин, не зная, что говорить дальше.- Давай подождем до утра.

    – Нет времени ждать. Мы долго ждали. И вот теперь они убили Алину. Потом они убьют еще кого-нибудь. Нельзя ждать.

    Возьмите всех ребят, товарищ капитан, пусть они идут по улицам и стреляют. Пусть все проснутся. Нужно шуметь до тех пор, пока все не проснутся. Нельзя ждать.

    Руслан положил трубку. Когда Клюкин вышел из подъезда, раздалась еще одна очередь, за ней прозвучал взрыв. Патрульная машина вспыхнула, и яркое пламя осветило улицу. Люди уже не кричали. Они смотрели на огонь молча, словно зачарованные.

    – Ну что? - нетерпеливо спросил полковник Алексея.- Это он?

    – Да. Бесполезно. У него крыша поехала. Говорит, надо пробудить людей на борьбу со злом и тому подобное.

    – Черт, говорил я, что этого придурка надо уволить! Теперь хрен его остановишь.

    – Я возьму автомат и попробую залезть на крышу!...- Клюкин махнул рукой на здание, стоявшее напротив театра.- С крыши, наверно, можно будет его снять.

    – Может, подождем лучше спецназ из области?...- неуверенно спросил полковник.

    – Черт его знает, что этому придурку взбредет в голову. Начнет палить по окнам. Не все же выскочили. А эвакуировать замучаемся. Я попробую.

    – Ладно, давай. Только «броник» возьми.

    Клюкин взял у одного из постовых автомат и бронежилет, обошел здание, стоявшее напротив театра. На торце его находилась пожарная лестница. Край ее был высоко, и Алексей попросил постовых подогнать машину. С ее крыши он перелез на лестницу и начал подниматься на крышу старого трехэтажного дома.

    Наверху было темно, и Клюкин подумал, что Руслан его не увидит. Но, сделав несколько шагов, он выругался про себя: идти бесшумно по этой крыше было невозможно. Когда он был уже вблизи выступа почти напротив окна гримерной, раздалась новая очередь. Алексей рухнул на крышу, но Руслан стрелял не в него. Раздался звон разбитых стекол и крики. Это было самое худшее, то, чего Клюкин боялся. Безумец начал стрелять по окнам квартир.

    Клюкин поднялся и подбежал к выступу, потом переполз к самому коньку крыши. Теперь он смог прицелиться, но в темном окне не было видно даже силуэта. Прозвучала еще одна очередь, и теперь он увидел стрелявшего. Медлить дальше было нельзя. Как только очередь стихла, Клюкин нажал на спуск. Предохранитель он перевел на стрельбу очередями и, слегка поводя стволом, выпустил весь рожок в темное окно гримерной.

    Когда он спустился, к нему подошел возбужденный полковник:

    – Ну что?

    – Да все, я думаю,- хмуро сказал Клюкин.- Я пойду посмотрю. Если он не убит, то уж точно ранен.

    – Я с вами,- сказал Саша, его напарник.

    – Ты следи за задержанным.

    – Товарищ капитан, он сбежал,- смущенно сказал Саша.

    – Тьфу! - только и смог ответить Клюкин.- Ну тогда пошли.

    Пройдя вдоль стены, они выбили стекло на запертой входной двери и вошли в фойе. Сторож лежал на полу в своей каморке, закрыв голову руками. Однако он был жив и, услышав шаги, поднял голову.

    – Вы...- хрипло сказал он.

    – Все нормально, старик. Свои,- ответил Клюкин. Поднявшись на второй этаж, они подошли к гримерной.

    Несколько секунд слушали у дверей. Внутри было тихо. К счастью, дверь открывалась вовнутрь, и ее легко было выбить. Клюкин оттолкнулся от противоположной стенки и, разогнавшись, ударил по двери ногой. Та распахнулась, и он ворвался внутрь, упал, перекатился, выставив вперед руку с пистолетом. Одновременно Саша, скрываясь за косяком, осветил комнату мощным фонариком.

    Руслан лежал неподвижно. Саша включил свет, и Клюкин увидел лужу крови, клочья человеческого тела. Саибов был мертв, и раны его были страшны.

    ***

    Сторожа театра после пережитых им потрясений - а он видел, как падали на улице люди, скошенные автоматной очередью,- отпустили домой. Власов решил остаться в театре, домой ему идти не хотелось, тем более что было уже два часа ночи. «Бессонница способствует творчеству»,- сказал он Клюкину, а тот в ответ мрачно заметил: «Надеюсь, тебя не потянет стрелять из окна, хорошо, что автомата у тебя нет». Вместо сторожа посадили милиционера, труп Саибова увезли, и в театре опять наступила таинственная ночная тишина.

    Власов не впервые ночевал в театре. Он и раньше оставался здесь на ночь, но никогда еще не чувствовал такого подъема. Кошмарная история со взбесившимся милиционером, казалось, не произвела на него никакого, во всяком случае отрицательного, впечатления.

    Он словно родился заново. Из рыхловатого, неуверенного в себе, мнительного, нерешительного субъекта, не умеющего не то что властвовать над людьми, но хотя бы четко доносить до них свои мысли и требовать исполнения, он превратился в лидера, полного творческих сил, сильного и властного. У него и раньше были интересные замыслы, но никогда не удавалось их воплотить из-за мягкости, нехватки воли, уступчивости. Теперь все будет иначе, понимал он. Вся жизнь станет другой. Избыток душевных и физических сил буквально распирал ему грудь, Власову казалось, что если он распахнет окно и выпрыгнет, то взлетит высоко вверх и будет парить над городом, как в детских снах.

    Скрипнувшая дверь не испугала его - теперь ничто не могло его напугать. И человек, вошедший в кабинет, скорее изумил режиссера своей внешностью. В длинном сером плаще и шляпе с широкими полями человек с тусклыми глазами и абсолютно бесцветной внешностью спокойно вошел в кабинет и остановился метрах в двух от Власова. Они оба молчали. Режиссер вглядывался в гостя, не торопясь задавать ему вопросы. И хотя ничего примечательного, а тем более инфернального в вошедшем человеке не было, у Власова было странное чувство нереальности происходящего. Но галлюцинациями он никогда не страдал, хотя перерождение его могло вызвать и такие явления. И все же рассудок победил, и режиссер задал вполне естественный вопрос:

    – Вы из милиции?

    – Нет,- ответил незнакомец голосом столь же бесцветным, как и его внешность. Или, можно сказать, тускло-серым голосом, подумал Власов.

    – А как же вы прошли?

    – Это не важно,- сказал гость.

    – Ну, в общем-то, может, и не важно,- несколько растерявшись, сказал Власов,- если не считать, что вход в театр охраняется. Если вы из органов, то лучше предъявить документы, чтобы не было, так сказать...

    – Я не из органов,- прервал его гость.- Мне нужна одна вещь, она принадлежит мне и сейчас должна быть здесь. Я имею в виду зеркало, которое вы нашли у озера.

    – А откуда вам известно, что мы его нашли, и как вы докажете, что это ваше зеркало?

    – И то и другое не имеет значения. Хотя если вас уж очень интересует, то вот ваша визитка, вы уронили ее на том самом месте, где было найдено зеркало. Это не совсем зеркало, это фактически прибор с очень сложным устройством, и его применение может быть опасным для тех, кто не знает, как с ним обращаться.

    – Я догадался, что это не простое зеркало, да и, кстати, когда его Илюха Булавин нес, так ему показалось, что оно какое-то слишком теплое,- пробормотал Власов и, почувствовав вдруг потребность кому-то сообщить о своем преображении, добавил: - Наверно, под его воздействием во мне и произошли такие странные изменения!

    – Сколько времени вы в него смотрели и что при этом говорили? - деловитым и холодным тоном спросил незнакомец.

    – Минут десять - пятнадцать. Я не помню, что говорил. Кажется, я цитировал «Макбета». А что, это имеет значение?

    – Да,- коротко ответил незнакомец.- Вы можете сказать, что изменилось в вас после этого?

    – Это как-то трудно объяснить,- улыбнулся Власов,- просто я стал другим человеком. Ну как будто переродился. Причем я стал таким, каким и хотел бы быть. Конечно, эти изменения должны подготовляться внутренне, а зеркало, видимо, какой-то стимулятор или катализатор, не знаю точного термина. Это и есть назначение этого прибора?

    – Не только это,- ответил ночной гость.- У него много функций.

    – Во всяком случае, если оно может так действовать, то это действительно волшебное зеркало,- сказал Власов.- Но вы чем-то смущены? Оно, это воздействие, вредно? Я просто знаю, что даром ничего не дается.

    – Да, это верно. Воздействие вредно. К сожалению, очень вредно. Вы были не один, когда его нашли, так ведь?

    – Да, с Илюшей, с Булавиным.

    – Он тоже пережил что-то подобное?

    – Нет, по-моему, но он только нес его, а потом вроде бы не имел с ним контактов. А что, это как радиация? - неуверенно спросил Власов.

    – Это хуже. Последствия радиации легко предсказать, оценив силу излучения и состояние иммунной системы организма,- задумчиво сказал гость.- А вот последствия от воздействия этого «зеркала» практически непредсказуемы.

    – Но я прекрасно себя чувствую,- возразил режиссер.

    – Да, это возможно. Я ведь говорю не только о последствиях лично для вас, но могут быть такие изменения, что они станут опасны для окружающих.

    – Это что-то заразное? - беспомощно спросил Власов, почувствовав вдруг во взгляде незнакомца нечто опасное для себя.

    – Нет, не совсем... Я имею в виду изменения вашей личности, они могут сделать вас непредсказуемым.

    – Психопатом?

    – Да, что-то в этом роде.

    – Говорят, что это расплата за гениальность, талантливость,- сказал Власов,- смешно, но я действительно почувствовал себя по-настоящему талантливым. За это надо платить, все правильно.

    – Да, но цена очень высока,- хмуро сказал незнакомец.

    – Ну что делать, я готов к этому. Я согласен. Вы хотите как-то следить за изменениями, и если я стану действительно опасен, то изолировать меня?

    Гость внимательно взглянул на него, но не ответил. После короткой паузы он спросил вдруг:

    – Так все же где оно, зеркало?

    – Его взяли органы, оно у эксперта, у Гершензона,- ответил Власов уже машинально, думая про себя о том, что же именно его ждет в качестве расплаты за прорезавшийся дар Божий.

    – А где этот Гершензон живет?

    – Да он в лабораторию зеркало отнес, и сам сейчас там же, наверно. Он, говорят, любит по ночам работать. Это на улице Пушкина, первый дом. Да вы знаете, наверно? Или вы приезжий? Да, кстати, откуда оно появилось, это зеркало? Если не секрет?

    – Это не имеет значения,- хмуро сказал незнакомец. Казалось, его что-то угнетает, необходимость сказать или сделать нечто неприятное.

    И у Власова вдруг появилось смутное подозрение, быстро нарастающее и переходящее в уверенность. Он не решался спросить гостя, поражаясь тому, что обретенная им уверенности исчезла почему-то. Незнакомец заговорил сам:

    – Дело в том, что мне придется обезопасить вас... я имею в виду ваш город, а может, страну или даже всю планету.

    – Вы хотите убить меня? - Власов наконец понял, чем так угнетен гость: и вправду нелегко убить человека, с которым только что вел мирную беседу.

    – Мне придется это сделать. Для вашего же блага. Это мгновенно и безболезненно.

    – Есть чем утешаться,- саркастично сказал Власов. Несколько секунд он размышлял, не сумасшедший ли перед ним и не стоит ли огреть его чем-нибудь и вызвать милицию. Но эти мысли не воплотились в действие. В руке незнакомца появилось что-то вроде светящегося длинного жезла, и он незамедлительно прикоснулся им к шее режиссера. Власов успел увидеть вспышку перед глазами, но боли от своего падения на пол он уже не ощутил. Незнакомец задержался у лежавшего тела еще на пару минут, водя над ним жезлом, причем свечение жезла менялось от тусклого до ослепительно яркого, потом снова угасало. Наконец он, достигнув, видимо, желаемого результата, выпрямился. Жезл исчез, серый человек подошел к столу, где лежала записная книжка. Власов до своего преображения был довольно педантичен и аккуратно записывал адреса и телефоны знакомых. Серый человек сунул книжку в карман плаща и вышел из кабинета. Он прошел мимо лежавшего без сознания, оглушенного им милиционера и, выйдя из театра, направился на улицу Пушкина, в лабораторию Гершензона.

    ***

    Начальник УВД полковник Семенов, невысокий лысоватый и спокойный человек, вполне устраивал Клюкина как руководитель, хотя они иногда и ссорились. Но Семенов прекрасно знал, что на капитана можно положиться: надежен, смел и честен. Не так уж много было милиционеров, не желающих продаваться. Конечно, ни тот ни другой святыми не были, у обоих имелись семьи, интересы, но барьер, отделявший их от падения, оказался довольно высок, и местной мафии еще не удалось его снести.

    – Кроме этого Саибова, еще есть у нас придурки? - спросил Семенов, когда они вышли из театра.

    – А где их нет? - огрызнулся Клюкин. - Ну и какого черта его держали?!

    – Нормальных не хватает, вот и держали,- буркнул Клюкин,- некоторые его в пример приводили.

    Намек этот был камешком в огород Семенова - тот действительно как-то сказал, что именно таким, неизменно аккуратным и вежливым, должен быть настоящий страж порядка. И это вывело полковника из себя.

    – Я!...- заорал он, запнулся, потом сказал уже тихо: - Я говорил об аккуратности, а не о психопатах с автоматами!

    – He я его на работу брал! - взорвался Клюкин.

    – А кто рекомендовал?!

    – Не знаю!

    – Вышвырнуть надо половину состава к чертовой матери! Клюкин замолчал. Он знал, что через минуту полковник успокоится. Так и случилось.

    – Кто у него? - угрюмо спросил полковник, доставая сигарету и протягивая пачку Клюкину. Они закурили.

    – Мать и сестра, она вроде учится. Мать на пенсии.

    – Кормилец,- с досадой сказал полковник. Клюкин понимал, о чем тот думает сейчас.

    – Ну и что теперь делать? Героически погиб при исполнении?...

    – Не получится,- хмуро сказал Клюкин.- Он же гражданских пришил.

    – Еще журналист твой! Сбежал он, что ли?

    – Да. Поймаем.

    – Так он и вправду Алину?...

    – Черт его знает, там своя история. Разберемся. Далеко не убежит. Так что будем делать с Саибовым?

    – Что-что... Я теперь и пенсию его семье не смогу оформить. Не скажешь же, что профессиональное заболевание. Засмеют, блин. Да какой там смех, когда он троих грохнул ни за хрен собачий!

    Полковник покрутил головой. В такую сложную ситуацию он еще не попадал ни разу.

    – Ну что, надо ехать к нему,- полувопросительно сказал он, и Клюкин поморщился: ехать вообще-то положено было ему самому как старшему группы, в которую входил и Саибов. Но после того, как он всадил в парня десятка два пуль, видеться с его близкими совсем не хотелось.

    – Ладно, давай вместе съездим,- сказал полковник, прекрасно понимая, о чем думает его подчиненный.- Поехали, чего откладывать. Правда, уже третий час. Придется будить, все равно раззвонят еще быстрее, чем доедем.

    Они сели в машину и спустя минут десять остановились у дома, где жил убитый. Несмотря на то, что была глубокая ночь, звонить долго не пришлось - дверь открыли почти сразу. Старая седая женщина в халате обвела их испуганным взглядом и тихо спросила:

    – С Русланом что-нибудь?

    Семенов наклонил голову. Женщина молча посторонилась, пуская их в прихожую. Из комнаты вышла девушка лет восемнадцати, поздоровалась и подошла к матери поближе.

    – Сожалею, но он погиб,- сказал полковник.

    Мать всхлипнула и оперлась рукой о стену. Отвернувшись, она прижала другую руку к лицу.

    – Как? - рыдающим голосом спросила она. Полковник взглянул на Клюкина, и тот, собравшись с силами, произнес:

    – Была перестрелка... Его убили. Так случилось, что у него что-то произошло... какое-то затмение будто... он начал стрелять в прохожих...

    – Что? - переспросила мать, не веря своим ушам.- Руслан... В прохожих?...

    – Да, так получилось,- угрюмо подтвердил Клюкин.- У него... его сильно потрясла... потрясло преступление, покушение на одну женщину.

    – Случайно, не на актрису? - внезапно резким и насмешливым даже тоном спросила сестра Руслана.

    Клюкин взглянул на нее с изумлением: этот тон был совершенно неуместен, неприемлем в такой ситуации, но все же ответил:

    – Да, на актрису.

    – Понятно,- сказала девушка.

    – Вы лжете все!! - вдруг завопила старуха, и оба милиционера вздрогнули. На них смотрело перекошенное от ярости лицо.- Вы сами его убили! Он был в сто раз лучше вас! Вы продажные твари! Сами убили! Он вам мешал!

    – Мама, успокойся.- Девушка обхватила старуху за плечи, та уже сникла, в этих безумных воплях выплеснув остаток жизненных сил.

    Девушка увела ее в комнату, Клюкин и Семенов остались стоять в прихожей, не глядя друг на друга. Спустя полминуты девушка вновь вышла.

    – И кто же его застрелил? - спросила она все тем же неуместно-насмешливым тоном.

    – Я,- тихо и твердо сказал Клюкин.

    Девушка взглянула ему в глаза, и капитану пришлось это выдержать. Семенов ему не завидовал.

    – Уходите,- равнодушно сказала сестра Руслана.

    Они вышли, разом потянулись за сигаретами. Закурив, начали медленно спускаться по лестнице.

    Дача Ильи Булавина была всего в пяти километрах от города, и он обычно предпочитал летом жить там, оставив квартиру жене и дочери. Нельзя сказать, чтобы он не любил их, но с каждым годом общение с ними доставляло ему все меньше удовольствия, и он предпочитал проводить свои творческие изыскания в области драматургии и живописи в одиночестве. В этот вечер он сидел за пишущей машинкой и заканчивал пьесу - сказку, которую давно просил написать для местного театра Власов. Сам режиссер, наверно, уже забыл о своей просьбе,- во всяком случае, на рыбалке неделю назад они об этом не говорили, но именно после этой рыбалки Илье вдруг пришла в голову интересная идея, и теперь он с лихорадочной быстротой и упоением отстукивал страницу за страницей, улыбаясь от удовольствия. Он даже не заметил, как наступила ночь, и хотя утром ему предстояло идти на работу, он остался сидеть за машинкой, подбадривая себя крепким чаем. И было уже далеко за полночь, когда скрипнула калитка и раздался стук в дверь.

    Воров Илья не слишком боялся - мужчина он был крепкий, да и тащить с дачи было практически нечего. Конечно, как и во всяком дачном местечке, тут имелись подростки, любившие пошататься по ночам, ограбить чью-то дачу, но они, как правило, не связывались с хозяевами, предпочитая выбирать пустые дома. У Ильи горел свет, и к тому же, рассудил он, воры вряд ли станут стучать - ведь он может спросить, кто за дверью. Он так и сделал и не очень удивился, узнав голос Сергея. Тот не любил приходить к нему в гости, когда Илья был в городе, но частенько забегал на дачу. Правда, не в такое позднее время. Илья открыл дверь.

    – Привет! - сказал Калинин.- Не помешаю? Ты один?

    – Да, заходи.

    Они прошли в комнату, Илья указал на стул и, сунув кипятильник в банку, включил его в розетку.

    – Ты что это такой взъерошенный? Да еще в два часа ночи? Приключения?

    – Удрал от ментов,- сказал Сергей насмешливым резким голосом.- В частности, от Леши.

    – Так. Доигрался, писака. Наверно, что-нибудь не то накалякал?

    – Да нет. Слушай, ты не в курсе? А, хотя откуда тебе знать, Си-эн-эн у нас пока нет. Короче говоря, Алина в больнице, у нее тяжелые травмы, а мы с ней расстались как раз в театре, и сейчас на меня это вешают.

    – Стоп. Что значит - тяжелая травма?

    – Ну не знаю, по голове ее ударили, кажется.

    – Ты был у нее? Она в больнице?

    – Да нет же, я говорю, сам об этом узнал, когда пришли меня брать менты. В общем, слушай, происходит что-то... Черт, что это у тебя?

    Взгляд его упал на рукопись - два ее экземпляра были разложены на столе, и Сергей взял первый лист с заголовком.

    – Это пьеса,- сказал удивленно Булавин,- Так кто это сделал? Почему тебя подозревают?

    – Не знаю, кто это сделал. Эдик, похоже, спятил, у него какое-то творческое озарение, он там весь театр на уши поставил и, кажется, увел у меня Алину. Ты тут тоже что-то творишь. А еще ко мне в гости заходил призрак. И милиционер взбесился.

    – А ты сам-то не это?...- Илья притронулся ко лбу, потом достал из шкафа маленькую стограммовую бутылочку коньяку, откупорил, вылил в чашку и дал Сергею.

    – На, хлопни, а то у тебя мысли скачут и хрен что поймешь.

    – От таких событий и спятить недолго.- Сергей залпом проглотил коньяк, зажевал его печеньем.- В общем, что-то странное происходит. Сначала я поссорился с Алиной. Вернее, мы даже не ругались, а просто расстались. Я из театра ушел один. Дома ко мне завалилось какое-то привидение с белой харей, будто мукой обсыпанной. Оно через балкон вошло. Учти, что я не пьяный, горячками не страдал и вообще в мистику не верю. В общем, «гость» разбил стекло и вошел. Я от него удрал, выскочил на улицу, а там меня скрутил Клюкин и сказал, что меня подозревают в том, что я расправился с Алиной. Мы поехали в ментовку, но тут из театра сообщили, что мент, который там остался дежурить, начал палить в прохожих из автомата. Мы туда рванули. Там была суматоха, Эдик тоже прибежал. Короче, я под шумок смылся оттуда.

    Сергей потер лоб, потом внезапно спросил:

    – Вот что, слушай, почему эта пьеса называется «Зеркало чародея»?

    – Если бы я ставил тебе диагноз,- ухмыльнулся Илья,- я бы написал: «отсутствие логической последовательности в изложении фактов».

    – Илья, мне не до смеха, Алина в больнице...

    – Прости, я понимаю. Но постарайся взять себя в руки. При чем тут призрак с белой мордой и зеркало? Хотя...

    – Что?

    – Мне эта идея с пьесой о зеркале пришла в голову, пока я его нес в театр. Тут у меня тоже есть зеркало, оно меняет людей.

    – Ну вот видишь. Я бы сам не догадался, но Эдик мне тоже что-то бормотал о зеркале. Слушай, давай я быстренько почитаю хотя бы начало - мне нужно собраться с мыслями. Все кажется, что вот-вот озарит - и все станет на свои места. Может быть, поможет твоя пьеса.

    – Ну, читай.

    – Что-то надо делать, но я не знаю что. Я пробегу глазами, ты пока тоже покумекай, ладно?

    – Ладно,- согласился Илья и, вздохнув, начал заваривать себе очередную порцию крепкого чая.



    продолжение >>
    Ильдар Абдульманов, Абдульманов Ильдар Хусаинович
    теги: Абдульманов Ильдар Хусаинович, Фантастический боевик, Роман И.Абдульманова «Царь Мира» — сказка наших дней, и в соответствии с духом времени счастливого конца читатель в ней не найдет. Обыкновенный человек, внезапно овладевший сверхъестественными способностями, становится не созидателем, а разрушителем. Осознание того, что само его существование несет угрозу всему миру, не останавливает главного героя повествования Власова. Он продолжает стремиться к неограниченному могуществу и на своем пути шантажа и насилия губит и отравляет души тех, кто был рядом, оставляя за бортом своей жизни те светлые чувства, которые свойственны каждому нормальному человеку. Прозрение же и раскаяние наступают слишком поздно… Власов становится заложником ситуации и не в силах спастись от преследования таинственных космических пришельцев, охотящихся за мультинвертором — волшебным зеркалом — источником сверхъестественных возможностей и всех напастей

      © Ильдар Абдульманов, 2010 г.
      © Источник: Флибуста






    ← назад   ↑ наверх